Под Стрипом на нулях

Алексей Андреевич Соколов пил культурно.

Это было принципиально. Вокруг него люди из московского офиса уже танцевали что-то неприличное под Моргенштерна, Верочка из бухгалтерии плакала в туалете по неизвестной причине, а Дмитрий Олегович Фадеев, вице-президент по стратегическому развитию, объяснял официантке своё видение геополитики. Официантка кивала с профессиональным лицом человека который слышал и не такое.

Соколов сидел у окна с бокалом виски и смотрел на Неву.

Банкетный зал «Астории». Огни. Люди в костюмах за стеклом. Всё как всегда на 23 февраля — праздник мужчин которые давно забыли зачем его праздновали.

Он налил ещё.

Виски был хороший. Macallan 18, заказывал лично, потому что корпоративный бюджет позволял, а пить дрянь он не умел с двадцати лет. Это было одно из немногих правил которые он не нарушал никогда: хорошая обувь, хороший виски, хорошие книги. Остальное договорное.

— Лёш, ты чего один сидишь?

Это был Серёга Павлов, начальник отдела логистики Северо-Западного филиала, давний друг и человек с удивительным талантом появляться в неподходящий момент.

— Думаю.

— О чём думаешь?

— О Довлатове.

Серёга сел рядом, взял со стола чужой бокал с шампанским, посмотрел на него с сомнением и поставил обратно.

— Это который писатель?

— Он самый.

— И что о нём думаешь?

Соколов помолчал. За окном прошёл речной трамвайчик, огни отразились в воде и растворились.

— Он уехал в Америку. Писал там про маленьких людей. Очень хорошо писал. Я всегда думал что понимаю о чём он. Теперь думаю что не понимал ничего.

Серёга некоторое время переваривал это.

— Лёш, ты сколько выпил?

— Культурно.

— Ладно. Катерина звонила?

— Нет.

— Данила как?

Соколов поставил бокал на стол. Данила. Тринадцать лет через две недели, двенадцатого марта. Звонил в воскресенье, рассказывал про какую-то игру, долго и с подробностями, а Соколов слушал вполуха потому что параллельно читал отчёт по четвёртому кварталу. Потом сказал «молодец, сынок» и попрощался.

Данила сказал «пока, пап» голосом человека которого перебили на самом интересном месте.

— Нормально, — сказал Соколов. — Растёт.

— Ты ему позвонишь на день рождения?

— Серёга.

— Что?

— Ты сейчас как моя мама.

Серёга засмеялся. Взял всё-таки чужое шампанское, выпил, поморщился.

— Дрянь. Пойдём танцевать что ли.

— С тобой чтоли. Иди. Я посижу.

Серёга ушёл в сторону танцпола где Фадеев уже переключился с официантки на молодого аналитика из Москвы и рассказывал ему то же самое про геополитику. Круговорот мудрости в природе.

Соколов долил виски.

Он думал про Данилу. Про то как сын в десять лет нашёл в ящике стола старую тетрадку и спросил: «Папа, ты писал стихи?» Соколов тогда засмеялся и сказал: «Это давно было, ерунда». Тетрадку убрал. Данила смотрел с таким лицом словно хотел ещё что-то спросить, но не спросил.

Соколов тогда не заметил этого лица. Сейчас вспомнил.

За окном Нева несла куда-то своё чёрное равнодушное зеркало. Красиво. Питер в феврале красив той злой красотой которую не умеют снимать туристы — они приезжают летом когда всё открыточное и понятно – хотят наворовать этот город хотя бы кадрами на телефонах, а он стоит сейчас – настоящий город: мокрый асфальт, белые ночи закончились полгода назад, ветер с залива – холодный, и ты сидишь у окна с хорошим виски и думаешь о том что собирался сделать потом.

Потом когда закроют сделку.

Потом когда сдадут квартал.

Потом когда Данила подрастёт и можно будет говорить с ним нормально.

Потом.

* * *

В начале первого он взял ключи от машины и вышел.

На улице было минус восемь и пусто. Он постоял на ступеньках, подышал холодным воздухом, почувствовал что виски в нём сидит крепче чем казалось в тепле зала. Надо было взять такси. Он это знал.

Он сел в машину.

Завёл двигатель. Mercedes тихо тронулся с места. Фонари Каменноостровского плыли мимо знакомо и успокоительно. Он ехал этой дорогой тысячу раз. Пятнадцать минут до дома. Всё нормально.

На перекрёстке у Петропавловки жёлтый свет сменился красным. Он притормозил. Посмотрел на крепость. Золотой шпиль ангела над чёрным силуэтом стены. Красиво. Он жил в рядом от этого вида восемь лет и каждый раз когда видел его ночью думал: хорошо живу.

Свет стал зелёным.

Потом был звук. Очень громкий и очень короткий.

Потом не было ничего.

Первое что он почувствовал: холод бетона под щекой.

Алексей Андреевич Соколов, топ-менеджер, боксёр в прошлом, читатель Довлатова и человек который пьёт культурно, лежал лицом на мокром бетоне и не понимал где он.

Он открыл глаза. Серый потолок. Низкий. Сырой. Труба вдоль стены. Откуда-то сверху — тонкая полоска света, как через решётку. Звук воды, далёкий и ритмичный. Запах был такой что он закрыл рот и подышал через нос пока не привык.

Он сел.

Голова поплыла. Не похмельно — иначе. Как будто внутри черепа что-то переставили и не до конца закрепили обратно. Он огляделся.

Туннель. Бетонный туннель, метра три в ширину, уходит в темноту в обе стороны. У стены скособоченная брезентовая палатка, заклеенная скотчем. Рядом спальник, коробки, какие-то вещи. На стене белой краской JESUS SAVES, последняя S съехала вниз.

Справа лежал человек. В позе которой здоровые люди не лежат: одна рука под телом, другая вывернута. Грудь поднимается. Дышит, значит живой.

Рядом с человеком на полу лежало что-то тонкое с иголкой. Соколов на это смотреть не стал.

Дима, подумал он. Дима Карпов.

Дима из московского офиса три года назад организовал к 23 февраля розыгрыш с переодетым ОМОНом. Холостые патроны, крики «всем на пол», половина офиса в искреннем ужасе. Теперь, значит, туннель. Выросли творчески.

Он встал.

И тут что-то пошло не так.

Ноги держали но не так. Чуть длиннее или короче чем должны быть. Он посмотрел вниз: грязные белые кроссовки, джинсы истёртые на коленях, болоньевая куртка с пятном на рукаве. Он поднял руки.

Долго смотрел на них.

Худые. Очень худые. Костяшки разбиты, под ногтями чернота. Не его руки. Его руки от кроссфита крепкие, с мозолями в правильных местах.

Грим, решил он. Хороший грим.

В кармане нашёлся телефон с разбитым экраном. Кнопка питания не реагировала. В трещинах отразилось лицо.

Щетина дней на десять минимум. Скулы острые, запавшие. Нос сломан и неровно сросся. Глаза серые, в красных прожилках. Лет пятьдесят, может больше. Лицо американца с заправки вдоль хайвея.

Его лицо было другим. Он это знал точно. Соколов поставил телефон. Сел обратно на бетон.

Вот тут накатило.

Не сразу, а как обычно накатывает настоящее — сначала краем, потом всей волной. Он вдруг понял что не чувствует Петербург. Не чувствует запаха своей квартиры, холодной кожи руля, того момента на перекрёстке у Петропавловки когда зажёгся зелёный. Ничего нет. Есть туннель, бетон, запах мочи и сладкого тления, человек в позе сломанной куклы и чьи-то руки которыми он только что щупал чужое лицо.

Он закрыл глаза.

Катерина. Где Катерина. Где Данила. Двенадцатое марта через две недели, он обещал быть, он всегда обещал и не всегда был но на этот раз обещал точно и теперь он сидит в туннеле в чужом теле и...

Стоп!

Он выдохнул.

Ещё раз.

Паника — это трата ресурса. Это он знал из любого кризиса: первые пять минут паника кажется информацией, на самом деле это шум. Шум надо отключать.

Он встал снова.

Осмотрел палатку: спальник, спиртовка, пакет с овсянкой, книга без обложки на английском. В кармане куртки кроме телефона нашёлся складной нож. Деревянная рукоятка, тёплая и потёртая. Он раскрыл его. Лезвие чистое, острое. Кто-то за ним следил.

Он держал нож и смотрел на лезвие.

Отец говорил: запомни, сын. Когда всё остальное отберут — нож останется. Говорил про жизнь вообще, не про ножи конкретно. Соколов тогда слушал вполуха. Отцы говорят много, не всё запоминаешь.

Сейчас вспомнил.

Он закрыл нож и убрал в карман.

Встал посередине туннеля. В одну сторону темнота. В другую, далеко, что-то светилось цветным — розовым, синим, зелёным. Мигало.

Неон.

Лас-Вегас, сказала часть мозга которая работала методично пока остальные части искали выход.

Он стоял в туннеле под Лас-Вегасом в чужом теле с чужим ножом.

Пять секунд неподвижно.

Потом сказал вслух, по-русски, негромко:

— Ладно.

Новая среда: картируй, оценивай, действуй. Пункт первый.

Из туннеля он шёл четыре минуты, считая шаги. Счёт шагов — армейские сборы, двадцать пять лет назад, товарищ Никитин орал что при потере ориентации шаги это единственная константа. Соколов тогда думал что это армейская паранойя. Сейчас считал — двести восемьдесят два, двести восемьдесят три — и думал что Никитин был прав.

Туннель расширялся. В нишах вдоль стен жили люди — он видел это боковым зрением и не останавливался: полка из досок на бетоне, консервы, зажигалка, детский рисунок в прозрачном файлике. Домик, солнце, человечки — стандартный рисунок который вешают на холодильник. Здесь повесили на бетонную стену туннеля, в файлике чтобы не намок. Над входом в соседнюю нишу кто-то написал маркером HOME, буквы крупные и ровные, без иронии.

Соколов прочитал это слово. Прошёл мимо. Ускорил шаг.

Снаружи ударил свет. Серый, февральский, но после туннеля он был достаточен — глаза сузились сами, несколько секунд всё было белым. Он стоял под бетонной эстакадой: над головой гудела дорога, где-то справа кондиционер гнал наружу запах жареного и сладкого, американская еда, тяжёлая и настойчивая. Асфальт под ногами мокрый от ночного дождя, в лужах отражались провода.

Он осмотрелся. Запомнил выход из туннеля — решётка в бетонном бордюре, едва заметная если не знать. Засёк ориентиры: столб, угол здания, синяя цистерна на парковке. Если придётся возвращаться — найдёт.

Три минуты ходьбы — и Strip.

Он видел Лас-Вегас на фотографиях. Бывал здесь три года назад на конференции, жил в Bellagio, пил виски в баре на высоком этаже и думал что это пошлый город, но пошлость делается с размахом который уважаешь. Тогда он приехал бизнес-классом, его встречал водитель с табличкой, портье улыбался как старому знакомому.

Сейчас он вышел на Strip в семь утра в рваных кроссовках и остановился.

Bellagio стоял напротив. Белый фасад, фонтаны ещё не работали — только чаша с тёмной водой и отражение неба. Здание было такое же как три года назад: огромное и равнодушное. Не изменилось ни на сантиметр. Это почему-то было обидно — что ничего не изменилось, только он стоит не с той стороны.

Охранник у главного входа посмотрел на него. Профессиональный взгляд — не злой и не грубый, скорее информационный: я тебя вижу, ты здесь не пройдёшь, хорошего дня. Соколов встретил этот взгляд, подержал секунду и отвернулся первым. Не потому что уступил — потому что это была не та война.

Он пошёл вдоль Strip на север.

Мозг включил рабочий режим автоматически, как включается климат-контроль когда садишься в машину. Двадцать лет управленческой работы оставляают рефлексы: новая среда требует первичного анализа. Быстрого, без лишних деталей, по главным осям.

Ресурсы. Нож в кармане — хороший, острый, за ним следили. Маршрутная память тела: ноги знали куда идти без участия головы, он уже заметил это — на развилке у эстакады повернул влево раньше чем подумал, и это оказалось правильным направлением. Значит в этом теле есть навигация по городу, и это ценно. Банки и бутылки вдоль дороги — он видел троих людей которые уже собирали их с утра, методично, со своими пакетами. Значит это работает, значит есть приёмные пункты. Из глубины чужой памяти всплыла цифра — десять, двенадцать долларов в день, в хороший день пятнадцать. Он не стал думать откуда это знает.

Угрозы. Нет имени — он не знает как его зовут в этом теле. Нет документов, денег, рабочего телефона. Правила этой среды неизвестны, а у каждой среды есть правила, писаные и нет, и незнание вторых опаснее незнания первых.

Возможности. Пока не видно. Это нормально — возможности не видны сразу, они открываются когда понимаешь среду. Сначала карта, потом стратегия.

Он остановился у мусорного бака, достал несколько банок, сложил в карман куртки. Выпрямился. Поймал на себе взгляд — туристическая пара, майки с надписью Vegas, фотоаппарат на шее, кофе в руках в бумажных стаканах. Смотрели с тем выражением которое бывает при виде чего-то неловкого, намекая что человек с банками в кармане не вписывается в их утро и они не знают куда это деть.

Три года назад на этой же улице он сам смотрел бы точно так же. Может даже сфотографировал бы — не человека, нет, просто пейзаж, «вот такой Вегас по утрам». Полезный контраст для инстаграма.

