Глава 19
Шестьсот миль туннелей. Полторы тысячи человек.Каждый из них — жизнь.— Роб Бангарт, вице-президент по интеграции в сообщество, фонд Shine a Light
Они пришли как обычно в субботу утром.
Соколов услышал их раньше чем увидел — голоса с улицы, несколько негромких людей, потом звук шагов у решётки, потом чей-то голос произнёс в темноту туннеля: «Shine a Light, мы здесь, всё нормально» — спокойно, как говорят пароль которому научили с самого начала, как говорят в дом в котором бывали много раз.
Деррик не встал и не напрягся. Продолжал возиться с термосом.
— Волонтёры, — сказал он, не оборачиваясь. — Каждую субботу. Ты их уже видел?
— Нет.
— Увидишь. Хорошие люди.
Их было шестеро — четверо мужчин и две женщины, в обычной одежде, без формы и без бейджей, только у одного на рюкзаке была нашивка с логотипом: солнечный луч уходящий вверх, и под ним надпись Shine a Light Foundation. Шли цепочкой, фонарики в руках, держали свет направленным вниз — не в глаза, в пол, это тоже была часть этикета, Соколов понял это сразу.
Первым шёл мужчина лет сорока, темнокожий, крепкий, с таким лицом которое бывает у людей прошедших через что-то тяжёлое и вышедших с другой стороны с новым пониманием того что важно. Он увидел Деррика и кивнул — кивком людей которые знают друг друга не близко, но давно.
— Деррик. Как неделя?
— Жив-здоров, — сказал Деррик. — Бронсон, это Райн. Он у нас три месяца.
Бронсон посмотрел на Соколова — с той быстрой точностью человека который умеет читать людей в туннелях.
— Привет, Ry. — Снял рюкзак, расстегнул. — Носки нужны?
Носки были популярны. Это Соколов знал из разговоров — люди в туннеле говорили про носки с той серьёзностью с какой наверху говорят про акции и недвижимость. Сухие носки это не комфорт, это здоровье. Мокрые ноги в туннеле это грибок, это раны, это в конечном счёте госпиталь — а госпиталь это потеря дня, потеря маршрута, потеря того маленького порядка который люди здесь выстраивали по крупице.
Бронсон раздавал носки из рюкзака — белые, в упаковках по три пары, новые — и сэндвичи с арахисовым маслом и джемом, маленькие бутылки воды, гигиенические наборы в прозрачных пакетах: зубная щётка, мыло, влажные салфетки. Без условий и лишних разговоров про шелтеры или программы — давал и шёл дальше.
Мэй взяла носки с достоинством, сказала спасибо коротко, убрала в сумку. Пит взял сэндвич и смотрел на него с таким выражением с каким смотрят на что-то что получили незаслуженно — не плохим выражением, скорее растерянным.
Антуан взял гигиенический набор, открыл, посмотрел на зубную щётку и сразу начал чистить зубы.
— Сколько людей вот так ходит сюда от вас? — спросил Соколов у Бронсона.
— Сегодня шестеро. Обычно шесть-восемь в группе, несколько групп по разным рукавам. По субботам выходит шестьдесят-восемьдесят человек всего.
— Каждую субботу? Я вас почему-то не видел
— Четыре года подряд. — Бронсон достал ещё одну пачку носков. — Без праздников.
— Зачем?
Бронсон посмотрел на него — не с раздражением от вопроса, с интересом к тому кто спрашивает.
— Потому что никто не выходит отсюда пока не будет готов, — сказал он. — И мы решили, что наше дело приходить сюда. Чтобы когда момент настанет — люди знали что мы здесь и готовы помочь выйти обратно. В мир.
Соколов смотрел на него.
— Вы сами были здесь? — спросил он. — В туннеле.
Бронсон усмехнулся — коротко и без горечи, с тем юмором который бывает у людей которые могут себе позволить смеяться над тем через что прошли.
— Пять лет. Вышел после того как в больницу попал из-за нападения. В больнице нашли наши ребята. — Пауза. — Теперь хожу сам. Это лечение, если честно. Видеть людей, помогать, показывать что выход есть — это лечит лучше таблеток.
Волонтёры прошли дальше, в западный рукав — там были другие, с которыми было сложнее, Соколов понимал это по тому как Бронсон чуть изменил походку перед поворотом, стал мягче, медленнее, как ходят когда не хотят пугать.
Деррик налил себе кофе.
— Они сколько людей вытащили интересно? — спросил Соколов.
— Насколько я знаю за последние года полтора что-то примерно под 300 человек.
— Откуда знаешь?
— Бронсон рассказывал. — Деррик отпил. — Он статистику знает. Да и некоторых я знал лично.
