Глава 8. Sweep

В четверг с утра Деррик сказал: сегодня sweep.

Он сказал это без эмоции, как говорят про плохую погоду которая идёт и которую не остановишь — просто факт, просто информация, надо учитывать. Соколов не знал слова. Деррик объяснил: городские службы, иногда полиция, иногда NDOT, приходят и зачищают лагерь. С прошлого года после какого-то решения суда они могли делать это официально, без предупреждения, без альтернативного жилья. Вещи складывали в мусоровоз. Людей просили уйти. Кто не уходил — штраф или хуже.

— Откуда знаешь? — спросил Соколов.

— Мэй видела машины с утра. Она всегда видит первой.

— Когда придут?

— Часа через два. Может раньше.

Соколов огляделся.

Туннель в восемь утра: кто-то ещё спал, кто-то варил кофе, Антуан сидел в своей нише и смотрел в одну точку как всегда. Мэй уже собирала сумки — методично, без суеты, как человек который делал это не первый раз. Тайлера не было.

Деррик уже паковал свой ящик с инструментами.

Соколов смотрел на туннель и думал. Не долго — минуту, может меньше. Потом встал.

— Деррик. Кто не знает что надо уходить?

— Новенький в дальней нише, он только неделю здесь. И Карлос — он плохо слышит.

— Иди к Карлосу. Я к новенькому.

Деррик посмотрел на него секунду. Потом взял ящик и пошёл.

✦

Новенький звался Пит. Лет сорок пять, рыжеватый, с таким лицом которое бывает у людей после долгой болезни — не больной, но ещё не восстановившийся, ещё не вернувшийся полностью в себя. Он лежал в спальнике и смотрел в потолок.

— Пит. — Соколов встал у входа в нишу. — Sweep сегодня. Надо собираться.

Пит посмотрел на него. В глазах было то выражение которое Соколов уже умел читать — не непонимание, а что-то тяжелее: зачем. Зачем вставать, зачем собираться, зачем вообще.

— Пит, — сказал Соколов ещё раз, — твои вещи заберут в мусоровоз если ты не уберёшь их сам. Там есть что-то что тебе важно?

Пит молчал.

— Фотография. Документы. Что-то конкретное.

Что-то в слове «конкретное» сработало. Пит сел. Начал шарить рукой под матрасом — достал пакет с документами, потрёпанный, с государственной печатью на каком-то листе. Сунул за пазуху.

— Остальное можно бросить? — спросил Соколов.

— Остальное можно, — сказал Пит.

— Тогда пойдём.

Они вышли из ниши. В туннеле уже было движение — люди собирали вещи, кто быстро, кто медленно, кто с тем остановившимся видом который бывает когда не знаешь куда идти и это парализует сильнее чем страх.

Соколов посмотрел на этих людей.

У него не было плана. Он это понимал. Не было схемы, не было ресурсов, не было ничего кроме того что нужно сделать прямо сейчас и что прямо сейчас важнее схемы.

Он заговорил — негромко, ровно, так как говорят когда важно чтобы слова дошли а не чтобы слова были громкими:

— Выходим через западный конец. Там парковка, за ней пустырь — там можно стоять. Кто несёт тяжёлое — двигайтесь первыми. Кто может помочь с вещами — помогите. У нас есть время, не надо бежать.

Несколько человек посмотрели на него. Потом начали двигаться.

Не потому что он сказал что-то гениальное. Не потому что у него был авторитет. Просто потому что в панике любой голос который знает куда идти и говорит это без страха — становится точкой опоры. Это не лидерство. Это физика.

✦

Они вышли за двадцать минут.

Соколов шёл последним — он проверил ниши, прошёл весь туннель от входа до выхода, заглянул в каждый закуток, и в предпоследней нише нашёл Мэй которая уже всё собрала но стояла и смотрела на стену где у неё была полка, и на полке остался один предмет — маленький, Соколов не сразу понял что это, потом понял: ёлочная игрушка, стеклянный шар с нарисованной внутри снежинкой, она была привязана к полке верёвкой чтобы не упала, и Мэй стояла и смотрела на неё с таким лицом с каким смотрят на вещь которую нельзя взять и нельзя оставить.

— Мэй.

— Я знаю. — Она не обернулась. — Она тяжёлая. Я её разобью если понесу.

— Хотите я понесу?

Мэй обернулась. Посмотрела на него — внимательно, как смотрят когда проверяют.

