Глава 21
Некоторые люди узнают тебя лучше чем ты сам.
Это не всегда приятно.
Она написала в среду.
Не позвонила — написала, коротко, через мессенджер который Соколов нашёл в телефоне среди неотвеченных сообщений: Ryan. Я буду в Лас-Вегасе в пятницу. Конференция учителей. Если хочешь увидеть Джейкоба в мае — нам нужно поговорить лично. Напиши где встретиться.
Соколов читал это три раза.
Потом написал адрес библиотеки на Западном Фламинго. Там он знал каждый стул и каждую розетку, там он умел разговаривать. Не туннель — библиотека была нейтральной территорией, тёплой, с запахом бумаги и плохого кофе из автомата.
Сара написала: ок. Пятница, 11 утра.
Деррик спросил что случилось — не потому что видел сообщение, а потому что умел читать по лицу.
— Мать Джейкоба приезжает, — сказал Соколов.
Деррик помолчал.
— Она знает кто ты?
— Она думает что знает Ry.
— А ты?
Соколов смотрел на телефон в руках.
— Я не знаю что она увидит.
Четверг прошёл в странном состоянии которое он не умел назвать точно — не тревога и не спокойствие, что-то между, как бывает перед важными переговорами когда знаешь что готовился но не знаешь готов ли.
Он думал про Сару весь день. Не про то что скажет — про неё саму. Учительница начальных классов в Аризоне. Забрала Джейкоба и уехала. Взяла трубку когда он позвонил в первый раз — с настороженностью но взяла, значит не отрезала полностью. Говорила про адвоката ровно, без ненависти, как говорят про правило которое работает и которое не хочется менять.
Ry её любил. Это Соколов знал не из разговоров — из тетради, из стихотворения про ноябрь двадцатого года где было написано про развод сухо и почти протокольно, как пишут про то от чего ещё не отдышался.
Ry её любил и потерял и написал об этом в одиннадцать строчек, без рифм, и спрятал на дне коробки.
Соколов думал: что она увидит в пятницу? Мужчину которого знала тринадцать лет — или кого-то другого? Можно ли видеть разницу снаружи? Деррик увидел. Мэй сказала «у тебя другие глаза». Бронсон смотрел особо. Прайс сказал «вы говорите о других людях как будто не один из них».
Сара видела Ry ближе чем кто-либо. Четыре года брака, два года развода — это долгая история лица. Она может увидеть.
Он не знал хотел ли он чтобы увидела.
В четверг вечером Пит пришёл из библиотеки с видом человека у которого произошло что-то важное и который ещё не решил как к этому относиться.
Сел. Молчал минуты три. Потом:
— Я позвонил Дженнифер.
Деррик поднял голову. Соколов не двинулся — только слушал.
— Она плакала, — сказал Пит. — Как ты и говорил. — Пауза. — Я держал трубку. Не вешал.
— Долго говорили? — спросил Деррик.
— Час двадцать.
Мэй сказала из своего угла, не оборачиваясь:
— Хорошо.
— Она хочет чтобы я приехал, — сказал Пит. — В Кливленд. Говорит что есть место. — Пауза. — Я сказал что подумаю.
— Ты подумаешь или ты поедешь? — спросила Мэй.
— Разница?
— Огромная.
Пит смотрел на свои руки — на пальцы, на ногти которые он научился чистить каждый день, маленькая дисциплина которую он завёл сам, никто не просил.
— Племяннику семь лет, — сказал он. — Дженнифер говорит что он любит конструктор. Строит всё подряд.
— В тебя, — сказал Деррик.
— Наверное. — Пауза. — Я никогда его не видел.
— Увидишь, — сказал Соколов.
Пит посмотрел на него — быстро, оценивающе, с тем выражением которое бывает когда проверяешь правда ли человек верит в то что говорит.
— Ты уверен?
— Да.
Пит отвернулся. Но плечи у него были другие — чуть другие, на полсантиметра, — и Соколов знал эти полсантиметра, он видел их у Деррика когда тот рассказал что позвонил дочери, и у Мэй когда она убрала в сумку листок с адресом и телефоном Social Security Administration.
Полсантиметра — это много, если знать на что смотреть.
Пятница.
Соколов встал в пять, умылся в библиотеке, попросил у Мэй её маленький флакон одеколона — она дала без вопросов, с таким выражением с каким дают вещи которые понимают зачем, — почистил куртку насколько это было возможно, завязал шнурки на кроссовках аккуратно.
Деррик смотрел на эти приготовления.
— Нервничаешь, — сказал он.
— Нет.
— Нервничаешь. У тебя вот здесь, — Деррик показал на собственный лоб, — складка появляется когда нервничаешь. Я три месяца наблюдаю.
Соколов не стал спорить.
— Деррик. Если что-то пойдёт не так — если Ry... — Он остановился.
