Глава 22
Сначала маленькие фонтанчики в трубах. Потом звук. Потом всё сразу.
Антуан проснулся первым.
Было начало пятого утра когда он сел на своём матрасе и снял наушники и прислушался к чему-то что остальные ещё не слышали. В туннеле стояла обычная ночная тишина — капель, далёкий гул машин с Тропикана, чьё-то ровное дыхание, — но Антуан слушал не это, он слушал то что было под тишиной, в самом основании воздуха, в том месте где звук ещё не звук а только давление.
Он встал тихо, без спешки, и пошёл к трубам у западной стены.
Приложил ладонь к металлу.
Подождал.
Потом вернулся к своей нише и начал собирать вещи — быстро, методично, без паники, с движениями человека который знает что делать.
Деррик открыл глаза в тот момент когда Антуан снял с полки свои инструменты и убрал их в матерчатый мешок. Деррик смотрел на это секунду, потом встал.
— Антуан.
— Трубы вибрируют, — сказал Антуан тихо. — Совсем немного. Но вибрируют.
Деррик приложил руку к трубе. Держал. Почувствовал — или не почувствовал, или почувствовал именно потому что ожидал, — и этого было достаточно.
— Всех будим, — сказал он.
Соколов проснулся от голоса Деррика — ровного, негромкого, с той особой интонацией которая не будит криком а тянет за собой настойчиво, как берут за плечо.
— Подъём. Вещи наверх. Быстро.
Открыл глаза. Увидел что Деррик уже у своего ящика с инструментами, вяжет его к трубе верёвкой — привычными, заученными движениями, без суеты. Мэй уже сидела, уже переставляла сумки на выступ. Антуан паковал своё молча.
Соколов встал. Потянулся к тетради под подушкой.
Рука нашла её раньше чем он подумал про неё.
Убрал в куртку. Застегнул молнию.
Пит спал — лёжа на боку, с детективом без обложки под щекой, с тем глубоким сном здорового уставшего человека. Соколов тронул его за плечо.
— Пит. Вставай. Вещи надо поднять.
Пит открыл глаза — мутные, непонимающие.
— Что случилось.
— Может ничего. Может — вода. Вставай.
Пит встал без лишних слов. Это было новое в нём — три месяца назад он, наверное, спросил бы ещё раз и потянул время, а сейчас просто встал и начал поднимать коробку с вещами.
Полсантиметра. Соколов видел это.
В четыре пятьдесят три первый фонтанчик ударил из стыка трубы у западной стены.
Небольшой — тонкая струйка под давлением, веером, с металлическим звуком. Мэй увидела его первой и сказала:
— Выходим.
Не «может выйдем» и не «наверное». Просто: выходим. Тридцать лет замужем, два года в туннеле — она знала цену словам в момент когда слова должны быть короткими.
— Берём только то что несём, — сказал Деррик. — Остальное привязано. — Он посмотрел на Соколова. — Западный рукав.
— Иду.
Соколов уже двигался — не думая, ноги сами несли к повороту, к западному рукаву, к Хосе и ещё семи людям которые там жили и которые, возможно, спали или не слышали или слышали но не понимали что это значит.
В западном рукаве было темнее — здесь решётки стояли реже, полоски уличного света почти не проникали, и он шёл с фонариком телефона выставленным вперёд, и свет прыгал по стенам.
— Shine a Light! — крикнул он в темноту. Это был правильный пароль — он помнил как кричал Бронсон. — Всем подъём! Вода идёт!
Шорох. Движение. Кто-то зашипел что-то неразборчивое.
Хосе встал первым — он не спал, сидел у стены с открытыми глазами, и Соколов не стал спрашивать почему не спал, некогда было спрашивать.
— Сколько у нас? — спросил Хосе.
— Не знаю. Может минуты, может больше.
Хосе кивнул. Начал будить соседей — сам, без просьбы, голосом тихим и уверенным, таким каким, наверное, когда-то командовал на стройке в Огайо до того как всё пошло не так.
Соколов шёл дальше по рукаву.
Нашёл женщину которую видел раньше — сидела в нише, наушники в ушах, смотрела в телефон. Тронул за плечо. Она дёрнулась.
— Вода. Уходи.
— Чего?
— Вода идёт. Уходи сейчас.
В её глазах было то выражение которое он видел у людей которые провели в туннеле слишком долго — не страх, нечто сложнее, что-то где перемешались усталость и недоверие и странное, почти раздражённое нежелание менять то что есть на неизвестно что.
— Я уже переживала, — сказала она.
— Переживёшь ещё раз. Снаружи.
