Глава 24
(Уважаемые читатели, пишу с телефона, поэтому форматирование в режиме markdown, исправлю потом. Спасибо что читаете, вы можете поддержать автора донатом)
*Терминальное просветление: неожиданное возвращение сознания незадолго до смерти.*
*Или — незадолго до рождения.*
---
Он видел всё.
Видел как сквозь стекло — чуть смещённое, с лёгким искажением по краям, как бывает когда смотришь через мокрое окно на улицу, и там всё настоящее, и дождь настоящий, и люди настоящие, и ты всё видишь, но между тобой и этим всем — стекло, и ты не можешь ни коснуться ни вмешаться ни крикнуть.
Он видел руки. Свои руки — или Ry, или уже не разобрать, — как они тянутся к телефону в темноте туннеля в четыре сорок семь утра. Видел как дрожат пальцы. Видел карточку контактов: *Jacob Callahan.* Фотография — светловолосый мальчик на фоне летнего неба, веснушки, смеётся.
Он пытался сказать — не делай этого, я сам, подожди, — но у него не было голоса. Было только наблюдение.
Ry набрал.
И когда в трубке прозвучало — *«Пап? Ты чего в такое время?»* — Соколов почувствовал как в груди что-то сжалось так, что стало трудно дышать, и он не мог понять это его боль или Ry, и перестал разбираться, потому что боль была одна.
Он слышал каждое слово.
*«Когда ты родился, я держал тебя в руках. Ты был такой маленький, такой хрупкий...»*
Это говорил Ry. Его голос, его слова, его история про отца-водителя UPS и про ножи которые дарили вместо «люблю». Но Соколов слушал и думал про своего отца — инженера-судостроителя, который читал Пастернака тайком от коллег и никогда не говорил об этом вслух, и который дарил сыну ножи и учил держать курс, и который умер не сказав «люблю» потому что думал что и так понятно.
Две истории. Один разговор.
*«Я уезжал. Я не звонил. Я писал стихи и прятал их в коробку...»*
Стихи на дне коробки. Пятнадцать стихотворений в тетради в клетку, под двумя футболками, в пакете завязанном узлом. Соколов их читал. Соколов написал в эту тетрадь две свои строчки.
*«Я уехал на плайю потому что думал что там исчезну...»*
А он разбился у Петропавловки потому что думал что едет домой. Оба хотели исчезнуть. Оба оказались здесь.
Потом — пауза, и голос Джейкоба, такой маленький в темноте туннеля:
*«Ты умираешь?»*
И Ry сказал — твёрдо, без колебания:
*«Нет. Я просыпаюсь.»*
---
Соколов проснулся.
Не сразу понял что проснулся — несколько секунд лежал и не мог разобрать где сон и где туннель, где его боль и где Ry, чьи руки под подушкой нащупывают тетрадь. Потолок. Трещины. Семь штук и восьмая уходит за трубу. Капель. Полоска рассветного света из решётки.
Туннель.
Он сел.
Тетрадь была в руках. Он не помнил как взял — просто была, открытая, на той странице где чужой почерк, неровный, дрожащий:
*I woke up today. I called my son. I told him the truth.*
По-английски. Не его почерк. Не его рука это писала.
Соколов смотрел на эти слова и не двигался.
*I called my son.*
Он позвонил своему сыну. Ry позвонил Джейкобу — сам, без Соколова, пока Соколов видел это как сквозь стекло. Позвонил в четыре утра и сказал всё что не говорил годами. Сказал про коробку со стихами, про плайю, про страх. Сказал что просыпается.
*Today I was his father.*
Соколов закрыл тетрадь.
Сидел в тишине туннеля, и тишина была другой чем обычно — плотнее, как будто туннель тоже слышал этот разговор и теперь переваривал.
Ry говорил с Джейкобом. Сам. Настоящий Ry — не рефлекс, не рука тянущаяся к банке с фасолью без спроса, не автобус двадцать четыре и запах плайи — настоящий, который три месяца лежал на дне и смотрел как чужой человек живёт его жизнью, который плакал ночами пока Соколов спал, который писал стихи про облака которые не падают потому что лёгкие.