— Осторожно, — сказала она.

Он снял игрушку с полки. Упаковал в носок из её сумки. Положил в карман куртки. Они вышли вместе.

✦

На пустыре за парковкой собралось человек двенадцать.

Приехали две машины — городские, с логотипом департамента, и одна полицейская. Трое людей в жилетах зашли в туннель. Соколов стоял у края пустыря и смотрел.

Ничего особенного не происходило. Люди в жилетах ходили с планшетами, что-то фотографировали. Полицейский стоял у входа и смотрел на собравшихся с тем профессиональным выражением которое означает «я вижу вас, у меня нет претензий, давайте все будем спокойны».

Деррик встал рядом с Соколовым.

— Нормально прошло. — Он говорил тихо. — Бывало хуже.

— Как хуже?

— Когда не предупреждают. Когда Мэй не успевает первой увидеть. Тогда вещи идут в мусоровоз. — Пауза. — Карлос однажды потерял всё. Документы, лекарства, фотографии жены. Всё.

Соколов смотрел на Карлоса — пожилой мексиканец, стоял чуть в стороне от группы, с небольшим рюкзаком, ел что-то из пакета методично и смотрел на машины без видимых эмоций.

Человек который потерял всё, включая фотографии жены. И стоит и ест из пакета и смотрит на машины.

Держи курс, сынок.

Он не знал откуда всплыла эта фраза. Отца своего или отца Ry — граница между ними в этом туннеле под этим небом была странно тонкой. Обе фразы про одно. Оба отца про одно.

✦

Через час машины уехали.

Люди начали возвращаться в туннель. Соколов шёл вместе со всеми и думал что несколько часов назад у него не было никакого плана и что план появился сам — не из головы, а из того что нужно было сделать, и это был хороший план именно потому что он не думал о нём как о плане.

Он не знал что с этим делать.

Мэй шла рядом. У входа в туннель она остановилась и повернулась к нему.

— Ry.

— М.

— Ты сегодня вернулся за мной.

Это не был вопрос.

— Да, — сказал он.

— Раньше ты бы не вернулся, — сказала она.

И пошла вниз.

Соколов стоял у входа. Вытащил из кармана ёлочную игрушку — осторожно, двумя руками. Шар был целый. Снежинка внутри белела.

Он убрал игрушку обратно.

✦

Вечером у Деррика была рация.

Не настоящая — маленький радиоприёмник, старый, с антенной которая торчала под углом. Он поймал станцию где играл джаз, и они сидели втроём — Деррик, Соколов и Антуан который пришёл сам и сел молча и слушал — и джаз шёл из маленького приёмника в туннеле под Лас-Вегасом, и это было настолько неожиданно красиво что Соколов первую минуту просто сидел и не думал ничего.

Потом подумал.

Он думал про Мэй — «раньше ты бы не вернулся» — и понимал что это правда. Не потому что он был плохим человеком в той жизни. Потому что в той жизни у него всегда был следующий пункт плана, и человек который мешал двигаться к следующему пункту становился препятствием, а не человеком которого надо подождать.

Здесь не было следующего пункта.

Вернее, был — двенадцатое марта, Джейкоб, звонок. Но между сейчас и двенадцатым марта было восемь дней и в эти восемь дней нужно было как-то существовать, и оказалось что существовать это не только двигаться к цели — это ещё и вернуться за Мэй, это суп который принёс Деррик, это джаз из старого приёмника на котором молчаливый Антуан тихо покачивает головой в такт.

Он думал — и это была новая мысль, неудобная, не вполне оформившаяся — что он всю жизнь жил как будто жизнь это движение между целями, что пространство между целями это потеря времени и его надо оптимизировать, что люди рядом это либо ресурсы либо препятствия, и что он строил дом но жил в коридоре, и Катерина это знала, и Данила знал по-своему, и они оба ждали пока он выйдет из коридора в комнаты — а он шёл и шёл по коридору потому что думал что это и есть жизнь.

Джаз играл.

Антуан покачивал головой.

Деррик смотрел в темноту туннеля с таким видом с каким смотрят на что-то хорошее.

Соколов сидел и ничего не оптимизировал.

Это было странно. Это было почти невыносимо — сидеть вот так без плана без задачи без следующего шага и просто быть. Ему хотелось встать и сделать что-то, подсчитать что-то, записать на руке цифру — любую, лишь бы цифру.

Он не встал.

Сидел.

Джаз продолжался ещё долго.