Он не стал ждать ответа. Пошёл к следующей нише.
Они вышли все — восемь человек из западного рукава плюс пятеро с восточного — через восемь минут после первого фонтанчика.
Последним шёл Деррик, с фонариком, проверял что никого не осталось.
Снаружи было темно — пять утра, апрель, воздух ещё ночной, прохладный, с тем запахом озона который бывает перед дождём. Соколов стоял у бордюра и слышал как где-то далеко, с запада, нарастает что-то — не звук ещё, давление, то самое что Антуан почувствовал ладонью через металл трубы.
Женщина с наушниками встала рядом с ним. Она сняла наушники, убрала в карман, смотрела на вход в туннель.
— Меня зовут Карла, — сказала она. Без предисловий, просто назвала имя.
— Ry, — сказал Соколов.
— Знаю. Бронсон говорил.
Они стояли рядом и ждали.
В четыре минуты шестого из решётки в бордюре ударила вода — сначала тонкая струя, потом шире, потом поток. Звук изменился мгновенно: вместо капели — гул, нарастающий, с низкой вибрацией которая шла через подошвы кроссовок в ступни и дальше по ногам.
— Вот это да, — сказал Пит тихо.
Никто не ответил. Все просто смотрели.
Вода вышла на уровень бордюра за две минуты. Через три минуты туннель, в котором они жили, стал рекой.
Рассвет застал их на парковке торгового центра в квартале от туннеля.
Шестнадцать человек — весь их туннельный мир, плюс несколько незнакомых из других рукавов которые выбрались сами. Сидели на бетоне, на бордюрах, кто на рюкзаке. Мэй перебирала сумки — проверяла что взяла. Деррик звонил кому-то — тихо, деловито. Пит держал свою коробку с вещами на коленях, с детективом без обложки наверху.
Антуан сидел отдельно, смотрел на восток где небо начинало светлеть, и напевал что-то — не ту мелодию без названия которую он напевал обычно, а что-то другое, Соколов не знал что, что-то из Луизианы наверное.
Хосе подошёл к Соколову и встал рядом.
— Я думал об автобусе двадцать четыре, — сказал он.
— И?
— Завтра утром пойду в UMC. — Пауза. — Скажу про незакрытое дело. Как ты говорил.
Соколов не ответил сразу. Смотрел на светлеющее небо.
— Хорошо, — сказал он наконец. Одним словом, без дополнений.
Хосе кивнул. Отошёл.
Карла сидела в стороне и смотрела на телефон — не в социальные сети, просто смотрела в экран, может думала. Потом подняла голову и увидела что Соколов смотрит на неё, и не отвела взгляд — встретила, с тем прямым, немного вызывающим выражением людей которые привыкли что на них смотрят с определённым значением и которые давно решили это значение не принимать.
— Что, — сказала она.
— Ничего. — Соколов отвернулся к небу. — Бронсон говорил что у тебя есть кошка.
— Была. — Пауза. — Умерла в марте. Старая была.
— Жаль.
— Да. — Другая пауза, с другим весом. — Я её сюда принесла. Три года назад. Думала временно. — Она усмехнулась — криво, без веселья. — Кот понял что временно. А я нет.
Соколов смотрел на Strip за домами — на первые отблески неона которые уже начинали меркнуть в рассветном свете, на белые фасады казино которые никогда не темнели.
— Что случилось три года назад? — спросил он.
— Зачем тебе.
— Не обязательно рассказывать.
Карла помолчала. Потом:
— Муж умер. Инфаркт, сорок один год. Страховка была плохая. Аренда была хорошая. Через полгода — машина. Через год — сестра взяла кошку пожить. Кошка оказалась насовсем.
Она сказала это ровно, с той фактологической сухостью которая бывает когда история рассказана уже много раз и каждый раз что-то уходит — боль, удивление, горечь — пока не остаётся только последовательность событий, чистая как смета.
— Тебе сколько лет, — спросил Соколов.
— Сорок.
— Дети?
— Нет.
— Работала?
— Бухгалтер. Небольшая строительная компания. Три года назад.
Соколов слушал это и думал про то что Карла работала бухгалтером, что у неё был счёт который она умела вести, что это означало определённый склад ума — порядок, последовательность, понимание как цифры связаны между собой, — и что этот склад ума сейчас сидел на бетоне парковки в четыре брезентовых слоя одежды и смотрел в пустой экран телефона.
— Бухгалтерские программы не менялись, — сказал он.
— Я знаю.
— Три года — это большой перерыв. Но не критический.
Карла посмотрела на него. Долго.
