Глава 17
→ Арка третья: двадцать один день. Эван Прайс. И Ry — всё ближе.
Города знают правду о себе. Они прячут её под землёй.
Лас-Вегас в апреле пахнет озоном и горячим асфальтом и ещё чем-то сладким, химическим, что выдувают кондиционеры казино на улицу круглые сутки — смесь дешёвых духов, игорного воздуха, рециркулированного счастья. На Strip в одиннадцать утра солнце уже режет без предупреждения: белое, пустынное, то солнце которое не греет а давит, плющит тени до узких полосок под ногами. Туристы щурятся и тянутся к телефонам — Bellagio в кадре, Paris в кадре, пальма в кадре, мусорный бак нечаянно в кадре, удалить, снять заново. Фонтаны работают. Флаги на Caesars Palace хлопают в горячем воздухе с достоинством людей которые знают что их снимают.
Под этим всем — бетон.
Два метра вниз от асфальта, под трубами и кабелями и корнями мёртвых газонных пальм — начинается другой город. Он не называется. У него нет вывески. Он строился в девяностых для воды — для ливневых потоков которые раз в несколько лет сходят с гор Спринг-Вэлли и несутся через долину, — и вода им пользуется по назначению несколько дней в году. Остальное время он пустой.
Был пустой.
Теперь — нет.
* * *
Решётка в бордюре на пересечении Тропикана и Кенсингтон-роуд выглядит как решётка в бордюре. Серый металл, прутья в ладонь толщиной, просветы между ними достаточные чтобы туда проходил дождь и мусор и тонкий полоска уличного света. Если смотреть сквозь неё — темнота. Если смотреть внимательнее — темнота в которой что-то есть.
Запах идёт раньше чем глаза привыкают.
Он идёт снизу, через решётку, тёплый несмотря на то что там внизу должно быть прохладно, — составной запах из нескольких слоёв которые человек с улицы разбирает не сразу: сначала сырость, потом аммиак, потом что-то сладковатое и тяжёлое что нос отказывается классифицировать, и только потом, если не уйти, — человеческое. Запах людей которые живут без вентиляции и проточной воды и смены белья. Не грязи — именно людей, концентрированный, плотный, живой.
Внизу кто-то кашляет.
Долго, в несколько приступов, с тем влажным глубоким звуком который бывает когда человек кашляет так давно что уже не замечает что кашляет.
Потом тишина.
Потом — капель.
* * *
Туннель идёт на запад от решётки метров на триста, потом поворачивает и разветвляется — главный рукав продолжается к Фламинго-роуд, боковые уходят под парковки казино и под торговый центр и под что-то что когда-то было гостиницей а теперь перестраивается и огорожено зелёным забором. В главном рукаве три метра ширины и примерно столько же высоты — можно идти не пригибаясь если ты не выше метра девяносто и если не смотреть на потолок где в нескольких местах бетон пошёл трещинами и из трещин тянутся ржавые прутья арматуры как пальцы.
В первые двадцать метров от входа темно и пусто — здесь не живут, здесь слишком близко к решётке и слишком виден снаружи тот кто войдёт. Потом начинаются следы: смятая бутылка из-под воды, целлофан, ком газет разбухших от влаги до состояния папье-маше. Потом первая ниша слева — в ней кто-то был, давно: остался след от матраса на бетоне, тёмный прямоугольник, и смятая алюминиевая кружка с выгоревшим логотипом какого-то фестиваля.
Дальше живут.
Это видно по тому как пространство меняется — не внешне, внешне всё тот же серый бетон и трубы, — а по тому что в нём есть порядок. Чей-то порядок, чужой и понятный одновременно: здесь поставлена плоская картонная коробка как стол, на ней пластиковый стакан с зубной щёткой и маленькое зеркало прислонено к трубе; здесь на гвоздике вбитом в трещину висит куртка, аккуратно, не брошена — повешена; здесь у стены стоят три пары обуви в ряд, разного размера, носками вперёд.
Три пары обуви.
Три человека.
Или — были три человека.
* * *
Он лежал у левой стены метрах в сорока от поворота.
Не тот кто кашлял — тот кашлял дальше, его было слышно но не видно. Этот лежал тихо, очень тихо, на боку, лицом к стене, одна рука под головой как подушка другая вдоль тела. Молодой — лет двадцать пять, может меньше, джинсы и серая толстовка с чужого плеча, капюшон надвинут. Кожа на открытой части шеи белее чем должна быть даже в темноте.
Рядом с его вытянутой рукой на бетоне — шприц. И ещё один. И маленький целлофановый пакет, пустой, скрученный.
Он не двигался.
