Глава 3
Новая среда: картируй, оценивай, действуй. Пункт первый.
Из туннеля он шёл четыре минуты, считая шаги. Счёт шагов — армейские сборы, двадцать пять лет назад, товарищ Никитин орал что при потере ориентации шаги это единственная константа. Соколов тогда думал что это армейская паранойя. Сейчас считал — двести восемьдесят два, двести восемьдесят три — и думал что Никитин был прав.
Туннель расширялся. В нишах вдоль стен жили люди — он видел это боковым зрением и не останавливался: полка из досок на бетоне, консервы, зажигалка, детский рисунок в прозрачном файлике. Домик, солнце, человечки — стандартный рисунок который вешают на холодильник. Здесь повесили на бетонную стену туннеля, в файлике чтобы не намок. Над входом в соседнюю нишу кто-то написал маркером HOME, буквы крупные и ровные, без иронии.
Соколов прочитал это слово. Прошёл мимо. Ускорил шаг.
Снаружи ударил свет. Серый, февральский, но после туннеля он был достаточен — глаза сузились сами, несколько секунд всё было белым. Он стоял под бетонной эстакадой: над головой гудела дорога, где-то справа кондиционер гнал наружу запах жареного и сладкого, американская еда, тяжёлая и настойчивая. Асфальт под ногами мокрый от ночного дождя, в лужах отражались провода.
Он осмотрелся. Запомнил выход из туннеля — решётка в бетонном бордюре, едва заметная если не знать. Засёк ориентиры: столб, угол здания, синяя цистерна на парковке. Если придётся возвращаться — найдёт.
Три минуты ходьбы — и Strip.
Он видел Лас-Вегас на фотографиях. Бывал здесь три года назад на конференции, жил в Bellagio, пил виски в баре на высоком этаже и думал что это пошлый город, но пошлость делается с размахом который уважаешь. Тогда он приехал бизнес-классом, его встречал водитель с табличкой, портье улыбался как старому знакомому.
Сейчас он вышел на Strip в семь утра в рваных кроссовках и остановился.
Bellagio стоял напротив. Белый фасад, фонтаны ещё не работали — только чаша с тёмной водой и отражение неба. Здание было такое же как три года назад: огромное и равнодушное. Не изменилось ни на сантиметр. Это почему-то было обидно — что ничего не изменилось, только он стоит не с той стороны.
Охранник у главного входа посмотрел на него. Профессиональный взгляд — не злой и не грубый, скорее информационный: я тебя вижу, ты здесь не пройдёшь, хорошего дня. Соколов встретил этот взгляд, подержал секунду и отвернулся первым. Не потому что уступил — потому что это была не та война.
Он пошёл вдоль Strip на север.
Мозг включил рабочий режим автоматически, как включается климат-контроль когда садишься в машину. Двадцать лет управленческой работы оставляают рефлексы: новая среда требует первичного анализа. Быстрого, без лишних деталей, по главным осям.
Ресурсы. Нож в кармане — хороший, острый, за ним следили. Маршрутная память тела: ноги знали куда идти без участия головы, он уже заметил это — на развилке у эстакады повернул влево раньше чем подумал, и это оказалось правильным направлением. Значит в этом теле есть навигация по городу, и это ценно. Банки и бутылки вдоль дороги — он видел троих людей которые уже собирали их с утра, методично, со своими пакетами. Значит это работает, значит есть приёмные пункты. Из глубины чужой памяти всплыла цифра — десять, двенадцать долларов в день, в хороший день пятнадцать. Он не стал думать откуда это знает.
Угрозы. Нет имени — он не знает как его зовут в этом теле. Нет документов, денег, рабочего телефона. Правила этой среды неизвестны, а у каждой среды есть правила, писаные и нет, и незнание вторых опаснее незнания первых.
Возможности. Пока не видно. Это нормально — возможности не видны сразу, они открываются когда понимаешь среду. Сначала карта, потом стратегия.
Он остановился у мусорного бака, достал несколько банок, сложил в карман куртки. Выпрямился. Поймал на себе взгляд — туристическая пара, майки с надписью Vegas, фотоаппарат на шее, кофе в руках в бумажных стаканах. Смотрели с тем выражением которое бывает при виде чего-то неловкого, намекая что человек с банками в кармане не вписывается в их утро и они не знают куда это деть.
Три года назад на этой же улице он сам смотрел бы точно так же. Может даже сфотографировал бы — не человека, нет, просто пейзаж, «вот такой Вегас по утрам». Полезный контраст для инстаграма.
Пара прошла мимо. Он пошёл дальше.
На витрине ювелирного поймал своё отражение и остановился.
Смотрел долго. Чужое лицо смотрело из стекла с выражением человека который давно не ждал хорошего и выработал к этому спокойное отношение. Не сломленное — именно спокойное, что хуже. Сломленные хотя бы ещё помнят как было иначе.
Из глубины — не мысль, скорее давление, как слово на краю языка которое не можешь вспомнить — всплыло слово: Jacob.
Соколов нахмурился. Постоял.
Кто такой Jacob.