— Ты опять, — сказала она.
— Что?
— Ты опять разговариваешь как тот кто решает чужие задачи.
Соколов закрыл рот.
Карла смотрела на него ещё секунду, потом опустила взгляд в телефон.
— Три года, — сказала она тихо, и это уже было не к нему, к себе или к небу или к кошке которая умерла в марте, — это сначала кажется что можно вернуться. Потом кажется что нет. Потом перестаёшь думать об этом потому что устаёшь от разницы между «кажется» и «есть».
Соколов молчал. Не потому что нечего сказать — потому что это был момент когда нужно было молчать, и он теперь умел это различать, не сразу умел, научился.
Солнце вышло из-за горизонта. Первый луч ударил в окна Bellagio — яркий, почти болезненный.
Деррик закончил звонки около шести.
Подошёл к Соколову с термосом — он всегда брал термос, это было первое что он поднимал на верёвке в опасной ситуации, — налил два стакана.
— Бронсон едет, — сказал он. — Полчаса. Привезёт воду и еду. Социальный работник из Vegas Stronger тоже.
— Хорошо.
— И ещё. — Деррик смотрел не на Соколова, куда-то в сторону Стрипа. — Туннель закроют после воды. Раньше пятидесяти двух дней.
— Знаю.
— Значит теперь работаем быстрее.
— Да.
Деррик отпил кофе.
— Я думал ночью, — сказал он. — Про дочь. Она звонит каждую неделю теперь. — Пауза. — Внук спросил про деда. Дочь рассказывает мне что он говорит.
— И?
— Он сказал: «мама, дед же электрик, почему он не починит то что сломалось». — Деррик усмехнулся — первый раз за утро. — Семь лет. Логика железная.
— Железная, — согласился Соколов.
— Я думаю поехать к ним. После того как... — Деррик не закончил. Не нужно было заканчивать.
Соколов смотрел на него — на лицо которое он знал уже три месяца, на руки с въевшейся машинной смазкой, на металлический ящик с инструментами стоящий рядом, — и думал про семилетнего мальчика который спрашивал почему дед не починит то что сломалось.
Дед едет, хотелось ему сказать. Дед едет починить.
Он не сказал. Просто держал стакан двумя руками и смотрел как Strip просыпается над ними.
Бронсон приехал в шесть двадцать — белый фургон, несколько волонтёров, ящики с водой и едой и синие мешки с вещами первой необходимости.
Работали быстро и без лишних слов — раздавали, записывали, спрашивали есть ли срочные медицинские нужды. Женщина из Vegas Stronger — молодая, в оранжевой жилетке, с планшетом — ходила между людьми и говорила негромко и Соколов слышал обрывки: «...есть места в Courtyard на эту неделю, без записи, только приди до десяти...», «...если у вас незакрытые медицинские дела, мы можем помочь с транспортом...».
Хосе подошёл к ней сам. Без Соколова, без чьей-то помощи. Соколов видел это краем глаза — как Хосе встал, как подошёл, как начал говорить, и женщина достала планшет, и что-то записывала.
Это было важно. Что сам.
Дэйв стоял у края парковки и смотрел на фургон — с тем выражением человека который хочет подойти и не решается, и Соколов не стал его подталкивать, просто встал рядом, молча, с кофе в руках.
— У них есть художники? — спросил Дэйв наконец.
— Не знаю. Спроси.
— А если скажут нет.
— Скажут что-то другое. Иди и спроси.
Дэйв стоял ещё секунду. Потом пошёл — медленно, с тем особым достоинством людей которые идут на что-то страшное и не хотят чтобы это было видно.
Соколов смотрел ему вслед.
Восемь лет аниме-рисунков в промокшем блокноте. Попробуй.
Бронсон подошёл к Соколову около семи.
— Туннель закрыт, — сказал он. — Флood Control запустил насосы. Часов шесть минимум. Потом осмотрят и решат про доступ.
— Вещи?
— Что привязали на верёвках — скорее всего цело. Что не привязали — не знаю.
— Деррик всё привязал.
— Тогда повезёт. — Бронсон смотрел на парковку, на людей с мешками. — Сколько из вашего рукава?
— Пятеро. Плюс восемь из западного.
— Тринадцать человек вышли сами, без сигнала — это хорошо. — Бронсон записал. — Кто предупредил западный?
— Я пошёл.
Бронсон посмотрел на него.
— Сам пошёл.
— Да.
Помолчали.
— Ты знаешь, — сказал Бронсон, — что ты делаешь здесь третий месяц... — Он не закончил фразу, не потому что не знал как, а потому что выбрал не заканчивать. — Роб говорил что ты прислал ему что-то. Про туннели. На русском.