— Если Ry выйдет?
— Да.
Деррик думал секунду.
— Ry её любил, — сказал он. — Это не плохо для разговора про Джейкоба.
— Она увидит разницу.
— Может. — Деррик взял термос. — А может она увидит что ты — или вы оба — наконец пришли. Это тоже что-то значит.
Библиотека в одиннадцать утра была полупустой — будний день, несколько пенсионеров у газет, студент с ноутбуком, охранник у входа который кивнул Соколову как знакомому.
Сара пришла в одиннадцать ровно.
Он узнал её по фотографии из телефона — тёмные волосы, выше среднего роста, в синем жакете поверх белой блузки, с маленькой сумкой через плечо. Тридцать восемь лет, учительница — и это читалось в том как она двигалась, с тем профессиональным спокойствием людей которые привыкли входить в комнату и сразу понимать кто где и что происходит.
Она его увидела раньше чем он успел встать.
Остановилась.
Смотрела — долго, секунды три, что очень долго для первого взгляда, — и Соколов за эти три секунды понял что она видит что-то не то, не то что ожидала, что-то сбилось в привычном образе и она ещё не знает что именно.
Он встал.
— Сара.
— Ryan. — Она подошла, остановилась в метре. — Ты по-другому выглядишь.
— Знаю.
— Похудел.
— Да.
Она смотрела на него ещё секунду — с той внимательностью которая бывает у людей которые умеют смотреть на детей и понимать что происходит за словами, — потом кивнула на два кресла у окна.
— Сядем?
Они сели. Сара поставила сумку на пол, сложила руки на коленях, и в этой позе было что-то профессиональное — не жёсткое, именно профессиональное, как садятся когда готовятся к разговору который нужен но не прост.
— Джейкоб рассказал про звонок в день рождения, — сказала она. — Сказал что ты слушал. — Пауза. — Он давно не говорил об этом так.
— О чём?
— О том что ты слушал. Обычно он говорил что ты отвечал. — Небольшое различие, очень точное. — Я заметила разницу.
Соколов смотрел на неё и думал про то что Деррик был прав — она видит. Не что именно, но видит что что-то изменилось, и это изменение достаточно большое чтобы она приехала сама вместо того чтобы написать через адвоката.
— Сара. Я хочу видеть Джейкоба в мае.
— Я знаю. — Она не торопилась. — Расскажи мне что происходит. Не юридически. Просто — что происходит.
Соколов молчал.
Это был вопрос которого он не ожидал в такой формулировке. Не «где ты живёшь» и не «почему не платишь алименты» — что происходит. Как спрашивают когда хотят понять, не когда хотят зафиксировать.
— Я разбираюсь, — сказал он.
— В чём?
— В том кто я есть. — Пауза. — Это звучит странно.
— Нет, — сказала Сара. — Не звучит.
Она смотрела на него с тем выражением которое Соколов не умел точно прочитать — не сочувствие и не осуждение, что-то более сложное, как смотрят на человека когда видишь в нём и то каким он был и то каким, возможно, становится.
— Джейкоб сказал — ты сказал ему «я здесь» когда он замолчал, — сказала она. — Просто так. Посередине разговора. Он запомнил.
Я здесь.
Это он говорил. Именно это — коротко, в паузу, когда Джейкоб как будто проверял.
— Это важно для него, — сказал Соколов тихо.
— Очень, — сказала Сара. — Потому что ты раньше не говорил таких вещей. — Пауза. — Ты раньше много говорил. Но не это.
Соколов смотрел в окно — на улицу где ехали машины и шли люди с кофе и где в двух кварталах отсюда была решётка в бордюре ведущая вниз.
— Я изменился, — сказал он.
— Вижу.
— Не знаю как объяснить.
— Не надо объяснять, — сказала Сара. — Я не прошу объяснений. Я прошу... — Она остановилась, подбирая слово. — Последовательности. Джейкобу тринадцать лет. Ему не нужен идеальный отец. Ему нужен отец который звонит. Который приходит когда говорит что придёт. Который помнит что он рассказывал в прошлый раз.
— Я помню, — сказал Соколов. — Плавание. Маркус со скейтом. Математика с учителем который объясняет если остаться после урока.
Сара смотрела на него.
— Ты записывал?
— Нет.
Долгое молчание.
— Ryan, — сказала она наконец, и в том как она произнесла это имя было что-то — не тепло и не холодно, что-то очень человеческое, как говорят имя человека когда решаешь быть честным, — ты сейчас... где ты живёшь?
Соколов думал секунду.
— Временно в одном месте, — сказал он. — Это меняется.
Она посмотрела на его куртку. На руки. На кроссовки. Смотрела так как смотрит человек который умеет читать детей и который применяет этот навык — не специально, просто это то что умеет.