Пара прошла мимо. Он пошёл дальше.

На витрине ювелирного поймал своё отражение и остановился.

Смотрел долго. Чужое лицо смотрело из стекла с выражением человека который давно не ждал хорошего и выработал к этому спокойное отношение. Не сломленное — именно спокойное, что хуже. Сломленные хотя бы ещё помнят как было иначе.

Из глубины — не мысль, скорее давление, как слово на краю языка которое не можешь вспомнить — всплыло слово: Jacob.

Соколов нахмурился. Постоял.

Кто такой Jacob.

Перевод пришёл сам, без усилий: Джейкоб. Мальчик. Двенадцатое марта. Это чужое, это не его — но давило так, как давит своё.

Данила.

Данила Алексеевич Соколов, тринадцать лет двенадцатого марта. Соколов помнил как сын в восемь лет нашёл в ящике стола старую тетрадь в клетку, перелистал, поднял голову с таким лицом — не удивлённым, а каким-то новым, как будто увидел в отце дверь которой не замечал раньше. «Папа, ты писал стихи?» Соколов засмеялся, сказал «это давно было, ерунда» — и забрал тетрадь. Данила смотрел вслед этой тетради с таким же выражением. Потом спросил «а можно я попробую?» Соколов сказал «конечно, пиши» — и они больше к этому не возвращались. Он не спрашивал, писал ли Данила. Данила не показывал.

Соколов стоял у ювелирной витрины на Strip с банками в кармане и смотрел на своё чужое лицо в стекле.

На глаза давило.

Физиологически — обезвоживание, пониженное давление, мало ли. Он не плакал с похорон отца. Не собирался начинать здесь, у ювелирного магазина в Лас-Вегасе, в теле человека которого не знает.

Выдохнул. Пошёл.

* * *

Библиотека нашлась через сорок минут ходьбы.

Las Vegas-Clark County Library на West Flamingo — он не думал об этом адресе, ноги принесли сами. Одноэтажное здание, бежевые стены и чистые стеклянные двери, рядом парковка с несколькими машинами. У входа курил мужчина с рюкзаком, пожилой, в нескольких слоях одежды несмотря на то что утро было не холодным. Кивнул Соколову как знакомому. Соколов кивнул в ответ.

Внутри было тепло.

Это было теплое сухое, с запахом кондиционированного воздуха и бумаги, помещение. Не такое теплое как в Bellagio или «Астории» — тёплых мест было много на этой улице. Но туда его не пустили бы. Здесь охранник у стойки посмотрел на него, посмотрел на других людей у входа — таких же, в нескольких слоях одежды, с рюкзаками — и не сдвинулся с места. Пустил.

Соколов взял это на заметку.

Он прошёл между стеллажами к дальней стене где стояли кресла и низкие столики. Несколько человек сидели с книгами, один спал в кресле с газетой на лице — охранник смотрел в другую сторону. Вдоль одной стены тянулась полоса розеток на уровне плинтуса, и у каждой второй розетки сидел кто-то с телефоном или с планшетом и ждал.

Он нашёл свободную розетку. Сел на пол, прислонился к стене, воткнул чужой телефон в зарядку — шнур нашёлся в боковом кармане куртки, он не замечал его раньше. Подождал. Экран мигнул красным значком батареи и погас. Живой. Заряжается.

Соколов вытянул ноги, положил затылок на стену и закрыл глаза.

В библиотеке кто-то кашлял в дальнем углу. Кондиционер гнал ровный белый шум. Пахло старой бумагой и кофе из автомата у входа — плохим кофе, пластиковым, но кофе. В этом запахе было что-то нормальное, почти домашнее, и он ухватился за это ощущение и держал пока оно не стало фоном.

Ему нужно было знать три вещи.

Как зовут это тело. Что с ним случилось. И есть ли в этом телефоне что-нибудь про мальчика по имени Джейкоб, день рождения которого — двенадцатое марта, через четырнадцать дней.

Он открыл глаза и посмотрел на телефон. Три процента. Экран тёмный. Ещё рано.

Значит ждём.

Он умел ждать. Это был, пожалуй, единственный навык который одинаково пригодился ему и в Газпроме и здесь, на полу библиотеки в Лас-Вегасе. Ждать, сохранять ресурс, не тратить энергию на то что не изменишь прямо сейчас.

Рядом с ним на пол опустилась женщина лет шестидесяти, с двумя большими сумками, в шляпе с широкими полями. Воткнула свой телефон в соседнюю розетку, посмотрела на Соколова, сказала «morning» с таким выражением с каким говорят незнакомым людям с которыми сидишь рядом в очереди.

— Morning, — сказал он.

Голос получился хриплым. Американским. Он слышал это и каждый раз когда слышал — отмечал отдельно, методично, как отмечают пункты в списке рисков.

Женщина достала из сумки пакет с крекерами, взяла один, предложила Соколову. Он покачал головой. Она пожала плечами и стала есть, глядя в свой телефон.

Соколов смотрел на розетку.

Четырнадцать дней до двенадцатого марта. Это было всё что он знал точно. Всё остальное — переменные. А переменными он умел управлять.

Телефон показал пять процентов, завибрировал коротко и включился.

Экран был разбит, но работал. В трещинах изображение двоилось по краям — как будто реальность слегка не совпадала сама с собой. Соколов держал телефон двумя руками и ждал пока прогрузится главный экран.

Ура! Вот и обои.

На них фотография. Юный мальчик лет двенадцати — светловолосый, веснушчатый, смеётся с таким выражением с каким смеются дети когда им смешно потому что хорошо. Снято снизу, и в кадр попало небо за плечом мальчика, и чуть-чуть деревья.

Соколов смотрел на эту фотографию.

Он нашёл точку Wi-Fi библиотеки, подключился, открыл браузер.

Гугл. Строка поиска. Он посмотрел на неё несколько секунд — и понял что не знает как начать. Имя знал: Ryan Callahan, Лас-Вегас. Но что именно искать. Что должен был оставить след в интернете человек которого он сейчас носил в себе как пассажир носит чужой паспорт.

Он написал: «Ryan Callahan Las Vegas logistics».

Ничего полезного. LinkedIn-профиль — последнее обновление три года назад, должность Senior Logistics Specialist, MGM Resorts International. Фото: другой человек, крепкий, с улыбкой, в тёмно-синей рубашке. Соколов смотрел на это фото и понимал что между тем человеком и тем чьё лицо он видел в разбитом стекле — пропасть в которую уместилась целая жизнь.

Он открыл телефон. Зарядка уже девять процентов — батарея уходила быстро, трещина делала своё дело. Он воткнул шнур обратно в розетку и стал листать контакты.

Sara Callahan. Дата последнего звонка — четыре месяца назад. Patricia Callahan — мать, Индианаполис, Индиана. Mike Callahan — брат наверное, тоже Индиана. Serge P. — номер без фамилии, комментарий «shift бригадир», дата последнего звонка шесть месяцев назад. Desmond Williams — год назад. Имена которые ничего не говорили.

И отдельно, наверху избранного, обведённый жёлтой звёздочкой: Jacob Callahan.

Последний звонок — четыре месяца назад. Двадцать три секунды.

Соколов смотрел на эти двадцать три секунды долго. Что можно сказать сыну за двадцать три секунды. Начать и не договорить. Сказать что-то не то. Услышать голос и испугаться. Или просто — набрал, не решился, повесил.

Он открыл заметки в телефоне.

Три файла. Первый — список покупок, старый, часть пунктов зачёркнута. Второй — какие-то цифры, похоже расчёт долга, цифры не сходились ни в какую сторону. Третий файл назывался просто «12».

Он открыл его.

Там было одно предложение.

«12 марта. Позвонить Джейкобу. Обязательно.»

Дата создания файла — третье февраля. За сорок дней до двенадцатого марта. Значит Ry написал это заранее. Значит боялся — не событий, не обстоятельств — боялся что забудет. Что день пройдёт и он вспомнит только ночью или назавтра или вообще не вспомнит.

Соколов знал это чувство.

Он никогда не записывал. Считал что помнит. Помнил — но звонил не всегда.

* * *

Он вернулся в браузер и искал иначе: MGM Resorts сокращения 2023, Лас-Вегас рост аренды, аппендицит медицинский счёт. Картина складывалась методично, как складывается картина убытков когда смотришь на квартальный отчёт построчно.

MGM в 2023 году провёл серию сокращений в отделах логистики и обеспечения — это подтверждалось несколькими новостными материалами и форумами работников гостиничной индустрии. Стандартная история: пост-пандемийная оптимизация, автоматизация складов, mid-level менеджмент под нож первым. Не потому что плохо работали — потому что алгоритм дешевле.

Дальше: аренда в Хендерсоне. Он посмотрел на динамику 2022–2024. Рост на двадцать пять — тридцать процентов. Человек который платил полторы тысячи в месяц и потерял работу, а аренда выросла до двух тысяч — это не провал, это арифметика. Просто цифры которые перестают сходиться.

Аппендицит у ребёнка. Средний счёт с осложнениями — от пятнадцати до тридцати тысяч долларов. Страховка покрывает процентов шестьдесят если повезёт. Остаток — долг который не списывается и не ждёт.

Он сидел и смотрел в экран.

В России он подписывал решения о сокращениях. Не с удовольствием — без эмоций, как подписывают операционные документы. Оптимизация, KPI, эффективность. За каждой строчкой в ведомости стоял человек — но это было абстрактно, это было далеко, это было за несколькими уровнями согласований.

Теперь это было его руками. Его телом. Его счётом в четырнадцать тысяч долларов которого нет и не предвидится.

Это не мой долг, — сказал он себе. — Это долг Ry.

Мысль не помогла.

* * *

Через час он нашёл ещё одно.

Burning Man 2025. Ticket Aid Program. Он нашёл описание программы — льготные билеты для малоимущих, нужна справка о доходах. И нашёл форумы где люди описывали cleanup crew — те кто остаётся после основного фестиваля убирать плайю. Три-четыре недели. Сотня-полторы человек официально. Потом все уезжают.

Ry не уехал.

Когда последние грузовики уходят, там выключается всё — вода, электричество, люди, разговоры. Остаётся голое дно высохшего озера и ветер, который звучит громче любого фестиваля. Это не декорация для просветления. Это место, где человек остаётся один на один с тем, от чего больше некуда бежать.Соколов читал описания плайи в октябре: пустое высохшее озеро, щелочная пыль, ветер, белое ничто до горизонта. Люди которые там оставались после фестиваля описывали это по-разному — кто с восторгом, кто с тревогой. Один написал: «На плайе в октябре понимаешь что мир существует и без тебя. Это или освобождает или ломает.»

Ry это сломало.

Или — и вот здесь Соколов остановился — Ry пришёл на плайю уже сломанным. И плайя была не причиной, а последней точкой. Местом где он наконец позволил себе исчезнуть, потому что всё остальное уже было потеряно.

Работа. Деньги. Квартира. Машина. Жена. Сын — не потерян, но недостижим за строчкой «сначала поговори с адвокатом». И нож в кармане, и овсянка на спиртовке, и туннель под Тропикана — это не финал. Это место куда приходят когда финал уже был.

Соколов закрыл браузер.

Батарея телефона — двадцать три процента. Он смотрел на экран и думал что у него сейчас есть примерно столько же — двадцать три процента понимания ситуации. Он знал факты. Он не знал человека.

Факты — это логистика. Человека он узнает иначе.

* * *

Он пробыл в библиотеке до четырёх часов дня.

За это время: зарядил телефон до семидесяти восьми процентов. Выучил три адреса — Catholic Charities, ближайший Dollar Tree, и адрес миссии на West Owens где по средам кормили горячим. Нашёл в кармане куртки смятый листок с числами — записан чужим почерком, и почерк был знакомый, его собственный, то есть рыновский, округлый, аккуратный — долги, числа, даты. Спрятал листок обратно. Не время.

Около двух к розетке рядом с ним подсел парень лет двадцати пяти, худой, в наушниках, с рюкзаком из которого торчал свёрнутый спальник. Парень посмотрел на Соколова, кивнул. Соколов кивнул в ответ.

Через несколько минут парень снял наушник и спросил, не глядя:

— Ты Ry, да? Видел тебя у Деррика.

— Да, — сказал Соколов.

— Тайлер. — Пауза. — Ты давно не появлялся.

— Был занят.

— Понятно.

Тайлер надел наушник обратно. Разговор закончился. Соколов смотрел на профиль этого парня — двадцать пять лет, наушники, рюкзак со спальником, библиотека в будний день — и думал что у каждого здесь есть история, и ни у кого из них не было плана приходить сюда.

Он встал в четыре, убрал телефон в карман, попрощался с охранником у выхода. Охранник кивнул — не удивлённо, как кивают человеку которого видят не первый раз.

Это тело здесь бывало. Это тело было частью какой-то маленькой экосистемы из людей библиотек туннелей и приёмных пунктов — невидимой для тех кто ходил сверху, по тротуарам Strip, с кофе и фотоаппаратами.

Он вышел на улицу. Солнце уже клонилось к горизонту, Вегас в этот час становился золотым и почти красивым — казино на закате выглядели как декорации к чему-то грандиозному, и если не думать о том что внутри, то можно было секунду просто смотреть.

Он смотрел секунду.

Потом пошёл в сторону туннеля.

* * *

Деррик сидел у своей ниши с термосом и смотрел куда-то в темноту туннеля.

— Где был? — спросил он, не оборачиваясь.

— В библиотеке.

— Долго.

— Читал.

