Глава 7
Деррик принёс в среду суп из Catholic Charities, точка раздачи на West Owens, они приезжали по средам с термосами и ставили раскладной стол прямо на парковке. Деррик знал об этом и ходил туда регулярно, и в этот раз принёс два стакана — один себе, один поставил рядом с Соколовым молча, без объяснений, как ставят вещь на место где она должна стоять.
Куриный суп. Тёплый. С горошком.
Соколов держал стакан в руках и думал что он не просил. Что он вообще ничего не просил у Деррика ни разу. Что Деррик принёс потому что принёс.
Это был маленький факт и одновременно какой-то огромный факт, и Соколов не мог решить почему он огромный — может потому что в его предыдущей жизни каждое действие имело обоснование, каждый подарок имел контекст, каждое одолжение встраивалось в систему взаимных обязательств которую все понимали и никто не называл вслух, и он думал что так устроены люди, что так устроен мир, что альтруизм это либо наивность либо долгосрочная инвестиция — а Деррик принёс суп потому что был суп и был рядом человек.
— Ты из Детройта? — спросил Соколов.
— Из Детройта.
— Давно?
— Родился там. Вырос. — Деррик ел не торопясь. — Отец работал на Ford. Дед работал на Ford. Я думал тоже буду. Но к тому времени как я вырос Ford уже сокращал людей быстрее чем брал.
— Пошёл в электрики.
— Пошёл в армию сначала. Потом в электрики. Это нормальный путь для парня из Детройта у которого нет денег на колледж.
Соколов смотрел на Деррика.
Он пытался посчитать возраст: пятьдесят, может пятьдесят два. Лицо тёмное, с морщинами которые возникают не от возраста а от солнца и ветра и от того что много думаешь при этом не в офисе. Руки большие, с въевшейся в костяшки чернотой похожей на ту что была у Соколова под ногтями когда он проснулся — только у Деррика это была машинная смазка, рабочая чернота, заработанная.
— Как ты сюда попал? — спросил Соколов.
— Как все. — Деррик не раздражался на этот вопрос. — Жена заболела. Рак, второй год. Страховка покрыла часть. Я взял вторую работу, потом третью. Она умерла на третий год. Деньги кончились раньше.
Он сказал это без надрыва. Как говорят про погоду которая была три года назад — она была, это правда, это случилось, жизнь продолжается.
Соколов не знал что сказать.
Это был ещё один момент когда список не работал.
— Дети? — спросил он наконец.
— Дочь. В Атланте. Замужем, двое детей. — Пауза. — Она предлагала приехать. Я не поехал.
— Почему?
Деррик посмотрел на него с тем выражением, которое бывает когда вопрос правильный, но ответ сложный.
— Потому что я дед, — сказал он наконец. — Я должен приезжать к внукам с подарками и стоять прямо. Не приезжать с чемоданом и просить угла. — .... — Это гордость. Я знаю что это гордость. Но я с ней живу.
Соколов смотрел в свой стакан с супом.
Гордость которая держит человека в туннеле вместо тёплого дома дочери в Атланте. Гордость которая сильнее внуков, сильнее комфорта, сильнее очевидного решения. В другое время — в другой жизни — Соколов назвал бы это иррациональным поведением. Неоптимальным решением. Сейчас он сидел с этим и не называл никак.
Я должен приезжать с подарками и стоять прямо.
Он думал про отца Ry. Водитель UPS, всю жизнь за рулём, давший сыну нож и фразу про рыбалку. Думал про своего отца, инженера-судостроителя, который читал Пастернака тайком от коллег потому что в семидесятые это было неловко для инженера, и который ни разу не сказал сыну что читает Пастернака, хотя Соколов нашёл книги на полке и всё понял сам. Думал про Деррика который не едет к дочери в Атланту.
Что-то общее было в этих трёх историях. Он не мог сформулировать что именно. Что-то про мужчин и то как они несут своё достоинство — неловко, упрямо, иногда в ущерб себе, иногда в ущерб тем кого любят, но несут, потому что если не нести то кто ты.
