Глава 20. Вода

Это звучит как поезд. Громче, громче, громче.

— Бад Хилл, житель туннеля, после наводнения

Табличку поставили в понедельник утром.

Оранжевая, пластиковая, на металлической стойке — такие ставят у дорожных работ, — и на ней было напечатано крупно: MONSOON SEASON. FLOOD DANGER. VACATE TUNNELS JUNE 1 — SEPTEMBER 30. Ниже, мелким шрифтом: телефон HELP of Southern Nevada, адрес ближайшего шелтера.

Деррик смотрел на неё с таким выражением с каким смотрят на старого знакомого которого не рады видеть.

— Раньше обычного, — сказал он. — Обычно в июне ставят. Апрель ещё.

— Значит что-то знают про погоду, — сказал Соколов.

— Или хотят чтобы мы ушли сами. — Деррик не сказал это с горечью, просто констатировал. — Дешевле чем sweep.

Мэй подошла, прочитала табличку, кивнула как будто подтвердила что-то давно известное.

— В две тысячи двадцать третьем я не успела вовремя выйти, — сказала она. — Вода дошла до колена за три минуты. Потеряла всё кроме сумок — сумки держала в руках. — Пауза. — Потом Бронсон помог найти одеяло и еду. Хорошие люди.

— Люди умирали? — спросил Пит. Он только вышел из ниши, ещё не проснулся до конца, и вопрос был задан с той сонной прямотой которая иногда говорит то что трезвый разум придержал бы.

— Умирали, — сказал Деррик. — Тридцать два человека в Кларк-Каунти с шестидесятого года. Не все в туннелях, но часть. Один раз мужчина видел как вода унесла его подругу — держал её, не удержал. Она нашлась у Декатур-бульвар.

Пит смотрел на табличку.

— И он остался здесь. После этого.

— Остался, — сказал Деррик. — Некоторые остаются. Не потому что не боятся. Потому что некуда.

Соколов думал про это весь день — про тридцать один оставшийся день, про табличку с оранжевым предупреждением, про то что они жили в трубе которая была построена чтобы по ней шла вода, и вода имела приоритет, и всё что люди здесь выстраивали — полки, верёвки с вещами, аккуратно расставленную обувь у стены — было временным не в метафорическом смысле а в совершенно буквальном: любой дождь в горах Spring Valley мог превратить туннель в реку за три минуты.

Шесть дюймов воды сбивают человека с ног.

Это он читал в отчёте метеослужбы, там же где читал про тридцать миль в час. Шесть дюймов — пятнадцать сантиметров — и человек теряет равновесие. А дальше — поезд, как говорили те кто слышал.

Он вышел из туннеля и позвонил юристу по контакту который дал Бронсон.

Юриста звали Мариса Контрерас, она работала в некоммерческой организации помощи бездомным и разговаривала коротко, по делу, с таким темпом который бывает у людей у которых всегда больше работы чем времени. Она знала про Прайса, знала про программу модернизации Фламинго-Уош, знала про $15 миллионов выделенных Clark County Regional Flood Control District на реконструкцию.

— Я уже работаю с двумя другими туннелями по этой же программе, — сказала она. — Процесс один: официальное уведомление, двадцать один день, потом зачистка. Суд может дать отсрочку если есть незакрытые социальные дела — активные заявки на жильё, незавершённые медицинские программы, дети.

— Детей нет, — сказал Соколов.

— Тогда медицина. У кого из ваших есть хронические заболевания, незакрытое лечение?

Соколов думал. Мэй — шестьдесят четыре, потерянная карточка социального страхования, незакрытый вопрос с Medicare. Мужчина с руками из западного рукава — открытые язвы, активное лечение в UMC прерванное. Антуан — кашель который не проходил, он никогда не говорил про него вслух но Соколов слышал каждое утро.

— Есть несколько человек, — сказал он. — Один с незакрытым медицинским делом точно.

— Имя, диагноз, больница.

— Нужно уточнить.

— Уточните и перезвоните. — Пауза. — Кэллахан. Я могу выиграть вам время. Не остановить, выиграть. Недели три-четыре сверху если повезёт. Чтобы закрыть дела нормально, а не выбросить людей на улицу с листком бумаги.

— Этого достаточно, — сказал Соколов.

— Посмотрим. — Контрерас говорила без обещаний, это было профессиональное качество которое он уважал. — Жду звонка.

Мужчину из западного рукава звали Хосе.

Соколов узнал это во второй половине дня когда снова пошёл туда — на этот раз один, без повода, просто зашёл и представился и спросил можно ли поговорить, и Хосе посмотрел на него с той осторожностью которая живёт в людях которые слышали много обещаний и научились их проверять прежде чем доверять.