Деррик посмотрел на него. Что-то прочитал в лице — Соколов не знал что именно, но Деррик умел читать лица, это было понятно с первого разговора.

— Разбирался с чем-то?

— Разбирался, — сказал Соколов.

— Разобрался?

Соколов поставил рюкзак, сел на бетон рядом с Дерриком, вытянул ноги. Туннель гудел своим обычным гулом — машины где-то далеко наверху, капель, кондиционеры казино через вентиляцию, далёкая музыка.

— Частично, — сказал он наконец.

Деррик кивнул. Налил из термоса, протянул Соколову пластиковый стакан. Кофе, плохой, растворимый, горячий. Соколов взял.

— Это нормально, — сказал Деррик. — Здесь никто ни в чём не разобрался до конца. Но частично — это уже кое-что.

Они сидели и пили плохой кофе в туннеле под Лас-Вегасом. Сверху ехали машины. Снаружи мигал неон. Где-то в Индиане женщина по имени Патриция Кэллахан, наверное, ждала звонка от сына которого не слышала несколько месяцев. Где-то в Аризоне мальчик двенадцати лет смотрел в телефон и не звонил первым потому что мальчики в двенадцать лет не звонят первыми когда не уверены что их рады слышать.

Соколов достал телефон. Посмотрел на обои.

Светловолосый мальчик смеялся с летнего фото. Небо за его плечом было синим.

Двенадцатое марта. Тринадцать дней.

Хватит, — подумал он. — Хватит разбираться. Надо делать.

Он убрал телефон и допил кофе.

Он встал в пять утра.

Не потому что выспался. Тело Ry, судя по всему, вставало в пять — это было вшито в него как будильник который нельзя отключить: что-то в мышцах, что-то в том как свет из решётки над головой менялся с четырёх до пяти и тело это чувствовало раньше чем он успевал решить просыпаться или нет. Он лежал и смотрел на потолок туннеля три минуты, считал трещины в бетоне — их было семь, и одна уходила за трубу и там терялась — потом встал.

Спиртовка. Вода из бутылки. Овсянка.

Пока варилась каша, он думал про маршрут. Это было привычно, почти успокоительно: думать про маршрут, про последовательность действий, про то где стоять и когда уходить. У Strip своя логика: туристы появляются после девяти, уборщики работают с шести до восьми, охранники у казино меняются в семь. Окно с шести до семи — лучшее: улицы не пустые, но ещё не людные, и банки лежат там где их оставили ночью, ещё не собранные другими.

Ресурсы. Временно́е окно. Оптимальный маршрут.

Он ел овсянку и думал что это нормальный рабочий план.

Потом Деррик заворочался в своей нише — звук матраса, звук термоса который упал и не разбился, матерное слово вполголоса — и Соколов вдруг понял что слышит это уже третье утро подряд и что звук упавшего термоса стал частью утра так же как семь трещин на потолке. Что Деррик — не информатор, не союзник, не ресурс. Что Деррик просто есть. Каждое утро. Вот так.

Он не знал что с этим делать.

✦

Маршрут занял два часа и двадцать минут.

Он шёл от туннеля вдоль Тропикана на восток, потом пересекал Strip у Excalibur где урны стоят попарно и в промежутке между ними всегда что-то остаётся с ночи, потом шёл вдоль Flamingo до Caesars Palace где территория открытая и уборщики начинают с другого конца — там можно работать спокойно, если не маячить у главного входа — потом обратно через стоянку к Bellagio, и там, за декоративным бордюром у фонтанного бассейна, был участок который почему-то никто другой не брал, может потому что близко к охране, а охрана Bellagio смотрела иначе чем охрана Excalibur — острее, без «в другую сторону» — и Соколов каждый раз когда проходил мимо этого охранника делал лицо человека у которого есть дела, что само по себе было смешно, потому что у человека с банками в пакете трудно сделать лицо которое убеждает кого угодно что у него есть дела.

Он прошёл этот маршрут и собрал сто девяносто три штуки.

В приёмном пункте на Dean Martin Drive — небольшое здание, навес, весы, женщина за стойкой по имени Lupe, которая знала почти всех по имени и никогда не смотрела так как смотрят когда хотят показать что делают одолжение — он ждал в очереди семнадцать минут. Впереди него стоял пожилой мужчина с двумя тележками из супермаркета, набитыми так плотно что металл прогибался. Мужчина разговаривал сам с собой по-испански, тихо и непрерывно, как будто вёл внутренний репортаж о происходящем.

Соколов смотрел на эти тележки.

Он подсчитал: если там около четырёхсот банок — около двадцати долларов. Мужчина работал, судя по тележкам, не меньше пяти-шести часов. Двадцать долларов за шесть часов. В Газпроме Соколов получал — он остановил эту мысль, потому что дальше она шла в никуда.

— Ry, — сказала Lupe, когда подошла его очередь.

— Lupe.

— Хорошее утро?

— Нормальное.

Она взвесила, посчитала, выдала одиннадцать долларов сорок центов. Он взял деньги и отошёл в сторону, встал у стены и смотрел на купюры и монеты в ладони.

Одиннадцать сорок.

Он держал их и чувствовал что-то чего не мог сформулировать в управленческих терминах и потому не формулировал вообще — просто держал и чувствовал. Это были деньги которые он заработал руками. Не подписал документ, не согласовал бюджет, не закрыл квартал. Встал в пять, прошёл два с лишним часа, сто девяносто три банки. Одиннадцать сорок.

Это результат.

Мысль была настолько неуместна для человека который управлял бюджетами в девять знаков, что он засмеялся. Прямо там, у стены приёмного пункта, с деньгами в кулаке. Засмеялся коротко, удивлённо, как смеются когда что-то неожиданно оказывается правдой.

Lupe посмотрела на него из-за стойки. Он перестал смеяться.

✦

В Dollar Tree он взял воду, крекеры, маленькую банку арахисовой пасты и пакет риса. Остаток — восемь долларов двадцать центов — записал на руке: цифра, дата. Привычка из другой жизни — он всегда записывал ключевые цифры от руки, потому что то что пишешь рукой остаётся иначе чем то что печатаешь.

На обратном пути у входа в туннель стояла Мэй.

Мэй он видел несколько раз — пожилая женщина, очень маленькая, с двумя сумками которые она носила как будто они часть её тела, неотделимые, и с шляпой которая, судя по состоянию, пережила несколько американских президентов. Она стояла и смотрела на стену у входа с таким выражением, как будто стена была виновата в чём-то конкретном.

— Мэй.

— Ry. — Она посмотрела на него. — Ты нормально выглядишь.

— Спасибо.

— Нет, я серьёзно. Ты по-другому смотришь. — Пауза. — Раньше ты смотрел как будто видишь стену сквозь всё. Сейчас смотришь на стену.

Он не знал что ответить.

Мэй пожала плечами и взяла свои сумки.

— Это хорошо, — сказала она. — Это значит ты здесь.

Она ушла вниз по туннелю. Он смотрел ей вслед и думал что Мэй сказала про «здесь» — и что он не уверен что понимает это слово так же как она. Для него «здесь» — это временная позиция, исходная точка для движения куда-то. Для Мэй «здесь», кажется, означало что-то другое. Что-то вроде факта. Просто факт что ты существуешь в этом месте в этот момент, и это само по себе не хорошо и не плохо, это просто есть.

Он спустился в туннель.

✦

Деррик починил чью-то спиртовку.

Не свою — соседскую, тощего парня лет тридцати по имени Антуан, который жил в нише через две от Деррика и который обычно молчал и смотрел в одну точку. Антуан принёс сломанную спиртовку, Деррик посмотрел, покопался в своём ящике с инструментами — там был ящик, настоящий, металлический, с отделениями — нашёл что-то маленькое, поменял, вернул. Весь разговор занял минуты три.

Соколов наблюдал это в сторонке.

Он думал: Деррик не взял ничего за починку. Не попросил. Антуан не предложил. Между ними не было переговоров, не было услуга-за-услугу, не было ничего что Соколов умел понимать как обмен. Была просто спиртовка которая не работала и теперь работает и человек который это сделал потому что умел.

Электрик, — подумал он. — Деррик всегда будет электриком.

Потом подумал про себя.

Кем всегда будет он.

Менеджером? Менеджмент — это не профессия в смысле Деррика. Деррик умеет делать что-то руками, что работает потом независимо от того есть рядом Деррик или нет. Менеджмент — это управление людьми которые умеют делать что-то руками. Уберите людей — и от менеджера остаётся человек в хорошем костюме с оптимальным маршрутом в голове и ста девяноста тремя банками в пакете.

Он сел рядом с Дерриком.

— Ты его давно знаешь? — кивнул на сторону куда ушёл Антуан.

— Антуана? Полгода. — Деррик убирал инструменты по местам. — Он из Луизианы. Строитель был. После урагана — они там несколько подряд получили в двадцать третьем — контракты кончились, страховка не покрыла, дальше стандартно.

— Он разговаривает?

— Нет. — Деррик закрыл ящик. — Некоторые не разговаривают. Это не значит что им не нужна спиртовка.

Соколов смотрел на закрытый ящик с инструментами.

В Газпроме был принцип: с людьми которые не коммуницируют — не работают. Если человек не даёт обратную связь, не участвует в совещаниях, не отвечает на письма — это его проблема, система не будет подстраиваться под человека который отказывается от системы. Соколов считал это разумным. Ресурсы ограничены, приоритеты расставлены.

Некоторые не разговаривают. Это не значит что им не нужна спиртовка.

Он сидел и ждал пока эта мысль уляжется. Она не укладывалась.

✦

Вечером он подсчитал.

День два: одиннадцать сорок плюс то что осталось со вчера — итого шестнадцать двадцать наличными. Телефон заряжен до восьмидесяти двух. Еды на два дня если экономить. Местная социальная карта: Деррик — надёжный, Мэй — наблюдает, Антуан — существует, Тайлер из библиотеки — непонятно.

Он смотрел на эти цифры и понимал что они правильные и одновременно совершенно не те.

Правильные — потому что это реальное положение дел.

Не те — потому что настоящее положение дел было в другом: он не знал как позвонить Джейкобу так чтобы мальчик не повесил трубку. Он не знал что Ry говорил сыну в последний раз. Он не знал чем это тело пахло для ребёнка — как пахнет папа, это отдельное знание которое дети несут в себе без слов — и то что он почистил зубы и умылся в библиотеке не меняло того что запах этого тела был чужим даже для него самого.

Одиннадцать дней.

Он убрал в карман телефон и лёг на спальник.

Сверху ехали машины. Туннель гудел. Где-то в темноте Мэй двигала сумками. Деррик уже спал — его дыхание было ровным, глубоким, дыхание человека у которого совесть чистая или который слишком устал чтобы иметь дело со совестью.

Соколов смотрел в темноту и думал про одиннадцать сорок.

Про то как держал их в ладони и засмеялся.

Он не помнил когда последний раз смеялся от того что что-то оказалось правдой.

Некоторые разговоры нельзя начать. Их можно только оказаться внутри.

На третий день он позвонил Саре.

Не потому что был готов. Потому что понял что готовым он не будет никогда — это было ясно так же ясно как то что шестнадцать долларов не превратятся сами в сто шестнадцать если подождать. Есть вещи которые не решаются ожиданием. Он это знал. Это было одно из немногих знаний из прошлой жизни которое здесь тоже работало.

Он зарядил телефон до семидесяти шести процентов. Вышел из библиотеки. Встал у стены снаружи где не было людей рядом.

Открыл контакты. Sara Callahan. Смотрел на этот контакт, наверное, минуту.

Цель звонка: получить доступ к Джейкобу до двенадцатого марта. Для этого нужно понять что Сара готова принять. Для этого нужно…

Он нажал вызов.

Четыре гудка. Пять. Он уже думал что она не возьмёт — и не знал хотел ли он этого или нет — и на шестом она взяла.

— Ryan?

Женский голос. Не злой, не тёплый. Голос человека который увидел имя на экране и взял трубку потому что иногда приходится.

Соколов открыл рот.

И не сказал ничего.

Не потому что не знал что говорить — он знал, он готовил, у него был список: сказать что хочет поговорить с Джейкобом на день рождения, сказать что понимает что есть условия, сказать что готов их обсуждать. Список был правильный. Список был логичный. Список был мёртвый.

Потому что голос в трубке был настоящий.

Не контакт в телефоне. Не «бывшая жена» как категория. Живой голос живой женщины которая подняла трубку и сказала имя человека которого Соколов никогда не встречал, и в том как она это сказала было столько всего — усталость, настороженность, что-то похожее на готовность которая не хочет быть готовностью — что весь список испарился и осталась тишина в три секунды.

— Ryan, — сказала она снова, — если ты хочешь поговорить с Джейкобом — сначала поговори с адвокатом. Ты знаешь номер.

И повесила трубку.

Гудки.

Соколов стоял у стены библиотеки с телефоном у уха ещё несколько секунд после того как в трубке стало тихо. Потом убрал руку. Посмотрел на экран: вызов завершён, длительность — восемнадцать секунд.

Восемнадцать секунд.

Он не произнёс ни слова.

✦

Он вернулся в библиотеку, сел на своё место у розетки и долго смотрел в экран телефона.

