Глава 13
Старый человек не умирает. Он ждёт удобного момента.
Всё началось с очереди.
Не с чего-то важного, не с события которое имело бы право запустить то что случилось — просто очередь в приёмном пункте на Dean Martin Drive, пятница, народу больше чем обычно, кто-то занял место Соколова — то место у весов где он обычно вставал, справа, ближе к стене, откуда удобнее видно весы и можно сразу сказать цену если Lupe отвлеклась — и этот кто-то был молодой мужчина лет тридцати, крепкий, с двумя большими пакетами, который встал туда без очереди, просто встал и стоял как будто так и было, и Соколов увидел это и почувствовал как в груди что-то сжалось — не от несправедливости даже, а от чего-то более старого и более неприятного, от того узнаваемого раздражения которое он знал ещё из корпоративной жизни, когда кто-то нарушал правила которые все остальные соблюдали и при этом смотрел с таким видом как будто правила не для него.
Стой в очереди. Это элементарно. Это базово. Это не требует объяснений.
Он встал сзади и ждал и раздражение не уходило, оно накапливалось тихо, как накапливается вода в закрытом пространстве — медленно, незаметно, пока не некуда больше, и он стоял и думал про то что провёл здесь уже почти три недели и выучил правила этой маленькой экосистемы, кто где стоит, кто как собирает, у кого какой маршрут, и что эти правила существуют именно потому что без них всё рассыпается, и что человек который их не соблюдает — не потому что не знает, а потому что считает что ему можно — это проблема, это системная проблема, это надо решать.
Lupe взвесила пакеты мужчины, отсчитала деньги, он ушёл. Соколов подошёл к весам.
— Долго сегодня, — сказал он.
— Пятница, — сказала Lupe, — всегда так в пятницу.
Она взвесила его банки — девять восемьдесят, хуже чем обычно, дождь в среду смыл часть запасов и он не успел восстановить маршрут — и он взял деньги и отошёл и стоял у стены и смотрел на девять восемьдесят в ладони и думал что это меньше чем нужно и что маршрут надо перестраивать и что день только начался но уже идёт не так.
Мелкий факт. Совершенно незначительный в масштабе всего.
Но что-то в нём уже шло не так с утра — с той ночи, с плача который был не его, с тетради под подушкой, с вопроса который он оставил открытым и который лежал внутри незакрытым и давил — и девять восемьдесят вместо одиннадцати с копейками было последним маленьким фактом который лёг на всё остальное.
✦
На Strip он встретил Тайлера.
Тайлер стоял у входа в Walgreens и разговаривал с кем-то по телефону — громко, с жестами, явно не соглашался с тем что ему говорили — и увидел Соколова и кивнул и продолжил разговор, и Соколов остановился рядом и ждал, и Тайлер закончил и убрал телефон и сказал что социальный работник опять перенёс встречу, третий раз, и что он уже три месяца пытается получить направление в программу временного жилья и каждый раз что-то не то — то документы не те, то встреча перенесена, то в системе нет его записи хотя он точно регистрировался.
Соколов слушал это и чувствовал как раздражение которое началось в очереди у весов приобретает новый объект — не Тайлера, не социального работника, а саму систему, её устройство, её логику которая выглядит как помощь но работает как лабиринт, где каждый поворот ведёт к следующему документу и следующей встрече которую перенесут, и что человек который попал в этот лабиринт без навыка ориентироваться в бюрократических структурах просто ходит по кругу, потому что лабиринт не враждебен — он просто равнодушен, что хуже.
— Какая программа? — спросил Соколов.
— SSVF, — сказал Тайлер, — это для ветеранов, я служил два года, имею право, но у них там очередь и координатор меняется каждые три месяца и каждый раз надо объяснять заново с нуля.
— Ты приходил лично?
— Три раза. Один раз офис был закрыт в рабочее время, один раз координатор был на выезде, один раз я просидел два часа и мне сказали что моё дело в другом офисе.
Это не система. Это имитация системы. В Газпроме за такое я бы уволил отдел.
Мысль пришла до того как он успел её остановить — чистая, корпоративная, с интонацией человека который привык что его решения исполняются, и она была такой неуместной здесь, на тротуаре Strip рядом с парнем у которого три месяца уходит папка с правом на жильё между офисами — что Соколов почувствовал как раздражение переходит в другое, более острое и менее управляемое.
Он взял телефон.
— Номер координатора у тебя есть?
— Есть, но он не отвечает.
— Дай.
Тайлер дал номер с некоторым удивлением — наверное потому что никто раньше не спрашивал так, как спрашивают когда собираются что-то делать, а не просто сочувственно кивать. Соколов набрал. Гудки. Голосовая почта. Он оставил сообщение — коротко, чётко, имя Тайлера, номер дела, три несостоявшихся встречи, просьба перезвонить сегодня, не на следующей неделе.
