Глава 18
Система не злая. Она просто не видит тебя.
Официальное уведомление пришло на следующий день.
Не на бумаге — бумагу некуда было отправить, у людей в туннеле нет почтового адреса, это одна из многих вещей которые снаружи кажутся очевидными а изнутри смешными, — а лично, с тем же белым седаном и тем же Эваном Прайсом в светлой рубашке, только на этот раз с ним была женщина лет тридцати пяти с папкой и с таким лицом которое бывает у людей которые работают в социальных службах и искренне хотят помочь и так же искренне знают что помочь в данном конкретном случае не смогут.
Они стояли у входа в туннель в девять утра, и Прайс попросил Соколова позвать остальных, и Соколов позвал — не потому что считал себя представителем кого бы то ни было, а потому что кто-то должен был это сделать, и он был снаружи, и остальные были внутри, это была вся логика.
Вышли Деррик, Мэй, Пит. Антуан не вышел — Соколов слышал как он отошёл в глубину туннеля, дальше, туда где не видно с улицы. Из западного рукава никто не появился.
Прайс говорил ровно и без лишних слов: дренажная система на участке Тропикана — Кенсингтон будет переходить под контроль городской службы инфраструктуры в рамках программы модернизации ливневых коллекторов, проживание в технических объектах городской собственности является нарушением муниципального кодекса, у жильцов есть двадцать один день чтобы освободить помещение, социальный работник — и он кивнул на женщину с папкой — готова помочь с оформлением направлений в городские шелтеры.
Женщину звали Бриттани. Она раздала листки — белые, с логотипом города, с адресами, с номерами телефонов. На каждом листке был QR-код. У Пита не было телефона способного читать QR-коды. У Мэй телефона не было вообще.
— Шелтер на Owens работает по записи, — сказала Бриттани, — мест сейчас немного, но мы можем поставить вас в очередь.
— Сколько ждать? — спросил Деррик.
— В среднем — от двух до шести недель.
Деррик посмотрел на неё. Потом на листок. Потом снова на неё — без злобы, без сарказма, просто с той тяжёлой точностью человека который умеет считать.
— У нас двадцать один день, — сказал он.
— Да, — сказала Бриттани. — Я понимаю. — Пауза. — Это несовершенная система.
— Это не система, — сказал Деррик тихо. — Это уведомление о том что нас нет.
Бриттани не ответила. Потому что ответить было нечего.
Прайс уехал в четверть десятого. Бриттани задержалась — попросила Соколова поговорить отдельно, отошли на несколько метров от остальных. Она говорила вполголоса, с тем профессиональным сочувствием которое Соколов уже умел отличать от настоящего, — хотя, подумал он, может это и было настоящим, просто изношенным, как изнашивается всё настоящее когда его используют каждый день.
— Вы явно не типичный случай, — сказала она, глядя на него с той же быстрой оценкой что и вчера у Прайса. — У вас нет документов?
— Есть телефон и некоторые документы на имя Райана Кэллахана.
— Это вы?
Соколов подождал секунду.
— Это моё имя здесь, — сказал он.
Бриттани смотрела на него. Что-то в его ответе её остановило — не ложь и не правда, что-то между, — но она не стала тянуть этот разговор туда где он мог завести их обоих далеко.
— Программа SSVF для ветеранов, насколько я понимаю, вам не подходит. Есть программа экстренного жилья для хронически бездомных — Critical Time Intervention. Для неё нужна регистрация в системе HMIS. Вы зарегистрированы?
— Нет.
— Это первый шаг. Без этого ничего не движется. — Она достала из папки ещё один листок. — Вот адрес регистрационного пункта. Они работают по вторникам и четвергам, с восьми до двенадцати. Сегодня среда.
— Значит завтра.
— Да. Приходите с утра, там бывает очередь.
Она убрала папку. Надела солнечные очки — не потому что солнце было в глаза, просто привычка, автоматическое движение человека который заканчивает разговор и уходит в другой день с другими людьми с другими папками.
— Мне жаль, — сказала она. — Про вчера. Про молодого человека.
— Коннор Мёрфи, — сказал Соколов. — Двадцать два года. Из Юты.