— Ry, — сказал Соколов. — Из восточного.

— Знаю тебя. Ты помог Тайлеру.

— Помог. — Соколов сел рядом, не напротив. — Хосе, у тебя открытые раны на руках. Ты был в UMC?

Хосе смотрел на свои руки — с тем выражением усталого знакомства которое бывает когда часть тебя стала чем-то чужим.

— Три раза. Лечат, перевязывают, дают антибиотики. Через неделю снова. — Пауза. — Они не злые. Просто выписывают. Дальше некуда.

— Если тебя выписали но лечение не завершено — это незакрытое дело. Есть юрист которая может использовать это чтобы дать нам время на выезд.

— Время зачем? — Хосе не спрашивал цинично — спрашивал искренне. — Куда время?

— Тайлеру помогли с документами. Питу — с сестрой. Мэй — с социальной картой. Это не волшебство, это просто закрытые дела одно за другим. — Соколов смотрел на него. — Что тебе нужно? Конкретно.

Долгая пауза.

— Лечение, — сказал Хосе наконец. Тихо, как говорят про очевидное которое долго не решаются назвать. — Настоящее. Не выписать через три дня. — Пауза. — И чтобы меня не выгнали из программы потому что я не пришёл на следующий приём.

— Почему не пришёл?

— Потому что приём в девять утра а автобус в восьмую больницу идёт через час пятнадцать и я пропустил. — Он сказал это без злобы. — Один раз пропустил — закрыли дело. Второй раз — новая очередь шесть недель.

Соколов слушал это и думал про Тайлера с его DD-214 которая три месяца лежала в рюкзаке и которую никто не попросил. Про Пита с письмом предварительного одобрения которое истекло пока он боялся инспектора. Система не была злой — она была построена для людей у которых есть транспорт и телефон и будильник и адрес куда присылать уведомления, и каждый кто не имел хотя бы одного из этого выпадал из неё тихо и незаметно, без скандала, просто закрытое дело, просто новая очередь.

— Я запишу тебя снова, — сказал Соколов. — В UMC есть программа для бездомных с выездным сопровождением. Волонтёр едет с тобой и помогает не пропустить.

Хосе смотрел на него.

— Ты откуда всё это знаешь?

— Библиотека, — сказал Соколов. — Там интернет.

Хосе почти улыбнулся — не улыбнулся, именно почти, что было больше чем улыбка.

Вечером вернулся усталый и сел у входа снаружи и смотрел на Strip.

Апрельский Вегас в семь вечера — золотой, почти красивый, с тем светом который падает под углом и делает даже бетонные фасады казино чем-то похожим на архитектуру. Туристы шли парами и группами, с коктейлями, с детьми, с той особой расслабленностью людей которые отпустили нормальную жизнь на три дня и разрешили себе быть другими людьми в другом городе где всё временно и всё можно.

Что случилось в Вегасе — остаётся в Вегасе.

Для них — да.

Для Хосе с его руками которые он держит перед собой как будто они болят — нет. Для Мэй с фотографией двух детей которых она не видела — нет. Для Дэйва с восемью годами аниме-рисунков в промокшем блокноте — нет.

Для всех полутора тысяч человек в шестистах милях под этим городом — ничего здесь не остаётся. Они берут всё своё с собой в каждую нишу в каждую ночь.

Соколов сидел и думал об этом и не заметил — не заметил момента — когда мысль сменилась.

Это было не как переключатель. Это было как когда засыпаешь и не помнишь момента когда сон стал сном — просто был один берег и стал другой, и между ними не было ничего.

Деррик нашёл его в западном рукаве.

Не сразу нашёл — искал минут двадцать, прошёл весь восточный участок, потом повернул к западному, и там, у дальней ниши где жил Хосе, сидел Соколов — нет, сидел Ry, Деррик сразу это понял, по тому как сидел, по углу плеч, по тому как держал руки — и разговаривал с Хосе, быстро, по-английски, с той индианской интонацией которую Деррик узнавал теперь с первых слов.

Он остановился у поворота. Слушал.

— Автобус двадцать четыре идёт прямо к UMC, — говорил голос который был голосом Соколова и не был им, — садишься на Фламинго и Кенсингтон, семь остановок, сорок минут. Я знаю расписание. По будням в восемь двадцать три, успеваешь к девяти.

— Ты ездил туда? — спросил Хосе.

— Много раз. До того как... — Пауза. Короткая, с тем особым весом пауз когда человек спотыкается о собственную историю. — Просто знаю маршрут. Запомни: двадцать четыре, восемь двадцать три.