— Это не я прислал.
— Знаю. Автор другой. — Пауза. — Роб сказал что там написано правильно. Про то как здесь живут. Это важно.
Соколов думал про то что какой-то русский автор написал про этот туннель, про этих людей — про Деррика и Мэй и Антуана, может не про этих конкретных, но про таких — и что Бронсон читал это и сказал «правильно». Что кто-то наверху сидел и писал про жизнь под Strip, и жизнь под Strip об этом не знала, но от этого оба они были настоящими.
— Хорошо что написал, — сказал Соколов.
К восьми утра парковка опустела наполовину.
Пит уехал с волонтёром из Vegas Stronger — в Courtyard, за документами, за той самой справкой которая нужна была для поездки к Дженнифер. Соколов видел как он садился в машину — с коробкой вещей на коленях, с детективом без обложки засунутым сверху, с тем выражением человека который едет туда впервые и не знает что найдёт.
Мэй сидела на бордюре и пила кофе из стакана который дали волонтёры и разговаривала с женщиной которую Соколов не знал — ровесница, тоже с сумками, тоже из туннелей, и они говорили про что-то своё, быстро, как говорят когда находят человека которому не надо объяснять с самого начала.
Антуан стоял у края парковки и смотрел на туннельную решётку в бордюре откуда ещё шла вода. Соколов подошёл, встал рядом.
— Ресторан был на первом этаже? — спросил Соколов.
Антуан посмотрел на него.
— Да.
— Ураган в двадцать первом.
— Вода пришла ночью. — Антуан говорил ровно, без интонации, как говорят про то что уже стало фактом а не болью. — Я остался внутри потому что думал что успею. Не успел.
— Что ты спас?
Пауза.
— Рецепты мамы. Она записывала в тетради. Я взял тетради. — Антуан смотрел на воду которая текла из решётки. — Ресторан можно заново открыть. Рецепты мамы нельзя.
Соколов стоял рядом и думал про тетрадь у себя во внутреннем кармане куртки — про стихи Ry, про свои две строчки по-русски и по-английски, про DAD AND JAKE. MAY. от Джейкоба сложенный между страниц.
Тетради нельзя терять. Он понял это в феврале на мокром бетоне. Антуан понял это в двадцать первом в воде по колено.
— Антуан, — сказал Соколов.
— М.
— Когда это всё кончится — туннель, выселение, всё, — куда ты пойдёшь?
Долгое молчание. Не уклончивое — именно долгое, с настоящим думанием внутри.
— Не знаю ещё, — сказал Антуан.
— Но ты думаешь про это.
— Думаю.
— Хорошо.
Антуан посмотрел на него — боком, коротко.
— Дочь в Батон-Руж, — сказал он. — Старшая. Я не говорил с ней два года. — Пауза. — Она не знает что я здесь.
— Позвонишь?
Антуан не ответил сразу. Потом:
— Может сегодня. — Пауза. — Пит позвонил же.
— Позвонил.
— Час двадцать говорил.
— Да.
Антуан кивнул — медленно, как кивают когда принимают что-то в себя.
Они стояли и смотрели как вода течёт из решётки в бордюре и течёт по асфальту и уходит в сторону улицы и там исчезает в канавах вдоль дороги, и где-то глубоко под Стрипом по туннелям которые были построены для этого в девяностых шла вода со скоростью тридцать миль в час и несла с собой картонные коробки и пластиковые пакеты и всё что не успели привязать, и это было ужасно и одновременно было именно то для чего туннели были построены — они работали, они спасали Strip от наводнения, они делали своё дело, просто параллельно в них жили люди.
Деррик нашёл его около девяти — с металлическим ящиком в руках, ящик был цел, верёвка держала.
— Всё цело, — сказал он. — Почти всё. Мэй потеряла одну сумку. Говорит что не ту.
— Какую потеряла?
— Запасную. Ту с кухонными вещами. Говорит в главной сумке всё важное.
— Хорошо.
— Твои вещи целы. Тетрадь держал?
— Держал.
Деррик кивнул.
— Бронсон говорит что через неделю может разрешат обратно. До официального выселения. Проверить вещи, забрать что осталось.
— Понял.
— А потом... — Деррик поставил ящик на бордюр. Стоял рядом с ним, с той позой людей которые думают о чём-то конкретном и ещё не решили говорить. — Соколов. Я хочу тебя о чём-то спросить.
— Спрашивай.
— Ты останешься до конца.
— Да.