Он думал о том что Сара сказала «если ты хочешь поговорить с Джейкобом — сначала поговори с адвокатом» с интонацией которую люди используют когда произносят что-то уже много раз: фраза стала формульной, обкатанной, в ней не было ни злобы, ни боли, просто правило которое работает как стена — не карательная, не злая, просто стена, она стоит потому что иначе нельзя — и Соколов понял что Ry строил эту стену долго, звонками которые не те, словами которые не помогали, тем самым звонком в двадцать три секунды четыре месяца назад когда набрал и не сказал ничего — и Сара выстроила стену не потому что хотела, а потому что по-другому не выжить когда человек которого любила звонит и молчит в трубку.

Он сидел с этим.

Рецензент написал бы здесь: «он понял что менеджерский подход не работает». Это было бы точно и совершенно мимо. Дело было не в подходе. Дело было в том что он услышал её голос — голос конкретной женщины в конкретный момент — и у него не нашлось слов не потому что он плохо подготовился, а потому что никакая подготовка не работает когда человек напротив настоящий.

Это было новое знание.

Неприятное.

✦

Тайлер сидел рядом — тот парень с наушниками из прошлого раза — и что-то писал в телефоне, быстро, большими пальцами. Соколов смотрел на него.

— Тайлер.

— М.

— Ты звонил когда-нибудь кому-то после долгого молчания?

Тайлер снял один наушник. Посмотрел на Соколова с лёгким удивлением — не вопроса, а того что вопрос вообще был задан вслух.

— Маме звонил. После двух лет.

— Как?

— Плохо. Я сказал «привет, мам» и заплакал. Она тоже заплакала. Мы оба плакали минут пять и не говорили ничего.

— И что потом?

— Потом она спросила ела ли я.

Тайлер надел наушник обратно. Разговор закончился.

Соколов смотрел в стену.

Они оба плакали и не говорили ничего, и это было нормально, и это было достаточно, и мать спросила ела ли она — не «почему ты исчезла», не «где ты была», не «ты знаешь как мне было» — просто ела ли она, потому что это первое что приходит когда снова есть кто-то о ком заботишься.

Соколов думал про Данилу.

Данила не позвонит первым. Не потому что не хочет — потому что тринадцать лет, потому что мальчики в тринадцать не звонят первыми когда не уверены что их рады слышать. Данила будет ждать. Это то что делают дети которых научили не навязываться — они ждут и думают что им дали понять что лучше ждать.

Это была не мысль про Джейкоба.

Это была мысль про Данилу. Его сына. В Петербурге. Которому сейчас тринадцать и который ждёт звонка от отца которого больше нет.

Нет.

Слово встало в голове само и не ушло.

Он сидел в библиотеке на полу у розетки и первый раз с момента пробуждения в туннеле — не думал о плане, не картировал, не оценивал ресурсы и не считал дни — просто сидел и понимал что его сына зовут Данила Алексеевич Соколов и что ему тринадцать лет и что он сейчас в Петербурге и что его отец мёртв и больше не позвонит и Данила этого ещё не знает или уже знает и это не меняет того что отец мёртв и не позвонит.

В библиотеке было тепло.

Кто-то кашлянул в дальнем углу.

Соколов закрыл глаза.

✦

Он провёл в библиотеке ещё три часа. Читал. Не искал, не анализировал — просто читал. Взял с полки первую попавшуюся книгу — детектив, американский, про полицейского в Майами — и читал, не запоминая сюжет, просто позволяя тексту идти мимо глаз пока голова делала что-то своё в глубине.

Когда вышел — было уже около пяти. Вегас в этот час золотой, это он уже знал, и уже умел смотреть на это не как турист и не как менеджер, а просто — золотой свет на белых фасадах, люди с кофе, уборщик с метёлкой, такси останавливается и трогается.

Он шёл к туннелю и думал про Сару.

Не про то как к ней подойти. Про саму Сару.

Он думал что Сара — учительница начальных классов, это было в телефоне, в каком-то старом письме — и что учительница начальных классов в Аризоне это человек который каждый день работает с детьми которым нужно объяснить мир, и что такой человек умеет ждать и умеет давать второй шанс потому что иначе невозможно работать с детьми, и что она повесила трубку не потому что Соколов провалил переговоры — а потому что в восемнадцати секундах тишины услышала снова то что уже слышала: человека который набирает и не говорит ничего, который присутствует и отсутствует одновременно, который есть в контактах и которого нет.

Это нужно изменить.

Не тактику. Не подход. Себя.

Он дошёл до туннеля и остановился у входа.

Деррик сидел снаружи на бетонном бордюре, смотрел на дорогу. Просто смотрел. Без термоса, без телефона — просто сидел и смотрел как едут машины.

— Как? — спросил Деррик, не оборачиваясь.

— Не очень, — сказал Соколов.

— Позвонил?

— Да.

— Поговорил?

— Нет.

Деррик кивнул. Это был кивок человека который слышал такое.

— Знаешь в чём проблема с телефонными звонками? — сказал он после паузы.

— В чём?

— В том что ты не видишь лица. Ты слышишь голос и думаешь что знаешь что за ним. Но ты не видишь. — Деррик помолчал. — Я год не звонил сестре. Потом позвонил. Она плакала. Я думал что от злости. Оказалось — от облегчения. Я бы не понял если бы только слышал голос.

Соколов сел рядом.

Они сидели и смотрели как едут машины. Горел Strip за домами. Где-то там за горизонтом был Джейкоб. Ещё дальше за горизонтом — Данила. Один ждал звонка. Другой не ждал больше ничего и при этом ждал, потому что дети ждут всегда, это их работа, ждать пока взрослые разберутся.

Девять дней.

Он сидел у туннеля и думал что у него нет плана. Впервые — по-настоящему, без плана как рабочего инструмента и без плана как анестезии. Просто человек у входа в туннель, вечер, огни вдалеке, девять дней до дня рождения мальчика.

Не Данилы.

Джейкоба.

Хотя разница между ними в этот момент была такой тонкой, что он перестал её чувствовать.

Деррик принёс в среду суп из Catholic Charities, точка раздачи на West Owens, они приезжали по средам с термосами и ставили раскладной стол прямо на парковке. Деррик знал об этом и ходил туда регулярно, и в этот раз принёс два стакана — один себе, один поставил рядом с Соколовым молча, без объяснений, как ставят вещь на место где она должна стоять.

Куриный суп. Тёплый. С горошком.

Соколов держал стакан в руках и думал что он не просил. Что он вообще ничего не просил у Деррика ни разу. Что Деррик принёс потому что принёс.

Это был маленький факт и одновременно какой-то огромный факт, и Соколов не мог решить почему он огромный — может потому что в его предыдущей жизни каждое действие имело обоснование, каждый подарок имел контекст, каждое одолжение встраивалось в систему взаимных обязательств которую все понимали и никто не называл вслух, и он думал что так устроены люди, что так устроен мир, что альтруизм это либо наивность либо долгосрочная инвестиция — а Деррик принёс суп потому что был суп и был рядом человек.

— Ты из Детройта? — спросил Соколов.

— Из Детройта.

— Давно?

— Родился там. Вырос. — Деррик ел не торопясь. — Отец работал на Ford. Дед работал на Ford. Я думал тоже буду. Но к тому времени как я вырос Ford уже сокращал людей быстрее чем брал.

— Пошёл в электрики.

— Пошёл в армию сначала. Потом в электрики. Это нормальный путь для парня из Детройта у которого нет денег на колледж.

Соколов смотрел на Деррика.

Он пытался посчитать возраст: пятьдесят, может пятьдесят два. Лицо тёмное, с морщинами которые возникают не от возраста а от солнца и ветра и от того что много думаешь при этом не в офисе. Руки большие, с въевшейся в костяшки чернотой похожей на ту что была у Соколова под ногтями когда он проснулся — только у Деррика это была машинная смазка, рабочая чернота, заработанная.

— Как ты сюда попал? — спросил Соколов.

— Как все. — Деррик не раздражался на этот вопрос. — Жена заболела. Рак, второй год. Страховка покрыла часть. Я взял вторую работу, потом третью. Она умерла на третий год. Деньги кончились раньше.

Он сказал это без надрыва. Как говорят про погоду которая была три года назад — она была, это правда, это случилось, жизнь продолжается.

Соколов не знал что сказать.

Это был ещё один момент когда список не работал.

— Дети? — спросил он наконец.

— Дочь. В Атланте. Замужем, двое детей. — Пауза. — Она предлагала приехать. Я не поехал.

— Почему?

Деррик посмотрел на него с тем выражением, которое бывает когда вопрос правильный, но ответ сложный.

— Потому что я дед, — сказал он наконец. — Я должен приезжать к внукам с подарками и стоять прямо. Не приезжать с чемоданом и просить угла. — .... — Это гордость. Я знаю что это гордость. Но я с ней живу.

Соколов смотрел в свой стакан с супом.

Гордость которая держит человека в туннеле вместо тёплого дома дочери в Атланте. Гордость которая сильнее внуков, сильнее комфорта, сильнее очевидного решения. В другое время — в другой жизни — Соколов назвал бы это иррациональным поведением. Неоптимальным решением. Сейчас он сидел с этим и не называл никак.

Я должен приезжать с подарками и стоять прямо.

Он думал про отца Ry. Водитель UPS, всю жизнь за рулём, давший сыну нож и фразу про рыбалку. Думал про своего отца, инженера-судостроителя, который читал Пастернака тайком от коллег потому что в семидесятые это было неловко для инженера, и который ни разу не сказал сыну что читает Пастернака, хотя Соколов нашёл книги на полке и всё понял сам. Думал про Деррика который не едет к дочери в Атланту.

Что-то общее было в этих трёх историях. Он не мог сформулировать что именно. Что-то про мужчин и то как они несут своё достоинство — неловко, упрямо, иногда в ущерб себе, иногда в ущерб тем кого любят, но несут, потому что если не нести то кто ты.

✦

Соколов смотрел как по Strip едет открытый туристический автобус — двухэтажный, красный, с людьми на верхней палубе которые фотографировали всё подряд: фасад казино, пальму, мусорный бак, друг друга.

Один турист в бейсболке сфотографировал Соколова.

Прямо так. Навёл телефон, нажал, убрал. Соколов стоял с пакетом банок и был частью пейзажа — экзотика американского дна для чьего-то инстаграма.

Внутри что-то шевельнулось. Старое, привычное, почти родное.

Ну тупые, — подумал он. Именно этими словами, по-русски, голосом Задорнова которого слышал в детстве по телевизору и которого отец любил до неприличия. Приехали в Америку, сфотографировали бомжа и думают что поняли страну. Ну тупые.

Он почти улыбнулся этой мысли.

Потом автобус проехал, и Соколов увидел что турист в бейсболке — он успел разглядеть — уже смотрел на телефон и показывал фотографию соседу, и сосед что-то говорил, и оба смотрели не с насмешкой, а с тем выражением которое бывает когда видишь что-то что тебя задело, что-то что не вписывается в открыточный Вегас который ты ехал снимать.

Может они ничего и не поняли.

А может поняли ровно столько сколько Соколов понял за неделю в туннеле — что здесь есть люди, и что это не декорация, и что фотография это маленький способ сказать: я видел, это было.

Задорнов, подумал он, в туннеле не был.

Впрочем, и он сам — три недели назад — тоже не был.

✦

— Ry тебе рассказывал про сына? — спросил Соколов.

Деррик помолчал. Это была другая пауза — не задумчивая, а осторожная.

— Немного. Он не говорил много. — ... — Показывал фотку один раз. Мальчик светловолосый. Сказал что день рождения в марте.

— Двенадцатого.

— Ты помнишь.

— Помню.

Деррик посмотрел на него — долго, внимательно, с тем прищуром который бывает когда человек что-то замечает и решает говорить или нет.

— Ты изменился, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Это хорошо?

Соколов подумал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Пока непонятно.

Деррик кивнул. Это был кивок человека которому такой ответ кажется правильным.

✦

После супа Деррик достал из ящика маленькую книжку в мягкой обложке — потрёпанную, с загнутыми углами страниц. Протянул Соколову.

— Возьми. Почитай.

Соколов посмотрел на обложку. Стихи. Американский поэт, имя незнакомое. Он хотел сказать что не читает стихи — и остановился, потому что вспомнил тетрадь Ry. Пятнадцать стихотворений в коробке под футболками.

— Ты читаешь стихи? — спросил он.

— Жена читала. — Деррик начал убирать стаканы. — Она говорила что стихи это единственный способ сказать правду когда правда слишком большая для обычных слов.

Соколов держал книжку.

Он думал про свою тетрадь. Которую убрал в стол. Которую Данила нашёл и спросил «папа, ты писал стихи?» — и Соколов засмеялся и сказал «ерунда» и закрыл тетрадь и больше к ней не возвращался двадцать лет. Потому что тетрадь была из другого времени, из другого человека, из того кем он мог бы стать если бы пошёл другим путём, а он выбрал этот путь и тетрадь была ему как чужая.

Теперь он сидел в туннеле с чужой книжкой стихов и думал что может тетрадь была не чужой. Может это он стал чужим для тетради.

Разница небольшая. Но она есть.

— Деррик.

— М.

— Твоя дочь знает где ты?

Долгая пауза.

— Знает, — сказал Деррик. — Мы разговариваем иногда. По телефону.

— Она предлагает приехать?

— Каждый раз.

Соколов ничего не сказал. Деррик тоже.

Они сидели в туннеле и слушали как над головой едут машины — этот звук стал для Соколова фоном, он уже почти не замечал его, как не замечают звук кондиционера в офисе, — и Соколов думал что Деррик каждый раз говорит дочери нет, и дочь каждый раз не перестаёт предлагать, и это и есть любовь в том виде в котором она существует когда всё сложно — не красивая, не простая, просто упрямая, каждый раз снова.

