Глава 2
Первое что он почувствовал: холод бетона под щекой.
Алексей Андреевич Соколов, топ-менеджер, боксёр в прошлом, читатель Довлатова и человек который пьёт культурно, лежал лицом на мокром бетоне и не понимал где он.
Он открыл глаза. Серый потолок. Низкий. Сырой. Труба вдоль стены. Откуда-то сверху — тонкая полоска света, как через решётку. Звук воды, далёкий и ритмичный. Запах был такой что он закрыл рот и подышал через нос пока не привык.
Он сел.
Голова поплыла. Не похмельно — иначе. Как будто внутри черепа что-то переставили и не до конца закрепили обратно. Он огляделся.
Туннель. Бетонный туннель, метра три в ширину, уходит в темноту в обе стороны. У стены скособоченная брезентовая палатка, заклеенная скотчем. Рядом спальник, коробки, какие-то вещи. На стене белой краской JESUS SAVES, последняя S съехала вниз.
Справа лежал человек. В позе которой здоровые люди не лежат: одна рука под телом, другая вывернута. Грудь поднимается. Дышит, значит живой.
Рядом с человеком на полу лежало что-то тонкое с иголкой. Соколов на это смотреть не стал.
Дима, подумал он. Дима Карпов.
Дима из московского офиса три года назад организовал к 23 февраля розыгрыш с переодетым ОМОНом. Холостые патроны, крики «всем на пол», половина офиса в искреннем ужасе. Теперь, значит, туннель. Выросли творчески.
Он встал.
И тут что-то пошло не так.
Ноги держали но не так. Чуть длиннее или короче чем должны быть. Он посмотрел вниз: грязные белые кроссовки, джинсы истёртые на коленях, болоньевая куртка с пятном на рукаве. Он поднял руки.
Долго смотрел на них.
Худые. Очень худые. Костяшки разбиты, под ногтями чернота. Не его руки. Его руки от кроссфита крепкие, с мозолями в правильных местах.
Грим, решил он. Хороший грим.
В кармане нашёлся телефон с разбитым экраном. Кнопка питания не реагировала. В трещинах отразилось лицо.
Щетина дней на десять минимум. Скулы острые, запавшие. Нос сломан и неровно сросся. Глаза серые, в красных прожилках. Лет пятьдесят, может больше. Лицо американца с заправки вдоль хайвея.
Его лицо было другим. Он это знал точно. Соколов поставил телефон. Сел обратно на бетон.
Вот тут накатило.
Не сразу, а как обычно накатывает настоящее — сначала краем, потом всей волной. Он вдруг понял что не чувствует Петербург. Не чувствует запаха своей квартиры, холодной кожи руля, того момента на перекрёстке у Петропавловки когда зажёгся зелёный. Ничего нет. Есть туннель, бетон, запах мочи и сладкого тления, человек в позе сломанной куклы и чьи-то руки которыми он только что щупал чужое лицо.
Он закрыл глаза.
Катерина. Где Катерина. Где Данила. Двенадцатое марта через две недели, он обещал быть, он всегда обещал и не всегда был но на этот раз обещал точно и теперь он сидит в туннеле в чужом теле и...
Стоп!
Он выдохнул.
Ещё раз.
Паника — это трата ресурса. Это он знал из любого кризиса: первые пять минут паника кажется информацией, на самом деле это шум. Шум надо отключать.
Он встал снова.
Осмотрел палатку: спальник, спиртовка, пакет с овсянкой, книга без обложки на английском. В кармане куртки кроме телефона нашёлся складной нож. Деревянная рукоятка, тёплая и потёртая. Он раскрыл его. Лезвие чистое, острое. Кто-то за ним следил.
Он держал нож и смотрел на лезвие.
Отец говорил: запомни, сын. Когда всё остальное отберут — нож останется. Говорил про жизнь вообще, не про ножи конкретно. Соколов тогда слушал вполуха. Отцы говорят много, не всё запоминаешь.
Сейчас вспомнил.
Он закрыл нож и убрал в карман.
Встал посередине туннеля. В одну сторону темнота. В другую, далеко, что-то светилось цветным — розовым, синим, зелёным. Мигало.
Неон.
Лас-Вегас, сказала часть мозга которая работала методично пока остальные части искали выход.
Он стоял в туннеле под Лас-Вегасом в чужом теле с чужим ножом.
Пять секунд неподвижно.
Потом сказал вслух, по-русски, негромко:
— Ладно.