Бриттани остановилась.
— Вы знали его имя.
— Деррик узнал. У людей из западного рукава.
Она смотрела на него ещё секунду — с тем выражением с каким смотрят когда хотят что-то сказать и решают не говорить, — потом кивнула и пошла к машине.
Соколов смотрел ей вслед и думал что она хотела сказать что-то про Коннора Мёрфи. Что-то что знала из своей работы. Что это не первый и не последний. Что таких Конноров в месяц — цифра которую он не хотел знать.
Он знал.
Он читал статистику в библиотеке ещё в первые дни. Невада, Кларк-Каунти, передозировки. Цифры были там, в браузере библиотеки, на официальном сайте департамента здравоохранения, аккуратно разбитые по годам и по веществам. Фентанил, ксилазин, то что теперь называли «транк» — лошадиный транквилизатор который добавляли потому что он продлевал эффект и стоил дешевле, и который делал раны которые не заживали, открытые язвы на руках и ногах, характерные, по которым можно было узнать не спрашивая.
У Коннора Мёрфи не было язв — Соколов успел заметить когда стоял рядом. Значит недавно. Значит ещё не хронически. Значит что-то привело его в туннель три дня назад — что-то острое, конкретное, что-то что случается за короткое время и после которого человек в двадцать два года приходит в бетонный ливневой коллектор под Тропикана Авеню и больше не выходит.
Что-то привело, — подумал Соколов, и понял что думает об этом как про кейс, как про блокирующий фактор в таблице, и остановил эту мысль.
Коннор Мёрфи был не кейс.
Коннор Мёрфи был человек которому было двадцать два года и у которого где-то в Юте была мать которая ещё не знает.
В туннеле после ухода Бриттани стояла та особая тишина которая бывает когда плохие новости уже сказаны и все уже всё поняли, но ещё не начали говорить о том что делать — переходное состояние, несколько минут между «узнали» и «решаем».
Мэй сидела у своей стены и держала листок с QR-кодом и адресами шелтеров и смотрела на него с выражением человека которому дали карту местности на языке которого он не знает. Руки у неё слегка дрожали — не сильно, чуть, Соколов заметил и не стал делать вид что не заметил.
— Мэй, — сказал он, — сколько вам лет?
Она подняла голову. Посмотрела на него с осторожностью.
— Шестьдесят четыре.
— Есть пенсионное свидетельство? SSI, Medicare — оформлено?
— Было. Давно. — Пауза. — Я потеряла карточку. Когда переезжала. Это долго объяснять.
— Это восстанавливается, — сказал Соколов. — Через Social Security Administration. Там нужен только документ удостоверяющий личность и форма SS-5. Два визита максимум.
Мэй смотрела на него.
— Ry мне это уже говорил, — сказала она тихо. — Три месяца назад. Когда ещё разговаривал нормально.
Соколов замолчал.
— Он пытался мне помочь, — сказала Мэй. — Потом перестал. Ушёл куда-то внутрь. — Она посмотрела на листок в руках. — Ты другой. Но я рада что ты здесь. Даже если не понимаю как это работает.
Она сложила листок аккуратно, по линиям, и убрала в сумку. Рядом с зубной щёткой, рядом с маленькой фотографией которую Соколов однажды видел мельком — двое детей, снято давно, выцветшее.
Он не спросил про детей.
Некоторые вещи человек скажет сам, когда будет готов. Или не скажет. Это тоже его право.
Пит сидел в своей нише и смотрел на листок иначе — не растерянно, а с тем выражением которое Соколов за последние дни начал узнавать: когда человек уже знает что нужно сделать но ещё не дал себе разрешения это сделать.
— Пит.
— М.
— Ты думаешь про Огайо.
Не вопрос. Пит посмотрел на него — быстро, с лёгким удивлением.
— Откуда.
— Потому что ты так смотришь на листок. Как будто адрес шелтера это не адрес шелтера.
Пит помолчал. Потом:
— Там сестра. В Кливленде. — Пауза. — Мы не разговаривали два года.
— Она знает где ты?
— Нет.