В четверг с утра Деррик сказал: сегодня sweep.

Он сказал это без эмоции, как говорят про плохую погоду которая идёт и которую не остановишь — просто факт, просто информация, надо учитывать. Соколов не знал слова. Деррик объяснил: городские службы, иногда полиция, иногда NDOT, приходят и зачищают лагерь. С прошлого года после какого-то решения суда они могли делать это официально, без предупреждения, без альтернативного жилья. Вещи складывали в мусоровоз. Людей просили уйти. Кто не уходил — штраф или хуже.

— Откуда знаешь? — спросил Соколов.

— Мэй видела машины с утра. Она всегда видит первой.

— Когда придут?

— Часа через два. Может раньше.

Соколов огляделся.

Туннель в восемь утра: кто-то ещё спал, кто-то варил кофе, Антуан сидел в своей нише и смотрел в одну точку как всегда. Мэй уже собирала сумки — методично, без суеты, как человек который делал это не первый раз. Тайлера не было.

Деррик уже паковал свой ящик с инструментами.

Соколов смотрел на туннель и думал. Не долго — минуту, может меньше. Потом встал.

— Деррик. Кто не знает что надо уходить?

— Новенький в дальней нише, он только неделю здесь. И Карлос — он плохо слышит.

— Иди к Карлосу. Я к новенькому.

Деррик посмотрел на него секунду. Потом взял ящик и пошёл.

✦

Новенький звался Пит. Лет сорок пять, рыжеватый, с таким лицом которое бывает у людей после долгой болезни — не больной, но ещё не восстановившийся, ещё не вернувшийся полностью в себя. Он лежал в спальнике и смотрел в потолок.

— Пит. — Соколов встал у входа в нишу. — Sweep сегодня. Надо собираться.

Пит посмотрел на него. В глазах было то выражение которое Соколов уже умел читать — не непонимание, а что-то тяжелее: зачем. Зачем вставать, зачем собираться, зачем вообще.

— Пит, — сказал Соколов ещё раз, — твои вещи заберут в мусоровоз если ты не уберёшь их сам. Там есть что-то что тебе важно?

Пит молчал.

— Фотография. Документы. Что-то конкретное.

Что-то в слове «конкретное» сработало. Пит сел. Начал шарить рукой под матрасом — достал пакет с документами, потрёпанный, с государственной печатью на каком-то листе. Сунул за пазуху.

— Остальное можно бросить? — спросил Соколов.

— Остальное можно, — сказал Пит.

— Тогда пойдём.

Они вышли из ниши. В туннеле уже было движение — люди собирали вещи, кто быстро, кто медленно, кто с тем остановившимся видом который бывает когда не знаешь куда идти и это парализует сильнее чем страх.

Соколов посмотрел на этих людей.

У него не было плана. Он это понимал. Не было схемы, не было ресурсов, не было ничего кроме того что нужно сделать прямо сейчас и что прямо сейчас важнее схемы.

Он заговорил — негромко, ровно, так как говорят когда важно чтобы слова дошли а не чтобы слова были громкими:

— Выходим через западный конец. Там парковка, за ней пустырь — там можно стоять. Кто несёт тяжёлое — двигайтесь первыми. Кто может помочь с вещами — помогите. У нас есть время, не надо бежать.

Несколько человек посмотрели на него. Потом начали двигаться.

Не потому что он сказал что-то гениальное. Не потому что у него был авторитет. Просто потому что в панике любой голос который знает куда идти и говорит это без страха — становится точкой опоры. Это не лидерство. Это физика.

✦

Они вышли за двадцать минут.

Соколов шёл последним — он проверил ниши, прошёл весь туннель от входа до выхода, заглянул в каждый закуток, и в предпоследней нише нашёл Мэй которая уже всё собрала но стояла и смотрела на стену где у неё была полка, и на полке остался один предмет — маленький, Соколов не сразу понял что это, потом понял: ёлочная игрушка, стеклянный шар с нарисованной внутри снежинкой, она была привязана к полке верёвкой чтобы не упала, и Мэй стояла и смотрела на неё с таким лицом с каким смотрят на вещь которую нельзя взять и нельзя оставить.

— Мэй.

— Я знаю. — Она не обернулась. — Она тяжёлая. Я её разобью если понесу.

— Хотите я понесу?

Мэй обернулась. Посмотрела на него — внимательно, как смотрят когда проверяют.

— Осторожно, — сказала она.

Он снял игрушку с полки. Упаковал в носок из её сумки. Положил в карман куртки. Они вышли вместе.

✦

На пустыре за парковкой собралось человек двенадцать.

Приехали две машины — городские, с логотипом департамента, и одна полицейская. Трое людей в жилетах зашли в туннель. Соколов стоял у края пустыря и смотрел.

Ничего особенного не происходило. Люди в жилетах ходили с планшетами, что-то фотографировали. Полицейский стоял у входа и смотрел на собравшихся с тем профессиональным выражением которое означает «я вижу вас, у меня нет претензий, давайте все будем спокойны».

Деррик встал рядом с Соколовым.

— Нормально прошло. — Он говорил тихо. — Бывало хуже.

— Как хуже?

— Когда не предупреждают. Когда Мэй не успевает первой увидеть. Тогда вещи идут в мусоровоз. — Пауза. — Карлос однажды потерял всё. Документы, лекарства, фотографии жены. Всё.

Соколов смотрел на Карлоса — пожилой мексиканец, стоял чуть в стороне от группы, с небольшим рюкзаком, ел что-то из пакета методично и смотрел на машины без видимых эмоций.

Человек который потерял всё, включая фотографии жены. И стоит и ест из пакета и смотрит на машины.

Держи курс, сынок.

Он не знал откуда всплыла эта фраза. Отца своего или отца Ry — граница между ними в этом туннеле под этим небом была странно тонкой. Обе фразы про одно. Оба отца про одно.

✦

Через час машины уехали.

Люди начали возвращаться в туннель. Соколов шёл вместе со всеми и думал что несколько часов назад у него не было никакого плана и что план появился сам — не из головы, а из того что нужно было сделать, и это был хороший план именно потому что он не думал о нём как о плане.

Он не знал что с этим делать.

Мэй шла рядом. У входа в туннель она остановилась и повернулась к нему.

— Ry.

— М.

— Ты сегодня вернулся за мной.

Это не был вопрос.

— Да, — сказал он.

— Раньше ты бы не вернулся, — сказала она.

И пошла вниз.

Соколов стоял у входа. Вытащил из кармана ёлочную игрушку — осторожно, двумя руками. Шар был целый. Снежинка внутри белела.

Он убрал игрушку обратно.

✦

Вечером у Деррика была рация.

Не настоящая — маленький радиоприёмник, старый, с антенной которая торчала под углом. Он поймал станцию где играл джаз, и они сидели втроём — Деррик, Соколов и Антуан который пришёл сам и сел молча и слушал — и джаз шёл из маленького приёмника в туннеле под Лас-Вегасом, и это было настолько неожиданно красиво что Соколов первую минуту просто сидел и не думал ничего.

Потом подумал.

Он думал про Мэй — «раньше ты бы не вернулся» — и понимал что это правда. Не потому что он был плохим человеком в той жизни. Потому что в той жизни у него всегда был следующий пункт плана, и человек который мешал двигаться к следующему пункту становился препятствием, а не человеком которого надо подождать.

Здесь не было следующего пункта.

Вернее, был — двенадцатое марта, Джейкоб, звонок. Но между сейчас и двенадцатым марта было восемь дней и в эти восемь дней нужно было как-то существовать, и оказалось что существовать это не только двигаться к цели — это ещё и вернуться за Мэй, это суп который принёс Деррик, это джаз из старого приёмника на котором молчаливый Антуан тихо покачивает головой в такт.

Он думал — и это была новая мысль, неудобная, не вполне оформившаяся — что он всю жизнь жил как будто жизнь это движение между целями, что пространство между целями это потеря времени и его надо оптимизировать, что люди рядом это либо ресурсы либо препятствия, и что он строил дом но жил в коридоре, и Катерина это знала, и Данила знал по-своему, и они оба ждали пока он выйдет из коридора в комнаты — а он шёл и шёл по коридору потому что думал что это и есть жизнь.

Джаз играл.

Антуан покачивал головой.

Деррик смотрел в темноту туннеля с таким видом с каким смотрят на что-то хорошее.

Соколов сидел и ничего не оптимизировал.

Это было странно. Это было почти невыносимо — сидеть вот так без плана без задачи без следующего шага и просто быть. Ему хотелось встать и сделать что-то, подсчитать что-то, записать на руке цифру — любую, лишь бы цифру.

Он не встал.

Сидел.

Джаз продолжался ещё долго.

Человек прячет только то что ему дорого.

Тетрадь лежала на дне коробки.

Под двумя футболками, под пакетом с документами, под толстовкой которую Соколов ни разу не надевал — там, на самом дне, завёрнутая в полиэтиленовый пакет завязанный узлом. Он нашёл её случайно, когда искал запасные носки в дождливый вторник когда вода начала заходить в туннель с западного конца и все двигали вещи повыше.

Развязал пакет.

Тетрадь в клетку, школьная, восемнадцать листов, обложка синяя — такие продаются в каждом Dollar Tree за доллар двадцать. Потрёпанная, с загнутым уголком на обложке, с пятном от кофе или чая в правом верхнем углу. Он открыл её.

Почерк круглый, аккуратный, с небольшим наклоном вправо. Тот же почерк что в заметке про двенадцатое марта. Даты стояли перед каждым стихотворением — месяц и год, без числа.

Март 2019.

Он начал читать.

✦

Первое стихотворение было про грузовик.

Не метафорически — буквально про грузовик UPS, коричневый, с логотипом, который каждое утро в шесть тридцать останавливался у соседнего дома в Хендерсоне и водитель выходил и нёс коробку и возвращался и ехал дальше. Ry писал про то как он каждое утро видел этого водителя из окна кухни пока пил кофе, и как однажды понял что водитель — его возраст, может чуть старше, и что он тоже встаёт в шесть и тоже пьёт кофе где-то перед выходом, и что между ними — стекло окна и двадцать метров асфальта и вся разница в том как устроена жизнь.

Стихотворение было неровным. Рифмы местами не работали. Но в нём было что-то — точное наблюдение, человек смотрит в окно и видит не грузовик а вопрос к себе самому.

Соколов перевернул страницу.

✦

Сентябрь 2020Джейкоб спрашивает почему облака не падают.Я говорю — потому что лёгкие.Он говорит — а люди тяжёлые?Я говорю — да, сынок, люди тяжёлые.Он думает минуту.Говорит — значит нам нельзя.Я смотрю на него и не знаючего больше в этом слове —детской логикиили правды.

Соколов читал это медленно. Так читают если не хотят чтобы заканчивалось.

Он думал про Данилу. Данила в пять лет спросил почему звёзды не гаснут днём. Соколов тогда объяснил — научно, правильно, про атмосферное рассеивание. Данила выслушал и сказал «понятно» тем голосом которым дети говорят «понятно» когда им дали ответ на не тот вопрос.

Ry написал стихотворение. Соколов дал лекцию.

Он перелистывал страницы еще долго и погружался. Ноябрь 2020 — про развод, сухо, почти протокольно, как будто Ry боялся если напишет иначе то не справится. Февраль 2021 — про первую ночь в машине, в F-150 на парковке Walmart, и про то как он лежал на заднем сиденье и слушал как снаружи едут машины и думал что снаружи едут люди у которых есть куда ехать. Июнь 2022 — вновь про Джейки в день рождения которого он позвонил из машины и говорил слишком бодро и слишком громко и Джейкоб сказал «пап, ты нормально?» и Ry сказал «конечно, всё отлично» и повесил трубку и долго сидел в тишине.

Пятнадцать стихотворений.

Три года жизни в ста восьмидесяти строках. Мужчина у которого всё уходило — работа, деньги, квартира, жена, привычный мир — и который не кричал об этом и не жаловался, а писал в тетрадь в клетку и прятал на дно коробки.

✦

Последнее было написано в августе 2025. За несколько дней до Burning Man.

Август 2025Я оставляю это здесь потому что там куда я едунет места для слов. Там белый ветер и небо которое не помнит тебя.Может это хорошо? Может человеку иногда нужно чтобы небо его не помнило.Джейки, когда-нибудь прочитай это — и будешь знать что я думал о тебе..Даже когда не звонил.Особенно когда не звонил.

Соколов сидел на бетоне с тетрадью в руках и не двигался и смотрел как сильно были поставлены точки на страницах.

В туннеле было тихо. Деррик ушёл по своим делам. Мэй спала. Вода которая заходила с западного конца отступила — дождь кончился, туннель снова был просто туннелем.

Он думал про то что Ry писал Джейкобу — «если ты когда-нибудь найдёшь это» — и что Джейкоб не нашёл, Джейкоб не знает что эта тетрадь существует, Джейкоб знает только что отец не звонил четыре месяца и что мама говорит «сначала поговори с адвокатом» и что день рождения скоро и отец молчит, и в этом молчании Джейкоб слышит то что дети всегда слышат в молчании родителей — что они лишние, что они мешают, что их любят но с оговорками.

Это была неправда.

Ry думал о нём даже когда не звонил. Особенно когда не звонил. Он написал это. Он спрятал это на дне коробки под двумя футболками — не потому что не хотел чтобы нашли, а потому что не знал как отдать. Не знал как позвонить и сказать: сынок, я думаю о тебе особенно когда молчу, я знаю это звучит как оправдание, это не оправдание, это просто правда.

