Глава 6
Некоторые разговоры нельзя начать. Их можно только оказаться внутри.
На третий день он позвонил Саре.
Не потому что был готов. Потому что понял что готовым он не будет никогда — это было ясно так же ясно как то что шестнадцать долларов не превратятся сами в сто шестнадцать если подождать. Есть вещи которые не решаются ожиданием. Он это знал. Это было одно из немногих знаний из прошлой жизни которое здесь тоже работало.
Он зарядил телефон до семидесяти шести процентов. Вышел из библиотеки. Встал у стены снаружи где не было людей рядом.
Открыл контакты. Sara Callahan. Смотрел на этот контакт, наверное, минуту.
Цель звонка: получить доступ к Джейкобу до двенадцатого марта. Для этого нужно понять что Сара готова принять. Для этого нужно…
Он нажал вызов.
Четыре гудка. Пять. Он уже думал что она не возьмёт — и не знал хотел ли он этого или нет — и на шестом она взяла.
— Ryan?
Женский голос. Не злой, не тёплый. Голос человека который увидел имя на экране и взял трубку потому что иногда приходится.
Соколов открыл рот.
И не сказал ничего.
Не потому что не знал что говорить — он знал, он готовил, у него был список: сказать что хочет поговорить с Джейкобом на день рождения, сказать что понимает что есть условия, сказать что готов их обсуждать. Список был правильный. Список был логичный. Список был мёртвый.
Потому что голос в трубке был настоящий.
Не контакт в телефоне. Не «бывшая жена» как категория. Живой голос живой женщины которая подняла трубку и сказала имя человека которого Соколов никогда не встречал, и в том как она это сказала было столько всего — усталость, настороженность, что-то похожее на готовность которая не хочет быть готовностью — что весь список испарился и осталась тишина в три секунды.
— Ryan, — сказала она снова, — если ты хочешь поговорить с Джейкобом — сначала поговори с адвокатом. Ты знаешь номер.
И повесила трубку.
Гудки.
Соколов стоял у стены библиотеки с телефоном у уха ещё несколько секунд после того как в трубке стало тихо. Потом убрал руку. Посмотрел на экран: вызов завершён, длительность — восемнадцать секунд.
Восемнадцать секунд.
Он не произнёс ни слова.
✦
Он вернулся в библиотеку, сел на своё место у розетки и долго смотрел в экран телефона.
Он думал о том что Сара сказала «если ты хочешь поговорить с Джейкобом — сначала поговори с адвокатом» с интонацией которую люди используют когда произносят что-то уже много раз: фраза стала формульной, обкатанной, в ней не было ни злобы, ни боли, просто правило которое работает как стена — не карательная, не злая, просто стена, она стоит потому что иначе нельзя — и Соколов понял что Ry строил эту стену долго, звонками которые не те, словами которые не помогали, тем самым звонком в двадцать три секунды четыре месяца назад когда набрал и не сказал ничего — и Сара выстроила стену не потому что хотела, а потому что по-другому не выжить когда человек которого любила звонит и молчит в трубку.
Он сидел с этим.
Рецензент написал бы здесь: «он понял что менеджерский подход не работает». Это было бы точно и совершенно мимо. Дело было не в подходе. Дело было в том что он услышал её голос — голос конкретной женщины в конкретный момент — и у него не нашлось слов не потому что он плохо подготовился, а потому что никакая подготовка не работает когда человек напротив настоящий.
Это было новое знание.
Неприятное.
✦
Тайлер сидел рядом — тот парень с наушниками из прошлого раза — и что-то писал в телефоне, быстро, большими пальцами. Соколов смотрел на него.
— Тайлер.
— М.
— Ты звонил когда-нибудь кому-то после долгого молчания?
Тайлер снял один наушник. Посмотрел на Соколова с лёгким удивлением — не вопроса, а того что вопрос вообще был задан вслух.
— Маме звонил. После двух лет.
— Как?
— Плохо. Я сказал «привет, мам» и заплакал. Она тоже заплакала. Мы оба плакали минут пять и не говорили ничего.
— И что потом?
— Потом она спросила ела ли я.
Тайлер надел наушник обратно. Разговор закончился.
Соколов смотрел в стену.