Грудная клетка — не поднималась.
Две минуты.
Пять.
Не поднималась.
* * *
Деррик нашёл его около шести утра когда шёл к выходу за водой.
Он не закричал и не побежал — он встал у стены напротив и долго смотрел, проверяя, и потом опустился на колени и приложил пальцы к шее мальчика и подержал тридцать секунд и встал и пошёл обратно. Не бегом. Ровным шагом человека которому уже ничем не помочь бегом.
Соколов проснулся от того что Деррик встал над ним и молчал.
Молчание было конкретным. Не вопросительным — сообщающим.
— Кто, — спросил Соколов, не «что случилось», сразу «кто».
— Новый. Пришёл три дня назад. Мы не знали как его зовут.
Соколов сел. Потёр лицо руками — чужими руками, руками которые каждое утро напоминали ему что он здесь не случайно и не навсегда. Встал.
— Покажи.
Они прошли молча. Мэй не спала — сидела у своей стены и смотрела на них когда они проходили мимо, и ничего не спросила, потому что уже всё поняла, или потому что уже видела такое и знала что вопросы сейчас лишние.
Соколов стоял над мальчиком в серой толстовке и смотрел на него, и в голове не было никакой рабочей мысли, никакого анализа, никакой таблицы — просто молодой мёртвый человек на бетоне и два шприца рядом и утро за решётками над головой, и там наверху уже гудел город, уже ехали машины по Тропикана, уже где-то запускали фонтаны.
— Надо звонить, — сказал Соколов.
— Знаю.
— Придут. Посмотрят. Может будет sweep.
— Знаю, — сказал Деррик. — Звони.
* * *
Полиция приехала через двадцать минут. Двое в форме, молодые, с таким выражением которое Соколов за два месяца здесь выучил — не жестоким, не равнодушным, точнее: профессионально нейтральным, выражением людей которые видят это не первый и не десятый раз и которые научились работать с этим не потому что им не больно, а потому что иначе нельзя работать.
Они огородили место. Записали. Один разговаривал по рации. Второй — высокий, с рыжеватой щетиной — подошёл к Деррику:
— Вы нашли?
— Я.
— Имя знаете?
— Нет. Пришёл три дня назад.
— Что-нибудь при нём видели?
— Шприцы. Пакет.
Полицейский записал. Посмотрел на Соколова — внимательно, не подозрительно, оценивающе, как смотрят на человека которого нужно сразу понять в общих чертах.
— Вы здесь живёте?
— Да, — сказал Соколов.
— Давно?
— Два месяца.
— Видели его раньше сегодняшней ночи?
— Видел. Три дня. Он не разговаривал.
Полицейский кивнул. Записал. Отошёл.
Соколов смотрел как они работают — методично, без спешки, с тем деловым уважением к процедуре которое бывает когда процедура и есть единственное что остаётся сделать для человека у которого уже нет имени в их базе данных. Мальчика в серой толстовке накрыли. Появилась ещё одна машина. Потом фургон.
Это заняло час.
Когда они уехали туннель был как обычно. Те же трубы, та же капель, тот же серый бетон. Только у левой стены осталось пятно — тёмный прямоугольник как от матраса, только другой формы — и Мэй через некоторое время пришла туда тихо и поставила рядом маленький стеклянный шар с нарисованной снежинкой, свою ёлочную игрушку, и постояла минуту и ушла.
Соколов смотрел на это и не говорил ничего.
* * *
К десяти утра жизнь туннеля вернулась в свой ритм — не потому что люди забыли, а потому что они умели жить рядом с тем что нельзя изменить, это был отдельный навык выживания, более трудный чем сбор банок и более важный. Деррик заваривал кофе. Антуан сидел в своей нише с наушниками. Пит чистил зубы над пластиковым тазом.
Соколов сидел у входа снаружи и смотрел на Street. На солнце которое уже поднялось на рабочую высоту и жгло без извинений. На туристов которые шли мимо в двадцати метрах — с кофе в бумажных стаканах, с маленькими детьми в колясках с солнцезащитными экранами, с чемоданами на колёсах, с тем особым отпускным видом который бывает когда человек временно отпустил все свои проблемы в багажное отделение самолёта и ещё не забрал их обратно.
Никто из них не смотрел в его сторону.
Он был частью пейзажа. Человек у бетонного бордюра. Их здесь много, у бордюров. Не смотри и иди дальше.
Соколов думал про мальчика в серой толстовке. Про то что не знал его имени. Про то что три дня видел его — как тот сидел в нише, как ел что-то из пакета, как спал — и ни разу не подошёл, не спросил, не сделал того что сделал бы для Пита или для Деррика, потому что Пит и Деррик были уже его, встроены в его картину, а мальчик в серой толстовке пришёл три дня назад и был просто ещё одним человеком в туннеле которых много и которым не поможешь всем.