— Я имею в виду — до самого конца. Пятьдесят два дня, или сколько Контрерас выиграет. До тех пор пока все не устроятся. Мэй, Хосе, Карла, Антуан.
— Да.
Деррик смотрел на него долго — с той серьёзностью которая была в нём всегда, с которой он говорил про жену которая пела и которой пения он не замечал когда она была жива.
— А потом? — спросил он.
Соколов не ответил сразу.
Потом была огромная неизвестность — Ry который становился ближе с каждой неделей, Джейкоб в мае, Данила в Петербурге которому никто не позвонит, рисунок DAD AND JAKE во внутреннем кармане куртки, пятьдесят два дня которые превращались в меньше.
— Не знаю, — сказал он. — Честно.
Деррик кивнул. Это был кивок принятия — не разочарования.
— Ry знает?
Соколов почувствовал как что-то в груди отозвалось на это имя — не боль, не страх, что-то другое, что-то похожее на то как отзывается нерв когда к нему прикасаются точно и аккуратно.
— Ry знает, — сказал он.
В десять утра позвонила Контрерас.
— Кэллахан. Туннель закрыт официально сегодня ночью — форс-мажор, наводнение. Это меняет юридическую картину. Выселение после форс-мажора требует отдельного процесса.
— Это хорошо?
— Для вас — да. Ещё минимум две-три недели. Суммарно — семь, может восемь недель с сегодняшнего дня. — Пауза. — Используйте.
— Используем, — сказал Соколов.
Восемь недель.
Он убрал телефон и огляделся. Парковка торгового центра в квартале от Тропикана и Кенсингтон, апрельское утро, солнце уже поднялось и давило как всегда. Шестнадцать человек, некоторые уже уехали с волонтёрами, некоторые остались. Деррик у своего ящика. Мэй с новой знакомой. Антуан с телефоном в руках — набирал что-то, медленно, одним пальцем.
Карла подошла к Соколову. Встала рядом.
— Восемь недель, — сказала она. Она слышала часть разговора.
— Да.
— Что можно сделать за восемь недель?
Соколов смотрел на парковку. На людей. На фургон Бронсона у которого ещё оставались вещи в ящиках.
— Многое, — сказал он.
— Например.
— Мэй оформляет SSI, — сказал он. — Хосе закрывает медицинское дело в UMC. Антуан звонит дочери в Батон-Руж. Пит едет в Кливленд. Дэйв выставляет рисунки в библиотеке. — Пауза. — Ты записываешься на курсы обновления для бухгалтеров. Онлайн. Три недели.
Карла смотрела на него.
— Три недели это оптимистично.
— Для QuickBooks — две.
— Откуда ты знаешь про QuickBooks.
— Библиотека, — сказал Соколов. — Там интернет.
Карла молчала. Потом:
— Я потеряла практику.
— Программа та же. Руки помнят.
Это было сказано уверенно — и в тот момент когда он это сказал, что-то в теле отозвалось странно: лёгкое головокружение, не болезненное, как если бы центр тяжести сместился на сантиметр, — и Соколов замер и прислушался.
Ry.
Не слова — ощущение. Одобрение, что ли. Или просто — присутствие, без давления.
Руки помнят, — повторил Соколов про себя.
И подумал про тетрадь со стихами которую нашёл на дне коробки. Про Ry который три года писал в неё и прятал. Про руки которые помнили как держать карандаш даже когда человек забыл зачем.
Карла смотрела на него.
— Ладно, — сказала она наконец. Не «может быть» и не «подумаю». — Ладно.
Она отошла к фургону Бронсона.
Соколов стоял у бордюра и смотрел на решётку в бордюре откуда ещё шла вода — меньше уже, тонкая нитка, туннель осушался — и думал про восемь недель и про то сколько в них помещается если не тратить их на ожидание.
Позади него Антуан поднял телефон к уху.
Гудки. Один. Два.
— Малия, — сказал Антуан тихо, и в этом слове было столько всего — два года молчания, ураган в двадцать первом, тетради с рецептами мамы — что Соколов сделал шаг в сторону чтобы не слышать, потому что некоторые разговоры принадлежат только тем кто их ведёт.
Деррик подошёл, встал рядом, протянул стакан кофе.
Они стояли у бордюра и слышали только общий фон — голоса, машины, далёкий гул города — и пили кофе и ни о чём не говорили, и это было нормально, это было достаточно.
Туннель осушался. Восемь недель.
→ Восемь недель. Антуан звонит Малии. Карла говорит «ладно». Ry одобряет. И где-то в горах Spring Valley дождь уходит на восток.