Соколов сел рядом. Не напротив, не стоя — рядом, на одном уровне.
— Два года — это долго, — сказал он. — Что случилось?
— Ничего конкретного, — сказал Пит медленно, с теми паузами которые бывают когда ищешь честный ответ а не удобный. — Просто я перестал отвечать на звонки. Сначала потому что стыдно было. Потом потому что уже так много пропустил что не знал как начать. Потом просто — привык что не звоню.
— Как её зовут.
— Дженнифер.
— Позвони Дженнифер, — сказал Соколов. Без плана, без таблицы, без «блокирующего фактора». Просто сказал.
Пит долго молчал.
— Она будет плакать, — сказал он наконец.
— Наверное.
— Я не умею когда плачут.
— Никто не умеет, — сказал Соколов. — Просто держи трубку и не вешай.
Пит смотрел на листок в руках. Потом убрал его в карман джинсов — не аккуратно как Мэй, просто сунул, скомкав чуть, как суют вещь когда не уверен что будешь использовать но выбросить не можешь.
Хуже всего было с западным рукавом.
Соколов пошёл туда после полудня — один, без Деррика, потому что Деррик был известен и уважаем и его присутствие изменило бы характер разговора, а Соколову нужно было понять что там, не показывать что он уже знает.
Западный рукав был другим.
Не физически — тот же бетон, те же трубы, тот же запах сырости поверх всего остального, — но по-другому заселён, по-другому организован, или точнее — не организован никак, в отличие от их участка где был молчаливый порядок Деррика и педантичность Мэй. Здесь было больше людей — он насчитал семь, может восемь, часть спала, часть сидела с тем остановившимся взглядом который он уже умел читать, — и меньше вещей, и вещи были другими: не полки с консервами и зубными щётками, а разбросанные пакеты, картон, тряпьё.
И запах был другим.
Поверх обычного туннельного запаха — сладковатый химический след, тот который он чувствовал в первое утро рядом с человеком в неестественной позе, и который теперь умел называть правильно.
Один из людей у стены — мужчина неопределённого возраста, лет тридцать пять или пятьдесят пять, с руками которые он держал перед собой как будто они болели, — поднял голову когда Соколов вошёл.
— Из восточного? — спросил он.
— Да.
— Про Коннора знаем.
— Листки принесли?
— Принесли. — Мужчина посмотрел на свои руки. — Шелтер на Owens не берёт со следами. — Он показал руки — коротко, только чтобы было видно: внутренние стороны предплечий, и там были те самые язвы, характерные, незаживающие, багровые по краям, — и убрал обратно.
Соколов смотрел на это.
— Есть программы при больницах, — сказал он. — UMC принимает без страховки по экстренным случаям. Раны это экстренный случай.
— Знаю, — сказал мужчина. — Я был там. Три месяца назад. Они лечат, выписывают, дальше сам.
— И ты вернулся.
— А куда. — Не вопрос. Констатация.
Соколов стоял в западном рукаве и думал про двадцать один день и про семь или восемь человек здесь и про Коннора Мёрфи который пришёл три дня назад откуда-то и лёг у левой стены и не встал, и про то что Эван Прайс приедет через три недели с белым седаном и официальным документом и что после этого все они разойдутся — кто в шелтер в очереди которая шесть недель, кто в другой туннель, кто никуда.
Мужчина смотрел на него.
— Ты из восточного, — сказал он снова. — Тот который помог Тайлеру с документами?
— Да.
— Слышал. — Пауза. — Здесь другое. Документы не помогут.
— Я знаю что здесь другое, — сказал Соколов. — Но двадцать один день у всех одинаковый.
Мужчина не ответил. Снова посмотрел на руки.
Соколов вышел обратно в главный рукав. Постоял у развилки. Туннель уходил в обе стороны — на восток к их нишам и к Деррику с термосом и к Мэй со сложенным листком, на запад к мужчине с руками которые держал как будто болели.
Двадцать один день.
Вечером Деррик позвонил дочери.