Соколов думал про эти цифры. 300. Полторы тысячи еще в туннелях. Шестьсот миль под городом. Бездомность в Южной Неваде выросла на двадцать процентов за последний год — это он читал в браузере библиотеки, официальный отчёт, аккуратные столбики в таблице.
Он — один из них. Статистическая единица в отчёте мэрии.
Статистическая погрешность, — подумал он, и мысль была холодной и точной, такой которые он раньше принимал без особых эмоций, подписывая оптимизационные документы в Газпроме. Теперь он знал как выглядит погрешность изнутри.
* * *
Бронсон вернулся из западного рукава через сорок минут.
Один из его команды нёс в руках вещи — небольшую стопку, аккуратно сложенную — а за ними шёл человек которого Соколов раньше не видел: лет тридцати пяти, азиатской внешности, в очках с одним сломанным дужком примотанным изолентой, в руках — потёртый блокнот.
— Дэйв, — сказал Бронсон Деррику, — из западного бокового. Говорит что хочет поговорить про программы.
Деррик кивнул — с тем особым кивком человека который понимает что это значит. Поговорить про программы это не просто поговорить. Это первый шаг, маленький, осторожный — человек разрешил себе допустить что выход существует.
Дэйв сел на бетон у стены — не рядом с остальными, чуть в стороне, так сидят когда ещё не решили остаться — и открыл блокнот. Начал рисовать, быстро, не глядя на бумагу, как рисуют когда руки должны что-то делать пока голова думает. Соколов скосил взгляд — на странице появлялась фигура, угловатая, с большими глазами, аниме-персонаж, узнаваемый стиль.
— Ты рисуешь, — сказал Соколов.
— Восемь лет, — сказал Дэйв, не поднимая взгляда. — Пытался продавать на Стрипе. Туристам нравилось. Полиция выгнала — нет лицензии. Лицензия стоит деньги. Деньги надо заработать. Чтобы заработать — надо место. Место стоит деньги. — Он нарисовал ещё одну линию. — Круг.
— Ты сколько здесь?
— Три месяца.
— Мало. — Снова в блокнот. — Через год начнёшь думать что это нормально. Через три — что по-другому не бывает. Через восемь — он замолчал, закончил линию, — не помнишь как было по-другому.
Бронсон слышал это. Ничего не сказал. Просто сидел рядом, спокойно, как сидят рядом когда важно просто быть рядом. К середине дня Соколов понял кое-что про иерархию туннеля которую до этого чувствовал но не формулировал.
Это вышло из разговора с Бронсоном — не прямо, боком, через историю про одного человека из северного рукава который пришёл без приглашения и что с ним случилось после. Бронсон рассказывал без подробностей, просто факт: пришёл без приглашения, занял нишу, наутро его вещей не было и сам он ушёл.
— Здесь есть правило, — сказал Бронсон, — чтобы войти нужен кто-то кто за тебя поручится. Кто-то из живущих.
— Интересно за меня кто поручился? — спросил Соколов.
Деррик ухмыльнулся:
— Вообще-то я. — Ты пришёл в состоянии которое я видел раньше, — Не опасный. Просто потерянный. — ... — Потерянных пускают.
Соколов думал про то, что Деррик поручился за Райна, не зная ничего кроме того, что он потерянный, и что этого оказалось достаточно. Потерянность была понятным языком в месте где все были потерянными в разной степени, а теперь в этом теле находится точное и ровное сознание русского топ-менеджера.
Он снова задумался про то что полторы тысячи человек под этим городом жили по правилам, которые никто не записывал и, которые тем не менее работали, была иерархия и были территории и было знание кто где живёт которое поддерживалось, потому что люди здесь знали каждый дюйм своего пространства наизусть. Шестьсот миль туннелей. Каждый метр — чей-то.
* * *
В три часа дня в туннеле стало темнеть, постепенно, как темнеет когда набегают тучи, и Соколов не сразу понял что это тучи, решил что просто меняется угол дневного света через решётки, — но Деррик встал, посмотрел в сторону западного выхода и сказал коротко и без паники:
— Дождь идёт.
— Апрель, — сказал Соколов. — Должно быть сухо.
— Должно, — сказал Деррик. — Но иногда нет. — Он начал поднимать свой ящик с инструментами повыше, на уровень трубы, крепить верёвкой. — Помоги Мэй.
Мэй уже укладывала сумки на выступ стены — быстро, методично, с движениями человека который делал это много раз. Не паника — именно методичность, выработанная практика. Соколов взял тяжёлую сумку, поднял.
— Выше, — сказала Мэй. — Ещё. Вот так.
Пит смотрел на это с непониманием.
— Из-за дождя?