Он видел как она понимает.
— Хорошо, — сказала она наконец. Не «понятно» и не «ясно» — именно хорошо, с той интонацией которая означает не одобрение, а принятие информации. — Ты работаешь над этим?
— Да.
— Есть кто-то рядом кто помогает?
— Есть.
Она кивнула. Взяла сумку. Достала небольшой конверт — протянула через стол.
— Это от Джейкоба. Он просил передать лично.
Соколов взял конверт. Не открыл — положил на колени, держал двумя руками.
— Май, — сказала Сара вставая. — Я скажу Джейкобу что вы увидитесь в мае. — Она надела сумку на плечо. — Ryan. — Снова пауза, с тем же весом. — Что бы ни происходило — ты позвонил двенадцатого. Он это помнит. Продолжай.
Она ушла.
Соколов сидел у окна с конвертом в руках пятнадцать минут.
Потом открыл.
Внутри был лист бумаги, сложенный вчетверо. Он развернул.
Рисунок — карандаш, аккуратный, старательный. Две фигуры: одна высокая, одна пониже. Высокая держит пониже за руку. Над ними — солнце, облака. Под ними — волны, судя по всему вода, может бассейн или море.
Внизу печатными буквами: DAD AND JAKE. MAY.
Соколов сидел и смотрел на этот рисунок.
Думал про рисунок GRANDPA в кармане рубашки Деррика.
Думал про то что дети рисуют не прошлое и не настоящее — они рисуют то каким хотят чтобы было, и это и есть самый честный вид надежды который существует.
Он сложил рисунок бережно, по линиям. Убрал в карман куртки — туда где тетрадь и нож и ёлочная игрушка Мэй.
Встал.
На улице был тёплый апрельский день, почти жаркий, с тем пустынным солнцем которое давит без предупреждения — первый намёк на то лето которое придёт через два месяца и которое делает туннели привлекательнее улицы и которое каждый год совпадает с сезоном муссонов, с водой которая звучит как поезд.
Телефон завибрировал.
Мариса Контрерас: «Кэллахан. Апелляция принята к рассмотрению. Плюс три недели. Итого пятьдесят два дня от первоначального уведомления. Используйте время правильно».
Он написал ей: «Спасибо. Хосе Рамирес, незакрытое дело UMC. Мэй Уотсон, незавершённое оформление SSI. Пит Харрис — едет к сестре в Кливленд, нужна помощь с транспортом и документами».
Пятьдесят два дня.
Он убрал телефон и пошёл в сторону туннеля.
Шёл мимо казино, мимо туристов, мимо фонтанов Bellagio которые работали как всегда — огромные, равнодушные, безупречные. Мимо охранника у Bellagio который три месяца назад посмотрел на него информационным взглядом: ты здесь не пройдёшь. Охранник смотрел теперь так же. Ничего не изменилось снаружи.
Внутри — изменилось.
Он опустил руку в карман. Пальцы нашли рисунок — DAD AND JAKE. MAY. — и держали его, не вынимая, просто держали.
Ry, — подумал он.
Из глубины — тихо, с той интонацией которую он теперь умел слышать:
Она хорошая.
Знаю, — ответил Соколов.
Береги Джейкоба.
Это было сказано так — просто, без претензии, без борьбы, как говорит человек который передаёт что-то важное тому кому доверяет — что у Соколова перехватило что-то в горле, не слёзы, просто что-то.
Буду, — сказал он.
Решётка в бордюре. Четыре минуты вниз. Туннель встретил его темнотой и запахом и капелью.
Мэй сидела у своей стены и разговаривала сама с собой про Розу из профсоюза.
Антуан напевал.
Деррик смотрел на него от входа — ждал, с термосом в руках — и по тому как Соколов шёл, по тому что у него в руках ничего не было и лицо было таким каким бывает после важных разговоров, Деррик всё понял без слов.
— Нормально? — спросил он.
— Нормально, — сказал Соколов. — Май. Джейкоб.
Деррик кивнул. Налил два стакана.
— И ещё, — сказал Соколов, — пятьдесят два дня. Контрерас выиграла три недели.
— Хорошая новость.
— Да. — Соколов взял стакан. — Деррик. Ry сказал сегодня берегите Джейкоба. Попросил меня.
Деррик смотрел на него долго.
— Он доверяет тебе, — сказал он наконец.
— Похоже на то.
— Это много, — сказал Деррик. — Доверие — это много.
Они стояли у входа в туннель и пили плохой кофе и смотрели как на Strip начинался обычный вечер — неон, такси, туристы, фонтаны, всё как всегда, и в двух метрах под этим всем — маленький рисунок в кармане куртки, DAD AND JAKE. MAY., нарисованный карандашом мальчиком тринадцати лет который рисовал не прошлое а то каким хочет чтобы было.