— Ладно.

— И ещё. В регистратуре скажи что у тебя незакрытое дело с прошлого визита. Не новое обращение — незакрытое. Это разные очереди. Незакрытое быстрее.

Деррик слушал и думал про то что Соколов не знал расписание автобуса двадцать четыре. Три месяца он знал его маршрут по туннелю, его ориентиры, его привычки — и ни разу не упоминал автобус двадцать четыре.

Ry знал.

Он вышел из-за поворота. Соколов поднял голову — и в этот момент что-то изменилось, Деррик увидел как изменилось, не мог объяснить словами, просто — другой человек посмотрел из тех же глаз, секунду, потом снова Соколов.

— Деррик, — сказал Соколов. — Я искал тебя.

— Я тебя тоже, — сказал Деррик.

Они вышли в главный рукав, сели у своих ниш. Деррик налил кофе — привычно, автоматически, как наливают когда надо что-то сделать руками пока голова думает.

— Ты помнишь? — спросил он.

— Помню. — Соколов держал кружку двумя руками. — Я сидел снаружи и думал про Хосе и про табличку. Потом... — Он помолчал, подбирая слова. — Потом я был здесь, у Хосе, и говорил про автобус. И я знал расписание. Ry знал.

— Долго?

— Не знаю. Минут двадцать может.

Деррик смотрел на кружку.

— Ты был здесь весь этот час? — спросил Соколов. — Или ушёл?

— Искал тебя. — Пауза. — Ry хорошо говорил с Хосе.

— Знаю. — Соколов поставил кружку. — Деррик. Я не контролировал это. Это первый раз когда не контролировал.

— Понял.

— Это может повториться.

— Понял, — сказал Деррик снова, тем же тоном, ровным, без паники — с тем профессиональным спокойствием людей которые работают с электричеством и знают что главное при нестандартной ситуации это не паниковать а думать.

Они сидели.

Мэй разбирала сумку. Антуан напевал. В западном рукаве Хосе, наверное, повторял про себя: двадцать четыре, восемь двадцать три.

— Деррик, — сказал Соколов.

— М.

— Если Ry вернётся — совсем — я... — Он не закончил.

— Я знаю, — сказал Деррик. — Ты уже сказал. — Пауза. — Ry тоже знал расписание автобуса двадцать четыре. Ry тоже хотел помочь Хосе. — Ещё пауза. — Может вы не такие разные.

Соколов смотрел в темноту туннеля.

— Или именно поэтому страшно, — сказал он тихо.

Деррик ничего не ответил. Иногда правильный ответ — это не отвечать.

Ночью Соколов долго не мог заснуть.

Он лежал и прислушивался к себе — не к туннелю, к себе, к тому что внутри, к тому как внутри стало по-другому чем три месяца назад, как будто пространство внутри изменило конфигурацию, добавились комнаты которых раньше не было или открылись двери которые были заперты. Он думал про двадцать минут у Хосе. Про то что Ry знал расписание автобуса и про регистратуру и про «незакрытое дело это другая очередь» — не потому что прочитал, потому что жил с этим, потому что это была его жизнь, три года в этом городе с документами в пластиковом пакете за пазухой и с сыном которому он писал стихи и не отправлял.

Ry не был пустым местом.

Ry был человеком который устал, который позволил себе уйти глубоко, который на playa в октябре выбрал тишину которая не помнит тебя — но который знал расписание автобуса и знал как разговаривать с регистратурой и который сегодня двадцать минут помогал Хосе пока Соколов где-то ждал.

Он достал тетрадь. Написал по-русски в темноте — не читая, на ощупь, зная где строчки:

Двадцать минут. Автобус двадцать четыре. Восемь двадцать три. Он знал. Я не знал. Мы живём в одном теле и знаем разное. Может это не страшно. Может это то как это работает.

Закрыл тетрадь.

Прислушался.

Из глубины — тихо, ровно, как всегда:

Хосе запомнит маршрут.

Знаю, — ответил Соколов.

Помолчали вместе — он и Ry, внутри одного тела в одном туннеле в двух метрах под Лас-Вегасом — с тем молчанием которое бывает между людьми когда слова уже сказаны и осталось только быть.

Где-то в горах Spring Valley, далеко, собирался дождь.

Если в трубах начнут бить фонтанчики воды — значит надо уходить. Потому что оно идёт.

Соколов закрыл глаза. Тридцать один день. Контрерас. Хосе. Дэйв. Мэй. Деррик которому дочь звонит каждую неделю теперь.

И Ry который знает расписание автобусов и помнит Джейкоба даже когда молчит.