Они оба плакали и не говорили ничего, и это было нормально, и это было достаточно, и мать спросила ела ли она — не «почему ты исчезла», не «где ты была», не «ты знаешь как мне было» — просто ела ли она, потому что это первое что приходит когда снова есть кто-то о ком заботишься.
Соколов думал про Данилу.
Данила не позвонит первым. Не потому что не хочет — потому что тринадцать лет, потому что мальчики в тринадцать не звонят первыми когда не уверены что их рады слышать. Данила будет ждать. Это то что делают дети которых научили не навязываться — они ждут и думают что им дали понять что лучше ждать.
Это была не мысль про Джейкоба.
Это была мысль про Данилу. Его сына. В Петербурге. Которому сейчас тринадцать и который ждёт звонка от отца которого больше нет.
Нет.
Слово встало в голове само и не ушло.
Он сидел в библиотеке на полу у розетки и первый раз с момента пробуждения в туннеле — не думал о плане, не картировал, не оценивал ресурсы и не считал дни — просто сидел и понимал что его сына зовут Данила Алексеевич Соколов и что ему тринадцать лет и что он сейчас в Петербурге и что его отец мёртв и больше не позвонит и Данила этого ещё не знает или уже знает и это не меняет того что отец мёртв и не позвонит.
В библиотеке было тепло.
Кто-то кашлянул в дальнем углу.
Соколов закрыл глаза.
✦
Он провёл в библиотеке ещё три часа. Читал. Не искал, не анализировал — просто читал. Взял с полки первую попавшуюся книгу — детектив, американский, про полицейского в Майами — и читал, не запоминая сюжет, просто позволяя тексту идти мимо глаз пока голова делала что-то своё в глубине.
Когда вышел — было уже около пяти. Вегас в этот час золотой, это он уже знал, и уже умел смотреть на это не как турист и не как менеджер, а просто — золотой свет на белых фасадах, люди с кофе, уборщик с метёлкой, такси останавливается и трогается.
Он шёл к туннелю и думал про Сару.
Не про то как к ней подойти. Про саму Сару.
Он думал что Сара — учительница начальных классов, это было в телефоне, в каком-то старом письме — и что учительница начальных классов в Аризоне это человек который каждый день работает с детьми которым нужно объяснить мир, и что такой человек умеет ждать и умеет давать второй шанс потому что иначе невозможно работать с детьми, и что она повесила трубку не потому что Соколов провалил переговоры — а потому что в восемнадцати секундах тишины услышала снова то что уже слышала: человека который набирает и не говорит ничего, который присутствует и отсутствует одновременно, который есть в контактах и которого нет.
Это нужно изменить.
Не тактику. Не подход. Себя.
Он дошёл до туннеля и остановился у входа.
Деррик сидел снаружи на бетонном бордюре, смотрел на дорогу. Просто смотрел. Без термоса, без телефона — просто сидел и смотрел как едут машины.
— Как? — спросил Деррик, не оборачиваясь.
— Не очень, — сказал Соколов.
— Позвонил?
— Да.
— Поговорил?
— Нет.
Деррик кивнул. Это был кивок человека который слышал такое.
— Знаешь в чём проблема с телефонными звонками? — сказал он после паузы.
— В чём?
— В том что ты не видишь лица. Ты слышишь голос и думаешь что знаешь что за ним. Но ты не видишь. — Деррик помолчал. — Я год не звонил сестре. Потом позвонил. Она плакала. Я думал что от злости. Оказалось — от облегчения. Я бы не понял если бы только слышал голос.
Соколов сел рядом.
Они сидели и смотрели как едут машины. Горел Strip за домами. Где-то там за горизонтом был Джейкоб. Ещё дальше за горизонтом — Данила. Один ждал звонка. Другой не ждал больше ничего и при этом ждал, потому что дети ждут всегда, это их работа, ждать пока взрослые разберутся.
Девять дней.
Он сидел у туннеля и думал что у него нет плана. Впервые — по-настоящему, без плана как рабочего инструмента и без плана как анестезии. Просто человек у входа в туннель, вечер, огни вдалеке, девять дней до дня рождения мальчика.
Не Данилы.
Джейкоба.
Хотя разница между ними в этот момент была такой тонкой, что он перестал её чувствовать.