Он убрал телефон и сказал Тайлеру что если не перезвонят до вечера — они едут в офис вместе, лично, и будут там до тех пор пока кто-нибудь не откроет папку и не сделает следующий шаг.
Тайлер смотрел на него с тем выражением с каким смотрят на что-то неожиданное.
— Ты так умеешь? — спросил он.
— Умею, — сказал Соколов.
✦
Координатор не перезвонил.
Они поехали в офис — не на машине, на автобусе, двадцать минут на 202-м маршруте, Соколов сидел у окна и смотрел как Strip уходит назад и появляются кварталы которых туристы не видят, одноэтажные, с пыльными газонами и знаками у дорог которые выцвели от солнца — и думал про то что надо сказать и как, потому что разговор с бюрократической структурой это отдельное искусство, он знал это из двадцати лет корпоративной жизни, надо говорить уверенно но не агрессивно, ссылаться на конкретные нормы и сроки, не давать уводить разговор в сторону, держать фокус на конкретном результате который нужен здесь и сейчас.
Офис находился в торговом центре между прачечной и магазином мобильных телефонов — небольшая дверь, вывеска, внутри стойка, несколько стульев, женщина лет сорока пяти за компьютером которая подняла глаза когда они вошли с таким выражением которое Соколов знал — выражение человека у которого слишком много работы и слишком мало ресурсов и который уже заранее знает что следующий разговор будет трудным.
— Мы по делу Тайлера Брукса, — сказал Соколов, — SSVF, регистрация три месяца назад, три несостоявшихся встречи.
— Координатор сейчас на выезде, — сказала женщина, — запишитесь на следующую—
— Мы записывались, — сказал Соколов, — три раза. Я хочу поговорить с кем-то кто может открыть папку прямо сейчас.
Женщина посмотрела на него. Потом на Тайлера. Потом снова на Соколова — внимательнее, с той оценкой которую делают за секунду: кто это, насколько серьёзно, стоит ли вступать.
— Вы родственник?
— Нет.
— Тогда я не могу—
— Я понимаю про конфиденциальность, — сказал Соколов, и его голос был ровным, таким ровным каким он умел делать голос когда хотел чтобы человек напротив почувствовал что ровность — это не вежливость, а последнее предупреждение перед тем как перестать быть вежливым, — поэтому я прошу вас поговорить с господином Бруксом напрямую, он совершеннолетний, он может отвечать на вопросы, и он стоит прямо здесь. Мне нужно только чтобы кто-то открыл его папку и сказал что с ней не так.
Пауза.
Женщина что-то напечатала, подождала, напечатала ещё.
— Папка в системе, — сказала она наконец, с интонацией человека который удивлён этим фактом, — но там отметка что требуется дополнительный документ, DD-214, это справка о прохождении службы—
— У меня есть, — сказал Тайлер немедленно, — она в рюкзаке, я везде с ней хожу на всякий случай.
Соколов смотрел как Тайлер достаёт папку, как женщина принимает документ, как её пальцы двигаются по клавиатуре, и чувствовал одновременно удовлетворение — система дала трещину, она работает если надавить правильно — и что-то ещё, менее приятное, что-то про то что Тайлер три месяца ходил по кругу из-за одной справки которая всё время была у него в рюкзаке, и что это не злой умысел и не саботаж, просто никто не додумался спросить «что именно нужно дополнительно», и что таких Тайлеров здесь сотни и у каждого своя справка которую никто не догадался попросить.
✦
На обратном пути в автобусе Тайлер сказал спасибо — несколько раз, с таким чувством с каким говорят когда благодарность больше чем слово, — и Соколов принял это и отвернулся к окну и смотрел как торговые центры снова сменяются Strip, как появляется неон, как первые туристы с чемоданами идут по тротуару, и думал что надо было сделать это три недели назад, что если бы он с самого начала думал про Тайлера как про задачу а не как про фон — но это была мысль которая вела в никуда, потому что три недели назад он учился варить овсянку на спиртовке и считать банки на маршруте и это тоже было необходимо.
Он думал что вернётся в туннель и расскажет Деррику и будет нормальный вечер, может Люсия придёт со своим складным столиком, может Антуан послушает джаз — и тут автобус остановился на светофоре рядом с казино и Соколов увидел в окне группу мужчин в деловых костюмах, человек шесть, явно после конференции или встречи, они стояли у входа в казино и один из них — высокий, в сером, с телефоном у уха — жестикулировал и говорил что-то с таким видом с каким говорят когда решают важное и привыкли что их слушают, и в этом жесте, в этой позе, в этом телефоне у уха было что-то настолько знакомое и настолько далёкое одновременно что у Соколова перехватило дыхание.
Это был он. Три месяца назад. На любом из трёхсот совещаний. С телефоном у уха и с уверенностью что то что он решает — важно и что мир устроен правильно и что он в нём на правильном месте.