Которым не поможешь всем.
Мысль была честной и от честности своей была невыносима.
Деррик вышел следом. Сел рядом. Долго молчал.
— Его звали Коннор, — сказал он наконец. — Я спросил у парней из западного рукава. Они знали. Коннор Мёрфи. Из Юты. Двадцать два года.
Двадцать два.
Соколов смотрел на Strip.
— Здесь часто, — не спросил — сказал, потому что уже знал ответ.
— Достаточно, — сказал Деррик. — Не каждый день. Но достаточно.
Они сидели.
Машины ехали по Тропикана.
Фонтан у Bellagio поднял очередную струю в горячий воздух — было слышно даже отсюда, лёгкий шелест воды — и опустил обратно.
* * *
В половине двенадцатого у входа в туннель остановилась машина.
Не полиция — белый седан с логотипом мэрии на дверце, чистый, с работающим кондиционером, это было слышно по ровному гулу двигателя на холостом ходу. Из машины вышел мужчина лет сорока пяти в светлой рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках — одетый так как одеваются люди которые хотят выглядеть неформально но не хотят выглядеть неофициально. В руках — планшет. На лице — выражение человека который делает неприятное но необходимое.
Он осмотрел бордюр, решётку, запись в планшете, снова бордюр.
Потом поднял голову и увидел Соколова.
— Доброе утро, — сказал он, без вопроса, как говорят когда вежливость обязательна но времени на неё нет.
— Утро, — сказал Соколов.
— Эван Прайс. Департамент городского развития. — Он произнёс это так же как полицейский произносил своё звание — информационно, без гордости. — Вы здесь живёте?
— Да.
— Давно?
— Два месяца.
Прайс что-то отметил в планшете. Посмотрел на решётку.
— Сегодня утром здесь был инцидент.
— Знаю. Я вызвал полицию.
Прайс поднял глаза — быстро, с тем лёгким перенастройкой во взгляде которая бывает когда человек напротив оказывается не тем кого ожидали.
— Вы вызвали.
— Я.
Пауза. Прайс смотрел на него — на куртку, на руки, на лицо — и Соколов смотрел на Прайса и думал что этот человек пришёл не потому что мальчик в серой толстовке, пришёл не сегодня первый раз, пришёл потому что что-то уже решено и решётка в бордюре и туннель за ней и все кто в нём живут — это часть какого-то другого решения, более крупного, принятого в кабинете с кондиционером.
— Я могу поговорить с остальными жильцами? — спросил Прайс.
— Это не моё решение, — сказал Соколов. — Они взрослые люди.
Прайс кивнул. Записал. Убрал планшет под мышку.
— Нам нужно будет вернуться, — сказал он. — В течение недели. Официальное уведомление.
— О чём.
Прайс посмотрел на него — не жёстко, почти сочувственно, так смотрят когда приходится сказать то что не хочется говорить но приходится.
— О том что данная инфраструктура будет закрыта для проживания. Полностью. Со следующего месяца.
Он вернулся к машине.
Сел. Уехал.
Соколов смотрел на белый седан пока тот не скрылся за поворотом на Фламинго. Потом опустил голову и посмотрел на решётку в бордюре. На тёмный прямоугольник внизу.
Деррик стоял за его спиной — вышел тихо, слышал всё.
— Со следующего месяца, — сказал Деррик.
— Да.
— Значит три недели.
— Примерно.
Деррик помолчал. Потом:
— Соколов.
Первый раз. Вслух. Этим именем.
— Что.
— Что делаем.
Соколов смотрел на Strip. На фонтаны. На белые здания казино которые стояли как всегда — огромные, равнодушные, безупречные, ни на сантиметр не изменившиеся за два месяца. За решёткой в бордюре, в двух метрах под асфальтом, лежал стеклянный шар с нарисованной снежинкой и вокруг него на бетоне было пятно от человека которого звали Коннор Мёрфи, двадцать два года, из Юты.
Три недели.
Деррик, Мэй, Пит, Антуан, Тайлер — и все остальные которых он не знал по именам но которые жили в западном рукаве и дальше, люди которые когда-то откуда-то приехали и которым некуда ехать.
Три недели.
Он поднялся с бордюра.
— Пока — ничего, — сказал Соколов. — Сначала нужно понять с кем мы разговариваем.
* * *
конец главы семнадцатой
Арка третья. Три недели. Эван Прайс. И Ry — всё ближе.