Соколов слышал разговор — не слова, интонацию: Деррик говорил тихо и ровно, с теми паузами когда слушают что говорят с той стороны, и один раз сказал «да, знаю, понимаю» с таким выражением в голосе с каким говорят когда понимают больше чем хотели бы понять.
Разговор длился двенадцать минут.
— Она хочет приехать снова, — сказал Деррик когда убрал телефон.
— И?
— Я сказал что сейчас не лучшее время.
— Деррик.
— Знаю. — Он не дал Соколову продолжить. — Я позвоню ей когда будет что сказать. Не новости, не адрес шелтера. Что-то конкретное. Когда будет.
— Ладно, — сказал Соколов.
Деррик посмотрел на него — с удивлением, таким же как несколько дней назад когда Соколов сказал «хорошо» про автобусную остановку.
— Ты учишься, — сказал Деррик.
— Медленно.
— Нормально. — Деррик налил в оба стакана. — Я тоже учился медленно. Жена говорила — ты доходишь до всего через пять лет после того как надо было. Я говорил — зато дохожу.
Они пили кофе.
Антуан напевал в темноте.
Где-то в глубине туннеля — в западном рукаве — кто-то кашлял. Долго. С тем влажным глубоким звуком который Соколов уже знал.
Он знал теперь много звуков которых не хотел знать.
В половине одиннадцатого вечера, когда туннель затих и большинство уже спали, Соколов достал тетрадь.
Открыл не на стихах Ry и не на своих строчках — на чистой странице. Взял карандаш.
Написал сверху: 21 день.
Под этим — имена. Деррик. Мэй. Пит. Антуан. Тайлер. И потом, с паузой, на отдельной строке: западный рукав. Восемь человек. Имена неизвестны.
Он смотрел на эту страницу. Без колонок. Без «ресурс» и «блокирующий фактор».
Просто имена.
Потом дописал внизу одно слово, вопросом: Прайс?
Прайс перезвонил сам. В одиннадцать вечера — неожиданно, Соколов почти не успел принять вызов.
— Господин Кэллахан. Прайс, департамент городского развития. Извините за поздний звонок.
— Ничего.
— Я звоню потому что... — Небольшая пауза, не подготовленная, живая. — Потому что вы назвали имя. Коннор Мёрфи. Мы нашли следующего kin. Мать в Проволе, Юта. Ей сообщат завтра утром.
Соколов молчал.
— Я подумал что вы захотите знать, — сказал Прайс.
— Спасибо.
Ещё одна пауза.
— Господин Кэллахан. У меня нет полномочий менять решение о закрытии. Это уровень выше меня. Но если у вас есть документы по конкретным жильцам — программы, заявки, незакрытые дела — я могу передать в профильный отдел. Официально. Это не остановит процесс, но может ускорить рассмотрение отдельных случаев.
— Сколько у меня времени.
— Три дня. Потом документы уходят в архив и достать их оттуда уже сложнее.
Соколов смотрел на страницу с именами в тетради.
— Я позвоню вам завтра, — сказал он.
— Хорошо. — Пауза. — Спокойной ночи.
— Спокойной.
Он убрал телефон. Поставил рядом с именами в тетради: 3 дня. Прайс. Документы.
Потом ниже, мелко, по-русски, так чтобы никто кроме него не прочёл: он не злой человек. Это хуже — потому что добрые люди в несовершенных системах делают несовершенные вещи с чистой совестью.
Закрыл тетрадь.
Лёг.
Закрыл глаза.
И в тот момент когда граница между бодрствованием и сном стала размытой — рука под подушкой нашла тетрадь сама, без его участия, и держала её, тепло, крепко, привычным хватом, — тем хватом которым держат не чужую вещь.
Соколов не убрал руку.
Лежал и слушал как где-то в западном рукаве снова кашляли. И думал: три дня. И ещё восемнадцать после. И в конце этих двадцати одного — белый седан и официальное уведомление.
И ещё думал — уже на самом краю сна, почти не думал, скорее чувствовал: Ry. Ты здесь.
Пауза.
Из глубины — тихо, как сигнал с плохой связью, как голос из-под воды:
Здесь.
→ Три дня. Прайс ждёт документов. В западном рукаве кашляют. И Ry отвечает.