Соколов знал это чувство.

Это было его чувство.

Слово в слово.

✦

Он взял карандаш из коробки.

Посмотрел на последнюю чистую страницу тетради. Долго смотрел — так долго что карандаш начал казаться тяжёлым, хотя карандаш был лёгким, дешёвым, с наполовину стёртой резинкой на конце.

Он написал.

По-русски. Одну строчку.

Не стихотворение — просто строчку, такую которая выходит сама когда думаешь о чём-то долго и слова наконец находят порядок:

Отцы прячут стихи и думают что этого никто не видит.

Дети видят.

Он закрыл тетрадь. Убрал в пакет, завязал узлом, положил на дно коробки. Под футболки. Туда где лежала. Потом подумал — и переложил в боковой карман куртки. Поближе к сердцу. Три дня до двенадцатого марта.

позвони мне позвони – позвони мне ради бога

Он не спал.

Лежал на спальнике с закрытыми глазами и слушал как туннель дышит ночью — иначе чем днём, медленнее, с другими звуками, машин наверху почти нет, только редкие, и капель стала тише, и где-то далеко кто-то кашлял методично и потом перестал. Мэй спала ровно. Деррик тихо.

Соколов лежал и думал.

Он думал про то что скажет. Не готовил — именно думал, без списков, без структуры, просто позволял мыслям идти куда идут. Думал про голос Ry — хриплый, американский, тот который слышал сам когда говорил в первый день и который теперь стал привычным. Думал про то что Джейкоб слышал этот голос всю жизнь и что в этом голосе для него — папа, это звучит как папа, не как незнакомец.

Думал про Данилу.

Это было больно и он не пытался сделать чтобы не было больно. Просто лежал с этой болью как лежат с чем-то тяжёлым которое нельзя убрать — можно только привыкнуть к весу.

Данила сейчас в Петербурге. Тринадцать лет сегодня. Рядом Катерина. Может бабушка приехала. Может торт. Данила не знает что думать про отца — отец исчез, отец не позвонил, отец куда-то делся в феврале и с тех пор тишина.

Соколов не мог позвонить Даниле.

Это было единственное что он не мог сделать — и это было страшнее всего остального вместе взятого.

Но я могу позвонить Джейкобу.

Мысль была тихая. Не утешительная — просто точная.

Один мальчик ждёт звонка от отца которого больше нет. Другой — от отца который есть но молчит. Соколов находился где-то между этими двумя мальчиками, между двумя отцами, между двумя жизнями — и единственное что он мог сделать это позвонить тому кому ещё можно позвонить.

Он закрыл глаза.

Уснул около трёх.

✦

Проснулся в шесть. Деррик уже сидел с термосом.

— С утра куда-то? — спросил Деррик. Он всегда замечал когда Соколов собирался куда-то — не спрашивал напрямую, замечал.

— Позвоню кое-куда.

— Удачи.

Соколов взял телефон — заряженный до девяносто одного процента, он зарядил вечером специально — и вышел из туннеля.

Февраль в Лас-Вегасе в шесть утра: холодно, сухо, небо ещё тёмное с фиолетовым краем на востоке. Strip не спал — Strip никогда не спал, но в шесть утра у него был другой ритм, более медленный, усталый, как у человека который работает вторую смену подряд и уже не скрывает этого. Мусоровоз ехал вдоль Flamingo. Уборщик с метёлкой стоял у входа в казино и смотрел в телефон.

Соколов встал у бетонного бордюра. Вытащил телефон.

Jacob Callahan.

Смотрел на этот контакт долго. Потом подумал что если смотреть долго то никогда не нажмёт — и нажал.

Гудок. Два. Три.

Четыре.

Пять.

Не возьмёт. Двенадцать лет, раннее утро, воскресенье —

— Папа?

Голос сонный, осторожный. Мальчишеский — не детский уже, но ещё не подростковый, в том промежутке где голос сам не знает каким хочет быть. И в этой осторожности — целая история: он взял трубку, он увидел имя, он сказал «папа» именно так — с вопросом, как будто не был уверен что это правда.

Соколов открыл рот.

И на этот раз — сказал.

— С днём рождения, Джейкоб.

Тишина. Три секунды. Четыре.

— Ты помнишь, — сказал мальчик.

Не вопрос. Констатация. Как будто он уже готовился к тому что не помнит — уже выстроил внутри что-то защитное, какую-то стену на случай — и теперь стена оказалась ненужной и он не знал куда её деть.

— Помню, — сказал Соколов. — Тринадцать лет.

— Да.

Пауза. Не неловкая — просто пауза, когда оба держат что-то и не знают как положить аккуратно.

— Ты где? — спросил Джейкоб.

— В Вегасе. Разбираюсь с кое-чем.

— Ладно.

Это «ладно» было такое — принимающее. Не «понятно» и не «хорошо». Именно «ладно» — как говорят когда не хотят давить, когда учатся не давить, когда тебе двенадцать и ты уже понял что взрослые иногда разбираются с кое-чем и это надо принять.

Соколов стоял у бордюра и смотрел как на востоке светлеет небо.

— Как школа? — спросил он.

И потом Джейкоб говорил.

Говорил про школу — осторожно сначала, коротко, потом длиннее, потом ещё длиннее, про учителя по математике который объясняет непонятно но если остаться после урока объясняет нормально, про друга Маркуса который умеет делать такие штуки на скейте которые Джейкоб пробовал три раза и падал, про то что мама записала его на плавание и он думал что будет скучно а оказалось не скучно, про то что в марте будет соревнование и он не уверен что готов но тренер говорит что готов.

Соколов слушал.

По-настоящему слушал — не ждал паузы чтобы вставить слово, не думал параллельно о другом, не читал отчёт. Просто слушал голос мальчика который рассказывал про свою жизнь человеку которого считал отцом — осторожно, с проверками, замолкал иногда и как будто прислушивался: ты ещё здесь? ты слышишь?

— Я здесь, — сказал Соколов один раз, просто так, в паузу.

— Ага, — сказал Джейкоб. И продолжил.

✦

Они говорили двадцать две минуты.

Потом Джейкоб сказал что мама зовёт завтракать.

— Пап.

— М.

— Позвони ещё. Не обязательно по поводу. Просто так.

Соколов смотрел в небо которое за двадцать две минуты из фиолетового стало серым, почти белым, февральским.

— Позвоню, — сказал он.

Джейкоб повесил трубку.

✦

Соколов стоял у бордюра с телефоном в руке.

Strip просыпался — уже активнее, уже с машинами и таксистами и первыми туристами с чемоданами у касс казино. Мусоровоз уехал. Уборщик с метёлкой тоже ушёл. Солнце ещё не вышло но уже было понятно что выйдет и что день будет таким — прохладным, ясным, без облаков.

Он думал про «не обязательно по поводу. Просто так».

Двенадцатилетний мальчик сказал ему то чего он не умел сам. Всю жизнь — по поводу. Звонить по поводу. Приходить по поводу. Делать что-то потому что есть причина. Данила, Джейкоб, Катерина — все ждали не повода, все ждали «просто так», а «просто так» было неэффективно, «просто так» не вписывалось в расписание, «просто так» он откладывал на потом.

Потом. Слово которое украло у него больше чем всё остальное.

Он убрал телефон. Постоял ещё минуту. Смотрел на Bellagio — фонтаны сегодня уже работали, ранний запуск, первая струя поднялась и упала и поднялась снова, и в утреннем свете вода была не пышная и туристическая, а просто вода, просто красиво, просто есть.

Он подумал про тетрадь в кармане.

Про строчку которую написал по-русски на последней странице.

Про то что Ry писал Джейкобу три года и не отправил ни одного слова — и всё равно Джейкоб сказал «позвони ещё, просто так». Значит дети чувствуют. Не слова — что-то под словами. Что-то что есть даже когда слов нет.

Данила тоже чувствует.

Это была не утешительная мысль — утешительные мысли он уже разучился себе говорить. Это была просто мысль. Точная и тяжёлая и с ней надо было как-то дальше.

Он развернулся и пошёл обратно к туннелю.

✦

Деррик сидел на своём месте и ел крекер.

— Как? — спросил он.

— Поговорили, — сказал Соколов.

— Долго?

— Двадцать две минуты.

Деррик кивнул. Это был особый кивок — не «хорошо» и не «молодец», просто признание факта. Человек позвонил. Двадцать две минуты. Это случилось.

— Он как? — спросил Деррик.

— Нормально, — сказал Соколов. — Плавание. Математика. Друг со скейтом. — Пауза. — Сказал позвонить ещё. Просто так.

Деррик посмотрел на него. Долго.

— Ты позвонишь?

— Позвоню.

Деррик взял крекер и отломил половину. Протянул Соколову. Соколов взял.

Они сидели у входа в туннель и ели крекеры и смотрели как Strip окончательно просыпается — ещё одна смена туристов, ещё один день иллюзий над их головами, ещё один день чего-то другого здесь, внизу, где люди пьют плохой кофе и чинят чужие спиртовки и носят ёлочные игрушки в карманах и пишут стихи на дне коробки.

— Деррик, — сказал Соколов.

— М.

— Позвони дочери.

Деррик не ответил сразу. Жевал крекер. Смотрел на дорогу.

— Она сама позвонит, — сказал он наконец.

— Знаю. Но ты позвони первым.

Деррик посмотрел на него. Что-то прочитал. Отвернулся.

— Подумаю, — сказал он.

Это было не «нет». Соколов принял это.

Он сидел и чувствовал что что-то в нём — не снаружи, не в обстоятельствах, а именно внутри — сдвинулось. Не встало на место — он не знал где место. Просто сдвинулось. Как сдвигается что-то тяжёлое когда его наконец решаются двинуть — немного, на сантиметр, но это уже движение.

В кармане лежала тетрадь.

В телефоне — двадцать две минуты разговора.

На дне туннеля — люди которые стали чем-то большим чем декорация.

На другом конце земли — мальчик тринадцати лет который не знал что его отец умер.

И другой мальчик тринадцати лет который только что сказал: позвони ещё, просто так.

Ладно.

Соколов произнёс это слово вслух. Тихо. По-русски. Как в первый день в туннеле когда всё ещё было впереди.

Только теперь оно звучало иначе.

Тогда — как точка старта. Как команда себе двигаться.

Сейчас — как что-то без названия. Как принятие которое не сдача. Как движение которое не знает ещё куда но уже знает что надо.

Деррик повернулся.

— Что?

— Ничего, — сказал Соколов. — Просто так.

Когда делать больше нечего — начинается настоящее.

После того как Джейкоб повесил трубку и Соколов убрал телефон в карман, он ещё долго стоял у бордюра на краю Strip и смотрел на фонтан Bellagio, который к тому времени уже работал в полную силу — белые струи уходили вверх метров на двадцать и медленно рассыпались в мелкую взвесь, и в утреннем свете эта взвесь висела в воздухе чуть дольше чем казалось возможным, как будто вода не хотела падать обратно и тянула время сколько могла, и Соколов смотрел на это и думал ни о чём конкретном, что само по себе было настолько непривычным состоянием, что он несколько минут не мог понять что именно с ним происходит.

Потом понял: он ждал что после звонка что-то изменится снаружи — что туннель исчезнет, что тело станет другим, что небо над головой скажет ему куда идти дальше, как будто выполненная задача должна была открыть следующий экран с инструкциями, и только стоя у этого фонтана в феврале с пустыми руками он понял что никакого следующего экрана нет и не будет, что туннель никуда не делся, что тело по-прежнему чужое, что он по-прежнему Ry Кэллахан на всех уровнях кроме одного — того единственного уровня который нельзя увидеть снаружи и который, возможно, важнее всего остального вместе взятого.

Двадцать две минуты. Джейкоб говорил про плавание. Я слушал. Это случилось.

Он думал про то что означает слово «после» применительно к его нынешнему положению — после чего именно, после разговора с мальчиком которого он никогда не видел живым, после тетради со стихами которые Ry писал три года и не отправил ни одной строчки, после одной своей строки по-русски на чистой странице чужой тетради, после Деррика с термосом и Мэй с ёлочной игрушкой и Антуана который молчит но слушает джаз — после всего этого он стоял на Strip в начале марта и понимал что первая арка его существования здесь закрылась, и что следующей задачи у него нет, и что отсутствие задачи ощущается физически, как ощущается пустота в руках когда привык нести что-то тяжёлое.

✦

Деррик сидел на своём месте когда Соколов вернулся, и сидел так неподвижно что сначала Соколов подумал что он спит, но потом увидел что Деррик держит телефон в руке — не смотрит в него, просто держит, как держат вещь когда с ней надо что-то сделать и ещё не решил что именно — и Соколов прошёл мимо и не сказал ничего, потому что некоторые решения требуют тишины рядом, а не слов.

Он сел на свой спальник, достал из кармана тетрадь Ry и открыл её не на стихах, а на чистых страницах в конце — их было несколько, между его строчкой и задней обложкой — и долго смотрел на эту белизну в клетку, на которой ничего не было написано и которая поэтому была наполнена всем что ещё не сказано, и думал про то что Ry прожил три года записывая в эту тетрадь то чего не мог сказать вслух, и что эти записи были честнее любого разговора который у него был за это время, и что честность которую человек прячет на дне коробки — это всё равно честность, она никуда не девается от того что её не видят, она просто ждёт.