— Вода идёт со Spring Valley, — сказал Деррик, не останавливаясь. — Даже если здесь не льёт — там может лить. Вода приходит быстро. Тридцать миль в час по прямому туннелю.
— Тридцать миль — это...
— Быстро, — сказал Деррик. — Очень быстро. Вещи надо поднять.
Соколов поднимал вещи и думал про эту цифру — тридцать миль в час, пятьдесят километров, скорость автомобиля в городском потоке — и про то что люди здесь жили под этой угрозой постоянно, строили свой быт, ставили полки, вешали детские рисунки в прозрачных пакетах чтобы не намокли, — и при этом знали что в любой момент может прийти вода которая унесёт всё, и выстраивали системы подъёма вещей, верёвки и крючья вбитые в стены, всё продумано, всё знакомо, это было частью жизни здесь как дождь — часть жизни в любом месте, только здесь дождь мог убить.
— Бывает гибнут люди даже из-за дождя. — Деррик затянул последний узел. — Обычно те кто не знают правила или кто в глубоких рукавах без предупреждения. Регулярного оповещения нет. Сам следи. — Несколько лет назад один мужик не успел. Нашли у выхода к Decatur Boulevard.
Соколов смотрел на верёвки, на поднятые вещи, на то как туннель трансформировался за пятнадцать минут — из жилого пространства в пространство готовое к эвакуации — и думал про то что люди наверху, на Strip, которые сейчас ели в ресторанах Caesars Palace и проигрывали деньги в Bellagio, не знали что в двух метрах под ними люди подвязывали вещи верёвками к трубам потому что может прийти вода со скоростью пятидесяти километров в час.
Что случилось в Вегасе — забирает Вегас.
Дождь так и не пришёл. Через час стало снова светлее. Деррик опустил вещи без комментариев.
Мэй сказала:
— В прошлом апреле смыло всё с западного. Бронсон приходил помогать потом. Хорошие люди.
Ближе к вечеру Соколов нашёл Дэйва снаружи у бордюра — тот сидел и рисовал при дневном свете, блокнот на коленях, и рисунок стал подробнее: целый разворот, город и под городом туннель, с двух сторон как разрез, и в туннеле маленькие фигурки, и над ними неон Caesars Palace.
— Ты это продавал? — спросил Соколов.
— Пытался. Пятьдесят долларов просил. Один турист хотел взять, уже деньги доставал. Подошёл полицейский, сказал no permit, move along. — Дэйв перевернул страницу. — Permit стоит двести сорок долларов в год. Плюс регистрация. Плюс налог с продаж.
— Ты считал сколько нужно продать рисунков чтобы отбить permit?
— Пять штук по пятьдесят. — Дэйв рисовал. — Потом ещё пять — на жильё. Потом ещё — на еду. — Пауза. — Я восемь лет считаю. Не сходится.
Соколов смотрел на рисунок — на маленькие фигурки под неоном казино, нарисованные с той точностью которая бывает когда рисуешь то что знаешь наизусть, — и думал про то что в тетради Ry было пятнадцать стихотворений спрятанных на дне коробки, и что у Дэйва были сотни рисунков в блокноте который он носил всегда и который никто не покупал уже восемь лет, и что они оба — Ry и Дэйв — делали своё потому что не могли не делать, потому что это было последнее что оставалось от человека которым они могли бы стать.
— Бронсон говорит что есть программа для художников, — сказал Дэйв, не поднимая взгляда. — При библиотеке. Можно выставляться без permit.
— Знаешь про неё?
— Слышал сегодня первый раз.
— Хочешь туда?
Длинная пауза. Дэйв нарисовал ещё одну фигурку в туннеле — маленькую, с рюкзаком.
— Восемь лет, — сказал он наконец. — Ты понимаешь что это такое — восемь лет? Уже не страшно выходить. Уже страшно что снаружи. Страшно что надо соблюдать правила и платить и отвечать за себя. Здесь тоже правила. Но другие. Понятные.
Соколов вспомнил что Бронсон говорил про Дэйва: «он так привык быть бездомным что не быть бездомным для него страшно. Это чужое. Ты теряешь надежду. Начинаешь думать что ты этого не заслуживаешь».
— Заслуживаешь, — сказал Соколов.
Дэйв поднял голову — резко, с тем выражением с каким смотрят когда сказали не то что ожидали.
— Что?
— Заслуживаешь выставляться без permit, — сказал Соколов. — Остальное — детали.
Дэйв смотрел на него секунду. Потом опустил взгляд в блокнот.
— Посмотрим, — сказал он.
Это было не «нет». Соколов принял это.
Бронсон уходил около шести. Остановился у Соколова — пожал руку, коротко, по-деловому.
— Слышал про уведомление, — сказал он. — Прайс.
— Да.