✦
Соколов смотрел как по Strip едет открытый туристический автобус — двухэтажный, красный, с людьми на верхней палубе которые фотографировали всё подряд: фасад казино, пальму, мусорный бак, друг друга.
Один турист в бейсболке сфотографировал Соколова.
Прямо так. Навёл телефон, нажал, убрал. Соколов стоял с пакетом банок и был частью пейзажа — экзотика американского дна для чьего-то инстаграма.
Внутри что-то шевельнулось. Старое, привычное, почти родное.
Ну тупые, — подумал он. Именно этими словами, по-русски, голосом Задорнова которого слышал в детстве по телевизору и которого отец любил до неприличия. Приехали в Америку, сфотографировали бомжа и думают что поняли страну. Ну тупые.
Он почти улыбнулся этой мысли.
Потом автобус проехал, и Соколов увидел что турист в бейсболке — он успел разглядеть — уже смотрел на телефон и показывал фотографию соседу, и сосед что-то говорил, и оба смотрели не с насмешкой, а с тем выражением которое бывает когда видишь что-то что тебя задело, что-то что не вписывается в открыточный Вегас который ты ехал снимать.
Может они ничего и не поняли.
А может поняли ровно столько сколько Соколов понял за неделю в туннеле — что здесь есть люди, и что это не декорация, и что фотография это маленький способ сказать: я видел, это было.
Задорнов, подумал он, в туннеле не был.
Впрочем, и он сам — три недели назад — тоже не был.
✦
— Ry тебе рассказывал про сына? — спросил Соколов.
Деррик помолчал. Это была другая пауза — не задумчивая, а осторожная.
— Немного. Он не говорил много. — ... — Показывал фотку один раз. Мальчик светловолосый. Сказал что день рождения в марте.
— Двенадцатого.
— Ты помнишь.
— Помню.
Деррик посмотрел на него — долго, внимательно, с тем прищуром который бывает когда человек что-то замечает и решает говорить или нет.
— Ты изменился, — сказал он наконец.
— Знаю.
— Это хорошо?
Соколов подумал.
— Не знаю, — сказал он честно. — Пока непонятно.
Деррик кивнул. Это был кивок человека которому такой ответ кажется правильным.
✦
После супа Деррик достал из ящика маленькую книжку в мягкой обложке — потрёпанную, с загнутыми углами страниц. Протянул Соколову.
— Возьми. Почитай.
Соколов посмотрел на обложку. Стихи. Американский поэт, имя незнакомое. Он хотел сказать что не читает стихи — и остановился, потому что вспомнил тетрадь Ry. Пятнадцать стихотворений в коробке под футболками.
— Ты читаешь стихи? — спросил он.
— Жена читала. — Деррик начал убирать стаканы. — Она говорила что стихи это единственный способ сказать правду когда правда слишком большая для обычных слов.
Соколов держал книжку.
Он думал про свою тетрадь. Которую убрал в стол. Которую Данила нашёл и спросил «папа, ты писал стихи?» — и Соколов засмеялся и сказал «ерунда» и закрыл тетрадь и больше к ней не возвращался двадцать лет. Потому что тетрадь была из другого времени, из другого человека, из того кем он мог бы стать если бы пошёл другим путём, а он выбрал этот путь и тетрадь была ему как чужая.
Теперь он сидел в туннеле с чужой книжкой стихов и думал что может тетрадь была не чужой. Может это он стал чужим для тетради.
Разница небольшая. Но она есть.
— Деррик.
— М.
— Твоя дочь знает где ты?
Долгая пауза.
— Знает, — сказал Деррик. — Мы разговариваем иногда. По телефону.
— Она предлагает приехать?
— Каждый раз.
Соколов ничего не сказал. Деррик тоже.
Они сидели в туннеле и слушали как над головой едут машины — этот звук стал для Соколова фоном, он уже почти не замечал его, как не замечают звук кондиционера в офисе, — и Соколов думал что Деррик каждый раз говорит дочери нет, и дочь каждый раз не перестаёт предлагать, и это и есть любовь в том виде в котором она существует когда всё сложно — не красивая, не простая, просто упрямая, каждый раз снова.