Потом он написал ещё одну строчку, на этот раз по-английски, потому что это была мысль которая пришла на том языке которым он говорил последние две недели и переводить её казалось неправильным, как будто перевод что-то бы убрал:

The tunnel is not the end.

It is the place where people

find out who they are

when everything else

has been taken away.

Он закрыл тетрадь и понял что написал это не для Джейкоба и не для Данилы и не для кого-либо конкретного, а для себя, что само по себе было ново — он всю жизнь писал для кого-то: отчёты для совета директоров, письма для партнёров, сообщения для Катерины в которых всегда стояла цель, и даже те пятнадцать стихотворений которые он написал в молодости и спрятал в стол были написаны с ощущением что их кто-то когда-нибудь прочитает, что у них есть будущий читатель, а эти две строчки в чужой тетради были написаны для никого и это почему-то было важно.

✦

В среду пришла Люсия.

Соколов не знал её раньше — она появилась у входа в туннель около полудня с тележкой из супермаркета набитой едой, одна, маленькая, лет пятидесяти, с таким лицом которое бывает у людей, привыкших делать что-то регулярно и не ожидающих за это благодарности, и Деррик встал и пошёл к ней навстречу как к старой знакомой, потому что она и была старой знакомой — оказалось что Люсия приходила сюда каждую среду уже больше года, всегда одна, всегда с едой, всегда без организации за спиной и без волонтёрской майки с логотипом.

— Кто это? — спросил Соколов у Деррика пока Люсия раскладывала контейнеры на складном столике который она привезла в тележке вместе с едой.

— Люсия Варгас, — сказал Деррик, — работает кассиром в Albertsons на Flamingo, живёт в двух кварталах отсюда, пять лет назад её сын жил здесь, в туннеле, потом уехал к тётке в Финикс и, говорят, нормально устроился, и она продолжает приходить.

Соколов смотрел на Люсию которая открывала контейнеры с рисом и курицей и раскладывала пластиковые вилки в аккуратный ряд и думал про то что у неё нет никаких оснований делать это кроме одного — что пять лет назад кто-то делал это для её сына, или что её сыну этого не хватало, или просто что она помнит и память требует действия, и ни одна из этих причин не была рациональной в том смысле в котором Соколов привык понимать слово «рациональный», но все они были настоящими, и в этой настоящести было что-то чего не хватало большинству рациональных решений которые он принимал в своей жизни.

Менеджмент без бюджета, без KPI, без отчётности перед советом директоров. Только еда в среду и складной столик.

И это работает лучше многого из того что я подписывал.

Мэй взяла тарелку и сказала Люсии что курица сегодня лучше чем в прошлый раз, и Люсия сказала что поменяла специи, и они несколько минут обсуждали специи с таким серьёзным видом с каким обсуждают важные вещи, и Соколов слушал этот разговор и думал про то что он провёл два года на совещаниях где обсуждали вещи с точно таким же серьёзным видом — квартальные планы, стратегии, синергии — и что этот разговор про специи был не менее серьёзным, потому что за ним стояло то же самое что стоит за любым разговором о еде: кто-то позаботился, кто-то почувствовал что о нём думают.

Он взял тарелку и сел рядом с Антуаном, который всегда ел немного в стороне от остальных и никогда не начинал первым, но сегодня, пока Соколов устраивался рядом, Антуан посмотрел на него и сказал что-то короткое — одно слово, «хорошо», без контекста, без продолжения — и Соколов сказал «да» в том же духе, и они поели молча, и это молчание было другим чем то молчание которое Соколов знал раньше — не неловким, не наполненным невысказанным, а просто тихим, таким какое бывает между людьми которым не нужно доказывать друг другу что они здесь.

✦

После обеда Деррик пришёл к Соколову и сказал без предисловий, глядя в сторону, что позвонил дочери — не вчера и не сегодня утром, а ночью, когда не спалось, в два часа ночи по вегасскому времени что было пять утра по атлантскому, и дочь взяла трубку после второго гудка, что означало что она не спала или спала очень чутко, и они говорили сорок минут, и в конце дочь сказала что приедет на следующей неделе, и Деррик сказал что не надо, а дочь сказала что приедет, и Деррик снова сказал что не надо, и дочь сказала «папа, я приеду» — таким голосом каким говорят когда решение уже принято и обсуждается только для видимости.

— Ты рад? — спросил Соколов.

Деррик долго не отвечал, и Соколов уже думал что он не ответит, но потом Деррик повернулся к нему и на его лице было выражение которое Соколов не мог точно назвать — что-то между облегчением и страхом и ещё чем-то третьим, для чего у него не было слова ни по-русски ни по-английски, что-то про человека который очень долго нёс что-то тяжёлое в одиночку и которому только что сказали что можно поставить, что кто-то подойдёт и поможет, и он и хочет поставить и не знает как это сделать не уронив.

— Напугался, — сказал Деррик наконец, — вот что я почувствовал. Напугался что она едет. Что она меня увидит.

— Она знает где ты живёшь?

— Теперь знает.

Соколов думал про это долго после того как Деррик ушёл, про то что самое страшное в их разговоре было не что дочь едет, а что Деррик сказал «что она меня увидит» — не «увидит туннель» или «узнает как я живу», а именно «меня», как будто за два года в туннеле он стал кем-то кого стыдно показывать собственному ребёнку, как будто место где он спит определяет кто он такой, как будто Деррик с ящиком инструментов, который чинит чужие спиртовки и слушает джаз по маленькому приёмнику и приносит суп от Catholic Charities — это не тот Деррик которого достаточно.

Достаточно. Вот слово которое я не слышал здесь ни разу. Ни от кого. Ни про кого.

✦

Вечером он вышел на Strip один, без пакета для банок, просто так — впервые за две недели вышел не за ресурсом и не по маршруту, а потому что хотел пройтись, что само по себе было настолько новым желанием что он некоторое время стоял у входа в туннель и проверял — точно хочет, не придумывает — и да, хотел, и пошёл.

Strip вечером был другим чем утром — не лучше и не хуже, просто другим, ярче и громче и с другими людьми, туристы с коктейлями в пластиковых стаканах в форме Эйфелевой башни, молодые пары которые останавливались у каждого казино чтобы сфотографироваться, компания мужчин лет сорока в одинаковых футболках — мальчишник, судя по всему, один из них нёс надувную корону и смотрел на мир с выражением человека которому сегодня можно всё, и Соколов шёл мимо всего этого и думал про слоган, про «что случилось в Вегасе — остаётся в Вегасе», и про то что для этих людей в одинаковых футболках слоган работает как обещание свободы, как разрешение выдохнуть и стать кем-то другим на три дня, и что это честное желание, и что плохого в нём нет, и что он сам бы хотел иногда такого — просто выдохнуть и стать кем-то другим на три дня.

Только у него это получилось слишком буквально.

Он засмеялся — коротко, удивлённо, на ходу, и несколько туристов посмотрели на него с тем лёгким беспокойством с каким смотрят на человека который смеётся один на улице без видимой причины, и он не объяснял, потому что объяснение заняло бы слишком долго и всё равно не было бы понято, и пошёл дальше, мимо Caesars Palace и мимо Mirage и мимо туристической пары которая фотографировала таксофон как будто таксофон был произведением искусства, которым он, возможно, и был.

У Treasure Island он остановился у витрины сувенирного магазина и долго смотрел на открытки которые там продавались — виды Вегаса, неон, казино, пустыня на закате — и думал про то что каждый из этих видов был настоящим и каждый из них был иллюзией одновременно, потому что на открытке нет туннеля, нет Деррика с термосом, нет Мэй с ёлочной игрушкой, нет Антуана который слушает джаз и не говорит ничего, нет Пита который в день sweep встал и взял документы из-под матраса и пошёл потому что кто-то сказал слово «конкретное», нет Люсии которая меняет специи и продолжает приходить пять лет после того как сын уехал в Финикс, и без всего этого открытка была красивая и точная и совершенно неправда.

Мой роман про то что под этим городом — буквально, физически под ним — живут люди у которых всё осталось.

Мысль пришла по-русски и он даже не сразу понял откуда она — не его мысль, не из его головы, скорее как будто кто-то написал это где-то и он прочитал, или как будто это была правда которую он знал давно но формулировал только сейчас, стоя у витрины с открытками в тёплом вечернем воздухе Лас-Вегаса.

Он купил открытку — один из видов, фонтан Bellagio в ночной подсветке, вода золотая и синяя — и попросил у продавца ручку, и написал на обороте два слова, по-русски, которые продавец не смог бы прочитать и которые не предназначались никому конкретному, просто нужно было написать:

Я здесь.

Он не отправил открытку — опустил её в карман рядом с тетрадью, рядом с ножом, рядом с ёлочной игрушкой Мэй которую она попросила его подержать ещё в день sweep и так и не забрала — и пошёл обратно к туннелю, мимо неона и мимо фонтанов и мимо людей для которых этот город был праздником, и чувствовал как под ногами асфальт, а под асфальтом бетон, а в бетоне туннель где Деррик, наверное, уже спит и завтра позвонит дочери ещё раз, или не позвонит, но она едет, она уже едет, и это не отменить.

Арка первая закрылась звонком в шесть тридцать утра двенадцатого марта, двадцатью двумя минутами про плавание и скейт и математику, словом «просто так» из уст мальчика который не знал что учит этим словом взрослого мужчину пятидесяти лет, и двумя строчками в чужой тетради — одна по-русски, одна по-английски, обе про одно и то же: туннель не конец, туннель это место где узнаёшь кто ты когда всё остальное уже отняли.

Арка вторая начиналась вот так: человек идёт по Strip вечером без маршрута и без задачи, с открыткой в кармане на которой написаны два слова которые некому отправить, и думает о том что Деррик напугался потому что дочь его увидит, и что слово «достаточно» здесь никто не говорит, и что это надо менять — не знает ещё как, не знает ещё что именно, но знает точно что надо, и это знание тихое и твёрдое и совсем не похожее на те знания которые он привык называть этим словом.

Туннель встретил его темнотой и запахом и капелью которую он давно перестал замечать, и всё это было на месте — и Деррик спал, и Мэй спала, и Антуан лежал в своей нише с наушниками из которых едва слышно вытекал какой-то ритм, и Соколов лёг на спальник и закрыл глаза и подумал последнее что подумал перед сном: завтра надо поговорить с Питом про документы, потому что у Пита в пакете было что-то государственное и государственное не должно лежать просто так, государственное должно работать, и если оно не работает то это задача, а задачи он умеет решать, это у него никуда не делось.

Только теперь я решаю их не потому что это мой KPI. А потому что это Пит.

Разница небольшая. Но она меняет всё.

Тело помнит то, что разум отпустил.

Он проснулся от того что плакал.

Не просыпался с плачем — именно проснулся от него, как просыпаются от чужого звука в комнате, потому что плач шёл откуда-то изнутри тела и снаружи одновременно, тихий, совершенно беззвучный если смотреть со стороны, но физически ощутимый — грудь сжата, горло перехвачено, щёки мокрые, и всё это происходило уже несколько минут до того как сознание включилось и начало регистрировать происходящее.

Соколов лежал на спальнике в темноте туннеля и не двигался, потому что первая мысль была такой: если он не двинется, может это остановится само, может это просто физиология, обезвоживание или давление или что-нибудь ещё из того длинного списка объяснений которые он использовал всякий раз когда тело делало что-то чего он не понимал. Но плач не останавливался — он шёл сам по себе, без намерения, без причины которую Соколов мог бы назвать, равномерный и глубокий как дыхание, и это было страшнее всего остального с ним происходившего, страшнее чужого лица в разбитом стекле и страшнее первого утра в туннеле, потому что тогда было его тело которое вело себя неправильно, а сейчас было его тело которое вело себя совершенно правильно — только не для него.

Это не моё.

Мысль пришла спокойно и от этого спокойствия стало ещё хуже, потому что она была точной: это не его горе и не его плач, это что-то из глубины тела, из той части которая предшествует словам и решениям, из той части где живёт всё что человек не позволил себе прожить вслух — и Ry не позволил себе очень много, Соколов это уже знал из тетради и из телефона и из двадцати трёх секунд звонка четыре месяца назад, и теперь всё это выходило само, ночью, пока тот кто обычно держит контроль спал.

✦

Он сел.

Туннель был тёмным — не абсолютно, полоска света от далёкой решётки давала ровно столько чтобы видеть силуэты: Деррик справа, ровное дыхание, неподвижный, спит; Мэй дальше, у стены, тоже тихо; где-то в темноте Антуан. Никто не проснулся. Плач был беззвучным — снаружи, только внутри он звучал так громко что Соколов не понимал как можно его не слышать.

Он сидел и ждал пока пройдёт, и оно не проходило, и он попробовал то что делал всегда в кризисе — дышать методично, считать вдохи, выравнивать — и это не работало потому что тело не хотело выравниваться, тело хотело чего-то другого, тело хотело чего-то чего Соколов не умел дать и не знал как назвать.

Что тебе нужно.

Вопрос был задан внутрь, в темноту тела, туда где жило то что осталось от Ry — не к нему, Соколов не был уверен что там есть кто-то кто слышит вопросы, скорее к самому пространству, к той пустоте которая образовалась когда человек позволил себе исчезнуть на белой плайе под октябрьским небом.

Ответа не было. Но что-то сдвинулось — тело повернулось, рука потянулась к коробке с вещами, пальцы нашли тетрадь раньше чем Соколов успел решить что ищет тетрадь, и он сидел в темноте с тетрадью в руках и не открывал её, просто держал, и через несколько минут — медленно, как уходит волна — плач стал тише, грудь отпустила, горло разжалось.