— Мы знаем его. Не злой человек. Делает что ему говорят. — Пауза. — У нас есть юрист который работает с такими случаями. Не останавливает, но замедляет. Хочешь контакт?
— Да.
Бронсон дал карточку — маленькую, с именем и телефоном, без лишнего.
— И ещё. — Он остановился. — Про Коннора Мёрфи. Мы знаем его семью. Мать позвонила нам после того как ей сообщили. Хотела понять как он жил последние месяцы.
Соколов молчал.
— Я сказал ей что он жил в туннеле с людьми. Что были соседи. Что кто-то вызвал помощь утром. — Бронсон смотрел на него ровно. — Она хотела сказать спасибо.
— Не надо, — сказал Соколов.
— Знаю. Но она хотела. Я просто передаю. — Пауза. — Ты знал его имя. Это важно для неё. Что кто-то знал его имя.
Он ушёл. Соколов смотрел ему вслед — на шестерых людей которые каждую субботу четыре года подряд спускались в туннели с носками и сэндвичами с арахисовым маслом и без условий, просто чтобы быть — и думал про количество бездомных.
Каждый из них — жизнь.
Это была не его фраза — это была фраза Бронсона про шестьсот миль туннелей, он слышал её сегодня, и она осталась.
Он достал тетрадь. Написал по-русски, быстро:
Дэйв рисует восемь лет. Говорит что привык. Бронсон говорит что «не быть бездомным» для таких людей страшнее чем быть. Я всё время думал что выход это про желание. Оказывается что выход это ещё и про то умеешь ли ты себе разрешить.
Под этим написал:
Seventeen дней. Прайс. Юрист. Дэйв. Западный рукав. И Ry который держит тетрадь во сне.
Закрыл тетрадь.
Туннель жил своими звуками. Мэй разговаривала сама с собой про что-то про Розу из профсоюза. Антуан напевал. Пит читал детектив без обложки. Деррик смотрел в потолок и думал о чём-то своём.
Обычный вечер под Стрипом.
Снаружи в двух метрах над головой горел неон и ехали такси и туристы фотографировали фонтаны на телефон и думали что Лас-Вегас это казино и шоу и что случилось здесь — останется здесь.
Не останется.
В одиннадцать вечера, когда почти все уже спали, телефон завибрировал.
Незнакомый номер. Соколов смотрел на экран — поднять или нет — и поднял, потому что незнакомые номера в одиннадцать вечера это или ошибка или что-то срочное, и ошибаться сейчас было нельзя.
— Кэллахан, — сказал голос. — Это Прайс. Извините за поздний звонок.
— Ничего.
— Я звоню потому что ситуация изменилась. — Пауза, короткая, деловая. — Городской совет перенёс решение на две недели. Технические причины — флуд-контроль запросил дополнительную экспертизу грунта. Это не отмена. Это отсрочка.
— На сколько.
— На две недели сверху. Итого — тридцать пять дней от первоначального уведомления.
Соколов считал. Тридцать пять минус четыре прошедших — тридцать один день.
— Я передам остальным, — сказал он.
— Кэллахан. — Прайс говорил ровно, не тепло и не холодно. — Я не знаю почему вы так говорите о других людях из туннеля. Как будто вы не один из них. Но вы явно умеете разговаривать с системой. — Пауза. — Документы которые я просил. Успеете?
— Успею.
— Хорошо. — Ещё одна пауза, и в этой паузе было что-то что Соколов уже умел слышать — не в словах, в том что между ними. — Спокойной ночи.
Соколов убрал телефон.
Тридцать один день.
Он лёг на спальник и смотрел в потолок туннеля — в трещины которые знал наизусть, все семь, и восьмую которая уходила за трубу и там терялась, — и думал что Прайс сказал «вы явно умеете разговаривать с системой» с той интонацией с какой говорят про качество которое стоит использовать, а не просто констатируют факт.
Я не знаю почему вы так говорите о других людях из туннеля. Как будто вы не один из них.
Он один из них. Статистическая единица. Полторы тысячи. Семь тысяч девятьсот шесть.
Только эта единица знала где Деррик хранит ключ от ящика с инструментами и что Мэй яблочный пирог и что у Антуана был ресторан каджунской кухни в Батон-Руж и что Пит думает про Дженнифер и что Дэйв рисует аниме восемь лет и всё никак не может позволить себе из туннеля выйти.
Рука нашла тетрадь сама.
Тёплая. Привычная. Чья-то ещё — или уже его, Соколов перестал разбираться в этой границе.
Ry, — подумал он. Из глубины — тихо, ровно, как дыхание спящего человека: Здесь. Слышу.
→ Тридцать один день. Юрист. Дэйв хочет попробовать. И Ry — уже не только ночью.