Он вернулся.
На один разговор — вернулся.
*Терминальная ясность*, — подумал Соколов, и вспомнил что читал об этом в библиотеке, случайно, в той же сессии когда искал статистику по бездомным в Неваде, — про то как люди с тяжёлыми неврологическими расстройствами перед смертью вдруг приходят в себя, говорят ясно, узнают родных, прощаются, — и что никто не знает почему, и что это длится недолго, и что после — снова темнота.
*Перед смертью.*
Соколов сидел с тетрадью и думал про это — осторожно, как думают про вещи которые боишься формулировать до конца.
Ry вернулся на один разговор.
Что это значит для него, для Соколова?
---
Деррик проснулся в пять. Загремел термосом — привычно, раздражённо, каждое утро одинаково. Посмотрел на Соколова — на то что тот уже сидит, уже не спит — и ничего не спросил, только налил два стакана.
Дал один Соколову.
— Ry звонил Джейкобу, — сказал Соколов.
Деррик поднял голову.
— Ry или ты?
— Ry. — Соколов смотрел в стакан. — Я видел. Как через стекло.
Деррик сел рядом. Долго молчал — с той серьёзностью с которой молчат когда слышат что-то важное и дают ему улечься.
— Что он сказал.
— Правду. Всё что не говорил годами. — Пауза. — Джейкоб спросил умираешь ли он. Ry сказал нет. Сказал — просыпаюсь.
Деррик смотрел в стену напротив.
— Это хорошо.
— Не знаю. — Соколов держал стакан двумя руками, грел ладони. — Деррик. Терминальная ясность. Ты знаешь что это?
— Нет.
— Когда человек с тяжёлым расстройством — с деменцией, с психозом, с диссоциацией — вдруг на короткое время приходит в себя. Говорит ясно. Узнаёт людей. — Пауза. — Обычно это происходит перед смертью.
Деррик повернулся к нему.
— Ты думаешь Ry умирает.
— Я думаю что он не умирает. Я думаю что просыпается по-настоящему. — Соколов поставил стакан. — И тогда вопрос: что происходит со мной.
Тишина.
Не долгая — но плотная. Такая тишина которая бывает когда слова уже сказаны и оба человека сидят с ними и не знают что делать дальше.
— Ты боишься, — сказал Деррик наконец. Не вопрос.
— Да.
— Ry хороший человек.
— Знаю.
— И ты хороший. — Деррик взял свой стакан. — Это не помогает, я понимаю. Но это правда.
Соколов смотрел на тетрадь которую держал в руках.
*I woke up today. I called my son. I told him the truth.*
— Деррик. Если Ry вернётся — полностью — ты расскажешь ему всё. Про Мэй, про Хосе, про Пита который едет в Кливленд. Про восемь недель и про Контрерас. — Пауза. — Про рисунок GRANDPA.
— Расскажу.
— И про то что ты едешь к дочери.
Деррик посмотрел на него долго.
— Соколов, — сказал он.
— Да.
— Ты ещё здесь. Прямо сейчас — ты.
— Пока.
— Тогда работай пока здесь. Потом посмотрим. — Деррик встал, взял ящик с инструментами. — Мэй сегодня в Social Security. Ты обещал помочь с формой.
— Обещал.
— Хосе в восемь двадцать три сядет в двадцать четвёртый автобус.
— Знаю.
— Антуан вчера говорил с дочерью сорок минут.
Соколов поднял голову.
— Сорок минут?
— Сорок. Я считал. — Деррик усмехнулся — коротко, с той теплотой которая у него всегда была за усмешкой. — Она зовёт его на Новый год. В Батон-Руж.
Новый год. Несколько месяцев. Если Антуан согласится — это время. Время чтобы начать.
— Хорошо, — сказал Соколов.
— Да. — Деррик пошёл к выходу. У поворота остановился, не оборачиваясь: — И ещё. Ry написал в тетрадь. Ты держишь её в руках. Может прочитать ещё раз.
Ушёл.