Я скучаю.
Мысль была такой неожиданной и такой некстати и такой настоящей что он не смог её остановить или переформулировать или спрятать за что-нибудь другое — он просто скучал, по Петербургу, по Катерине, по своему кожаному дивану который пах кожей и пылью, по Даниле который звонил по воскресеньям и рассказывал про игры пока Соколов читал отчёты, по утреннему кофе в правильной кружке в правильной квартире в правильном городе, по всему что было до того как зажёгся зелёный у Петропавловки.
Светофор переключился. Автобус тронулся. Мужчина в сером пиджаке исчез за стеклом.
Соколов сидел и не двигался и Тайлер рядом что-то говорил про следующую встречу с координатором, про даты, про то что надо взять ещё один документ на всякий случай, и Соколов слышал слова но не слышал их, потому что внутри было что-то громкое и некрасивое — не плач как ночью, что-то злее, что-то с зубами, старая злость человека который привык контролировать обстоятельства и которому обстоятельства показали что он ничего не контролирует, никогда не контролировал, просто думал что контролирует.
Я не хочу быть здесь. Я хочу домой. Это не моя жизнь и это не мой туннель и это не мои слёзы ночью и не мои банки на маршруте и не мой сын на фотографии.
Мысль была нечестной и он знал что нечестной — потому что Джейкоб уже немного его, и Деррик немного его, и Мэй с ёлочной игрушкой немного его, и тетрадь с двумя строчками по-русски и по-английски точно его — но злость не интересовалась честностью, злость была старая и голодная и хотела простого: вернуть всё как было, немедленно, без переговоров.
✦
В туннель он вернулся молча и сел в своей нише и не разговаривал, и Деррик посмотрел на него один раз и не стал спрашивать, и это было правильно, потому что если бы спросил — Соколов не знал что ответил бы, может ничего, может что-то неправильное, что-то из той злости которая сидела в груди и не уходила.
Он достал нож. Раскрыл. Смотрел на лезвие — чистое, острое, с тем же масляным блеском, кто-то следил за ним регулярно, Ry следил, этот нож был важным, он это знал с первого дня — и думал про отца который сказал «держи курс, когда всё отберут — нож останется». Думал про то что значит держать курс когда не знаешь куда курс, когда курс это туннель под Лас-Вегасом и маршрут сбора банок и чужой сын которому ты позвонил и который сказал просто так.
Думал про то что он соскучился. Что это нормально. Что нормально скучать по своей жизни которой больше нет. Что злость на это тоже нормальная — она не отменяет Деррика и Мэй и Тайлера с его DD-214, она просто существует рядом, некрасивая, и с ней надо как-то жить, как живут с больным зубом который нельзя вылечить — не думать о нём постоянно, но и не притворяться что его нет.
Он закрыл нож.
Деррик сидел напротив и смотрел в свою сторону, и было слышно как где-то в туннеле Мэй переставляет сумки — методично, как всегда, сумки были её якорем, их перестановка означала что всё более или менее нормально — и Антуан в своей нише что-то тихо напевал, без мелодии почти, просто звук, и этот звук был неожиданно хорошим в тишине после злого автобуса и серого пиджака у казино.
— Деррик, — сказал Соколов.
— М.
— Я сегодня скучал по дому.
Деррик помолчал. Повернулся к нему.
— И что?
— Ничего, — сказал Соколов, — просто скучал.
Деррик кивнул — тем кивком которым кивают когда человек сказал что-то настоящее и это надо принять а не комментировать.
— Это нормально, — сказал он. — Я тоже скучаю. Каждый день.
— По Детройту?
— По жене. По тому как она пела когда готовила. По тому что я этого терпеть не мог тогда.
Они помолчали. Антуан напевал. Мэй переставляла сумки. Туннель гудел своим обычным гулом.
Злость не ушла — Соколов не ждал что уйдёт, злость такого рода не уходит от одного разговора, она уходит медленно, слоями, как уходит из тела холод когда долго греешься — но она стала чуть меньше, или чуть понятнее, или просто появилось место рядом с ней для чего-то ещё: для Деррика который скучает по тому как жена пела и как он терпеть не мог этого тогда, для Антуана который напевает без мелодии, для тетради под курткой, для Джейкоба который сказал просто так.
Просто так.
Соколов сидел в туннеле со злостью и тоской по дому и с девятью восемьюдесятью в кармане и с ножом который закрыл и убрал и с пониманием что завтра надо перестраивать маршрут потому что дождь смыл запасы с западного участка, и всё это было правдой одновременно, и ни одна часть не отменяла другую, и он сидел с этим и не пытался выстроить это в систему или найти в этом смысл или решить это как задачу.
Просто сидел.
Это, наверное, и было — держать курс.