Перевод пришёл сам, без усилий: Джейкоб. Мальчик. Двенадцатое марта. Это чужое, это не его — но давило так, как давит своё.
Данила.
Данила Алексеевич Соколов, тринадцать лет двенадцатого марта. Соколов помнил как сын в восемь лет нашёл в ящике стола старую тетрадь в клетку, перелистал, поднял голову с таким лицом — не удивлённым, а каким-то новым, как будто увидел в отце дверь которой не замечал раньше. «Папа, ты писал стихи?» Соколов засмеялся, сказал «это давно было, ерунда» — и забрал тетрадь. Данила смотрел вслед этой тетради с таким же выражением. Потом спросил «а можно я попробую?» Соколов сказал «конечно, пиши» — и они больше к этому не возвращались. Он не спрашивал, писал ли Данила. Данила не показывал.
Соколов стоял у ювелирной витрины на Strip с банками в кармане и смотрел на своё чужое лицо в стекле.
На глаза давило.
Физиологически — обезвоживание, пониженное давление, мало ли. Он не плакал с похорон отца. Не собирался начинать здесь, у ювелирного магазина в Лас-Вегасе, в теле человека которого не знает.
Выдохнул. Пошёл.
* * *
Библиотека нашлась через сорок минут ходьбы.
Las Vegas-Clark County Library на West Flamingo — он не думал об этом адресе, ноги принесли сами. Одноэтажное здание, бежевые стены и чистые стеклянные двери, рядом парковка с несколькими машинами. У входа курил мужчина с рюкзаком, пожилой, в нескольких слоях одежды несмотря на то что утро было не холодным. Кивнул Соколову как знакомому. Соколов кивнул в ответ.
Внутри было тепло.
Это было теплое сухое, с запахом кондиционированного воздуха и бумаги, помещение. Не такое теплое как в Bellagio или «Астории» — тёплых мест было много на этой улице. Но туда его не пустили бы. Здесь охранник у стойки посмотрел на него, посмотрел на других людей у входа — таких же, в нескольких слоях одежды, с рюкзаками — и не сдвинулся с места. Пустил.
Соколов взял это на заметку.
Он прошёл между стеллажами к дальней стене где стояли кресла и низкие столики. Несколько человек сидели с книгами, один спал в кресле с газетой на лице — охранник смотрел в другую сторону. Вдоль одной стены тянулась полоса розеток на уровне плинтуса, и у каждой второй розетки сидел кто-то с телефоном или с планшетом и ждал.
Он нашёл свободную розетку. Сел на пол, прислонился к стене, воткнул чужой телефон в зарядку — шнур нашёлся в боковом кармане куртки, он не замечал его раньше. Подождал. Экран мигнул красным значком батареи и погас. Живой. Заряжается.
Соколов вытянул ноги, положил затылок на стену и закрыл глаза.
В библиотеке кто-то кашлял в дальнем углу. Кондиционер гнал ровный белый шум. Пахло старой бумагой и кофе из автомата у входа — плохим кофе, пластиковым, но кофе. В этом запахе было что-то нормальное, почти домашнее, и он ухватился за это ощущение и держал пока оно не стало фоном.
Ему нужно было знать три вещи.
Как зовут это тело. Что с ним случилось. И есть ли в этом телефоне что-нибудь про мальчика по имени Джейкоб, день рождения которого — двенадцатое марта, через четырнадцать дней.
Он открыл глаза и посмотрел на телефон. Три процента. Экран тёмный. Ещё рано.
Значит ждём.
Он умел ждать. Это был, пожалуй, единственный навык который одинаково пригодился ему и в Газпроме и здесь, на полу библиотеки в Лас-Вегасе. Ждать, сохранять ресурс, не тратить энергию на то что не изменишь прямо сейчас.
Рядом с ним на пол опустилась женщина лет шестидесяти, с двумя большими сумками, в шляпе с широкими полями. Воткнула свой телефон в соседнюю розетку, посмотрела на Соколова, сказала «morning» с таким выражением с каким говорят незнакомым людям с которыми сидишь рядом в очереди.
— Morning, — сказал он.
Голос получился хриплым. Американским. Он слышал это и каждый раз когда слышал — отмечал отдельно, методично, как отмечают пункты в списке рисков.
Женщина достала из сумки пакет с крекерами, взяла один, предложила Соколову. Он покачал головой. Она пожала плечами и стала есть, глядя в свой телефон.
Соколов смотрел на розетку.
Четырнадцать дней до двенадцатого марта. Это было всё что он знал точно. Всё остальное — переменные. А переменными он умел управлять.
Телефон показал пять процентов, завибрировал коротко и включился.
Экран был разбит, но работал. В трещинах изображение двоилось по краям — как будто реальность слегка не совпадала сама с собой. Соколов держал телефон двумя руками и ждал пока прогрузится главный экран.
Ура! Вот и обои.
На них фотография. Юный мальчик лет двенадцати — светловолосый, веснушчатый, смеётся с таким выражением с каким смеются дети когда им смешно потому что хорошо. Снято снизу, и в кадр попало небо за плечом мальчика, и чуть-чуть деревья.
Соколов смотрел на эту фотографию.