Соколов сидел один в туннеле который просыпался вокруг него — Мэй уже шевелилась у своей стены, Антуан что-то напевал, в западном рукаве кто-то кашлял привычно и методично.
Он открыл тетрадь. На последней исписанной странице — строчки по-русски, его рукой: *«Отцы прячут стихи и думают что этого никто не видит. Дети видят.»* Ниже — по-английски, тоже его: *«The tunnel is not the end.»* И ещё ниже — чужим почерком, дрожащим, с пропущенными буквами:
*I woke up today. I called my son. I told him the truth. I don't know if I'll wake up tomorrow. I don't know who I'll be when I do. But today I was here. Today I was his father.*
Соколов читал это и думал что три месяца назад он проснулся на мокром бетоне с чужим лицом в разбитом стекле и первым словом было «Ладно». Что Ry проснулся сегодня ночью в луже собственной мочи после месяцев диссоциации и первым делом позвонил сыну.
Разные люди. Одна тетрадь.
Он взял карандаш. Нашёл последнюю чистую страницу — ту самую, последнюю.
Написал по-русски, маленькими буквами, спокойно:
*Ry. Я прочитал. Ты позвонил правильно. Восемь недель ещё есть. Мэй, Хосе, Антуан, Карла, Дэйв — они двигаются. Деррик едет к дочери. Джейкоб ждёт мая. Я сделал что мог. Остальное — твоё.*
Закрыл тетрадь. Положил не под подушку — на видное место, рядом с коробкой с вещами, там где найдут.
Встал.
---
Мэй сидела у своей стены и перебирала сумку. Когда Соколов подошёл — подняла голову и посмотрела на него с тем особым выражением с каким смотрели на него люди которые замечали разницу.
— Ты сегодня другой, — сказала она.
— Знаю.
Она помолчала. Потом:
— Ry возвращается?
Соколов посмотрел на неё — на шестьдесят четыре года и фотографию двух детей в сумке и флакон одеколона который она дала Деррику перед встречей с дочерью и яблочный пирог который она умеет печь и который некому печь.
— Не знаю, — сказал он честно. — Но форму SS-5 надо заполнить сегодня. Независимо от того кто я.
Мэй смотрела на него ещё секунду. Потом достала из сумки сложенный листок — тот самый, с адресом Social Security Administration, который убрала месяц назад.
— Я готова, — сказала она.
---
Они вышли из туннеля в восемь утра.
Апрельское утро, тёплое, с запахом озона после ночного дождя — небольшого, не того который смывает всё, просто дождь, обычный. Strip просыпался — первые такси, уборщики, туристы которые летели ночным рейсом и ещё не легли, со стаканами кофе и потерянными лицами людей которые не знают который час.
Соколов шёл рядом с Мэй и нёс её тяжёлую сумку — ту которую она всегда несла сама и которую теперь отдала без особого сопротивления, просто взяла и отдала, как будто решила что можно.
На углу Фламинго и Кенсингтон остановился.
Посмотрел на решётку в бордюре.
Внизу — туннель. Тетрадь на видном месте. Три месяца, семь трещин на потолке, восьмая уходит за трубу. Деррик с термосом. Антуан который напевает. Пит с детективом без обложки. DAD AND JAKE. MAY. в кармане куртки.
Что-то внутри — тихое, ровное, без давления — сказало:
*Иди.*
Соколов не знал чей это был голос.
Может свой. Может Ry. Может в какой-то момент перестало иметь значение.
Он пошёл.
Мэй шла рядом и рассказывала про Розу из профсоюза которая тридцать лет назад неправильно заполнила похожую форму и потом жалела, и что надо делать всё правильно с первого раза, и что она, Мэй, всегда делала всё правильно с первого раза, даже яблочный пирог, а яблочный пирог это сложно, там важна температура.
Соколов слушал.
По-настоящему.
---
*конец арки третьей*
*конец первого тома*
---
**Том второй. Май.**
*Двое в одном теле. Один хочет остаться. Другой хочет вернуться домой. Джейкоб ждёт. И где-то в Петербурге — Данила, которому тринадцать лет и которому никто не позвонит.*
*Пока.*