Тетрадь. Он искал тетрадь.

Соколов сидел с закрытой тетрадью в темноте и думал про playa — про то что он читал в браузере библиотеки, про описания октябрьской плайи после фестиваля, белое высохшее озеро, щелочная пыль которая оседает на всём, горизонт без единой точки опоры, небо которое не помнит тебя — и про то что Ry поехал туда уже сломанным, с работой которой нет и деньгами которых нет и сыном который в Аризоне и женой которая говорит «сначала поговори с адвокатом», и что playa не сломала его, она просто была местом где он наконец перестал держаться, где отпустил, где позволил себе раствориться в белом и ветре и тишине которая больше любого города.

И что-то там, на плайе или после неё, в тех неделях cleanup crew когда все уехали и остались только они и пыль и пустое небо — что-то в Ry закрылось. Не умерло. Закрылось. Ушло вглубь туда куда не достают слова и решения и планы на двенадцатое марта, туда где живут только рефлексы и тело и ночной плач который никто не слышит.

✦

Соколов открыл тетрадь.

В темноте он не мог читать — видел только белые страницы и тёмные строчки, без слов, просто как факт что они есть — и листал медленно, ощущая пальцами как бумага чуть другая на тех страницах где писал карандаш, чуть вдавленная, как будто Ry нажимал сильнее чем нужно, как будто хотел чтобы слова остались не только на поверхности но и в самой бумаге, в её структуре, навсегда.

Он думал про то что Ry где-то здесь. Не метафорически — буквально, в этом теле, глубоко, в той части где живёт то что не имеет имени. И что они существуют в одном пространстве: Соколов снаружи, управляет, принимает решения, звонит Джейкобу, разговаривает с Дерриком; Ry внутри, молчит, иногда плачет ночью, иногда тянет руку к тетради раньше чем успевает проснуться сознание.

И что Соколов не знает что будет если Ry проснётся по-настоящему.

Что будет если он захочет обратно.

Это был вопрос который Соколов не задавал себе две недели — не потому что боялся ответа, а потому что был занят выживанием и потому что вопрос казался абстрактным, далёким, не срочным. Теперь, в три часа ночи, с мокрыми щеками которые не его и с тетрадью в руках которая не его, вопрос перестал быть абстрактным.

Ry написал на последней странице перед тем как уехать на playa: «если ты когда-нибудь найдёшь это — знай что я думал о тебе даже когда не звонил». Это было написано Джейкобу. Но это было написано и себе — напоминание что он существует, что он думает, что он здесь даже когда его не слышно.

Я думал о тебе. Особенно когда не звонил.

Соколов сидел с тетрадью и чувствовал как что-то в нём — не мысль, не решение, что-то предшествующее словам — говорит ему что нужно быть осторожным. Не с туннелем, не с sweep, не с деньгами. С Ry. С тем что в нём есть кто-то ещё, и этот кто-то не исчез, он просто очень устал, и усталость не то же самое что отсутствие, и иногда усталые люди просыпаются.

✦

Он лежал обратно на спальник и смотрел в темноту потолка и слушал как туннель дышит — капель, машины далеко наверху, ровное дыхание Деррика, что-то тихое из наушников Антуана — и думал про то как они с Ry похожи, не только датами рождения сыновей и ножами от отцов и спрятанными стихами, но и этим: оба умели исчезать внутрь себя когда становилось слишком много. Ry исчез на playa и не вернулся. Соколов всю жизнь исчезал в работу, в отчёты, в структуру, в следующий квартал — и тоже не возвращался, просто его отсутствие было аккуратно одето в костюм Tom Ford и ехало на совещания.

Два человека которые научились не быть дома. Просто разными способами.

Щёки к этому времени высохли. Плач ушёл туда откуда пришёл — в глубину, в темноту, в ту часть тела где Ry лежал и молчал и иногда ночью вспоминал что у него есть тетрадь и что тетрадь надо держать рядом. Соколов убрал тетрадь под подушку — не в коробку, под подушку, поближе — и закрыл глаза.

Он думал что не уснёт, но уснул быстро, и сон был странным — не страшным, просто странным: он шёл по playa, белая пыль, горизонт везде одинаковый, ни звука кроме ветра, и знал во сне что ищет кого-то, и не находил, и это было не ужасно а просто очень тихо, такая тишина которая бывает когда человек ушёл из комнаты и ты не уверен вернётся ли, и ждёшь, и комната пустая, и ветер.

Утром он проснулся раньше всех, в четыре сорок, и первое что сделал — проверил рукой под подушкой. Тетрадь была на месте. Он не знал зачем проверил — просто проверил, как проверяют нож в кармане, как проверяют что дверь закрыта, как делают то что тело решило делать раньше чем голова успела возразить.

Деррик проснулся в пять, увидел что Соколов не спит, ничего не спросил — только кивнул и начал возиться с термосом, и этот кивок был правильным, потому что иногда человеку не нужно чтобы спрашивали, иногда достаточно что кто-то рядом и тоже не спит и тоже начинает утро, и это само по себе уже что-то.

— Деррик, — сказал Соколов, пока вода грелась.

— М.

— Ry когда пришёл сюда — как он выглядел.

Деррик помолчал, не потому что не помнил, а потому что думал как сказать точно.

— Как человек которого долго не было дома, — сказал он наконец. — Не бездомный. Именно не-до-ма. Ты понимаешь разницу?

Соколов понял.

— И потом?

— Потом ещё дальше ушёл. К ноябрю уже почти не говорил. Сидел, смотрел. Иногда брал тетрадь — я видел, он думал что не видно — и просто держал, не открывал даже, просто держал и смотрел в стену.

Соколов смотрел на термос из которого Деррик наливал кофе и думал про то что Ry держал тетрадь не открывая — так же как он сам только что держал её в темноте, не читая, просто как доказательство что она есть, что что-то есть, что не всё ушло в белое и ветер.

Он искал себя. В тетради. Как я сейчас ищу его.

Деррик протянул ему кружку. Соколов взял. Кофе был горячим и плохим и именно таким каким должен быть кофе в пять утра в туннеле под Лас-Вегасом когда ночью плакал чужими слезами и не знаешь что будет когда тот кому они принадлежат решит вернуться.

За стенами туннеля начинался новый день — он слышал это по тому как изменился звук машин наверху, по тому как полоска света из решётки стала чуть светлее, по тому как где-то снаружи кто-то закричал что-то неразборчивое и весёлое, утренний рабочий наверное, начало смены, обычный день для всех кто живёт над туннелем и не знает что под ними.

Соколов пил кофе и думал про Ry — не как про загадку которую надо решить и не как про проблему которую надо картировать, а просто думал, как думают про человека которого начинаешь понимать, медленно, не через факты а через то как его рука тянется к тетради в темноте и как он плакал тихо чтобы никто не слышал и как он уехал на playa потому что больше некуда было и потому что там небо которое не помнит тебя, и думал про то хорошо это или плохо — что небо не помнит — и решил что это зависит от того хочешь ли ты чтобы помнили или хочешь наконец перестать быть тем кого помнят и стать кем-то ещё.

Он хотел перестать. Я хочу начать. Мы живём в одном теле и хотим противоположного.

Это была мысль которую он не знал как держать, она была слишком большой для утра и для кружки плохого кофе и для туннеля просыпающегося вокруг него — Мэй уже зашевелилась у своей стены, Антуан снял наушники и смотрел в потолок с выражением человека который тоже не очень спал — и Соколов решил что не будет её додумывать сейчас, что некоторые мысли надо оставить незакрытыми, пусть лежат открытыми как вопрос, потому что закрытый вопрос перестаёт работать, а этот вопрос должен работать, он важный, может самый важный из всех что у него сейчас есть.

Он встал, убрал кружку, проверил нож в кармане, проверил тетрадь под курткой — взял с собой, не в коробку — и пошёл к выходу, потому что утро начиналось и банки на Strip ждать не будут, и это тоже была правда, маленькая и совершенно реальная правда рядом с большой и пока неразрешённой, и обе были настоящими, и с обеими надо было как-то жить.

Старый человек не умирает. Он ждёт удобного момента.

Всё началось с очереди.

Не с чего-то важного, не с события которое имело бы право запустить то что случилось — просто очередь в приёмном пункте на Dean Martin Drive, пятница, народу больше чем обычно, кто-то занял место Соколова — то место у весов где он обычно вставал, справа, ближе к стене, откуда удобнее видно весы и можно сразу сказать цену если Lupe отвлеклась — и этот кто-то был молодой мужчина лет тридцати, крепкий, с двумя большими пакетами, который встал туда без очереди, просто встал и стоял как будто так и было, и Соколов увидел это и почувствовал как в груди что-то сжалось — не от несправедливости даже, а от чего-то более старого и более неприятного, от того узнаваемого раздражения которое он знал ещё из корпоративной жизни, когда кто-то нарушал правила которые все остальные соблюдали и при этом смотрел с таким видом как будто правила не для него.

Стой в очереди. Это элементарно. Это базово. Это не требует объяснений.

Он встал сзади и ждал и раздражение не уходило, оно накапливалось тихо, как накапливается вода в закрытом пространстве — медленно, незаметно, пока не некуда больше, и он стоял и думал про то что провёл здесь уже почти три недели и выучил правила этой маленькой экосистемы, кто где стоит, кто как собирает, у кого какой маршрут, и что эти правила существуют именно потому что без них всё рассыпается, и что человек который их не соблюдает — не потому что не знает, а потому что считает что ему можно — это проблема, это системная проблема, это надо решать.

Lupe взвесила пакеты мужчины, отсчитала деньги, он ушёл. Соколов подошёл к весам.

— Долго сегодня, — сказал он.

— Пятница, — сказала Lupe, — всегда так в пятницу.

Она взвесила его банки — девять восемьдесят, хуже чем обычно, дождь в среду смыл часть запасов и он не успел восстановить маршрут — и он взял деньги и отошёл и стоял у стены и смотрел на девять восемьдесят в ладони и думал что это меньше чем нужно и что маршрут надо перестраивать и что день только начался но уже идёт не так.

Мелкий факт. Совершенно незначительный в масштабе всего.

Но что-то в нём уже шло не так с утра — с той ночи, с плача который был не его, с тетради под подушкой, с вопроса который он оставил открытым и который лежал внутри незакрытым и давил — и девять восемьдесят вместо одиннадцати с копейками было последним маленьким фактом который лёг на всё остальное.

✦

На Strip он встретил Тайлера.

Тайлер стоял у входа в Walgreens и разговаривал с кем-то по телефону — громко, с жестами, явно не соглашался с тем что ему говорили — и увидел Соколова и кивнул и продолжил разговор, и Соколов остановился рядом и ждал, и Тайлер закончил и убрал телефон и сказал что социальный работник опять перенёс встречу, третий раз, и что он уже три месяца пытается получить направление в программу временного жилья и каждый раз что-то не то — то документы не те, то встреча перенесена, то в системе нет его записи хотя он точно регистрировался.

Соколов слушал это и чувствовал как раздражение которое началось в очереди у весов приобретает новый объект — не Тайлера, не социального работника, а саму систему, её устройство, её логику которая выглядит как помощь но работает как лабиринт, где каждый поворот ведёт к следующему документу и следующей встрече которую перенесут, и что человек который попал в этот лабиринт без навыка ориентироваться в бюрократических структурах просто ходит по кругу, потому что лабиринт не враждебен — он просто равнодушен, что хуже.

— Какая программа? — спросил Соколов.

— SSVF, — сказал Тайлер, — это для ветеранов, я служил два года, имею право, но у них там очередь и координатор меняется каждые три месяца и каждый раз надо объяснять заново с нуля.

— Ты приходил лично?

— Три раза. Один раз офис был закрыт в рабочее время, один раз координатор был на выезде, один раз я просидел два часа и мне сказали что моё дело в другом офисе.

Это не система. Это имитация системы. В Газпроме за такое я бы уволил отдел.

Мысль пришла до того как он успел её остановить — чистая, корпоративная, с интонацией человека который привык что его решения исполняются, и она была такой неуместной здесь, на тротуаре Strip рядом с парнем у которого три месяца уходит папка с правом на жильё между офисами — что Соколов почувствовал как раздражение переходит в другое, более острое и менее управляемое.

Он взял телефон.

— Номер координатора у тебя есть?

— Есть, но он не отвечает.

— Дай.

Тайлер дал номер с некоторым удивлением — наверное потому что никто раньше не спрашивал так, как спрашивают когда собираются что-то делать, а не просто сочувственно кивать. Соколов набрал. Гудки. Голосовая почта. Он оставил сообщение — коротко, чётко, имя Тайлера, номер дела, три несостоявшихся встречи, просьба перезвонить сегодня, не на следующей неделе.

Он убрал телефон и сказал Тайлеру что если не перезвонят до вечера — они едут в офис вместе, лично, и будут там до тех пор пока кто-нибудь не откроет папку и не сделает следующий шаг.

Тайлер смотрел на него с тем выражением с каким смотрят на что-то неожиданное.

— Ты так умеешь? — спросил он.

— Умею, — сказал Соколов.

✦

Координатор не перезвонил.

Они поехали в офис — не на машине, на автобусе, двадцать минут на 202-м маршруте, Соколов сидел у окна и смотрел как Strip уходит назад и появляются кварталы которых туристы не видят, одноэтажные, с пыльными газонами и знаками у дорог которые выцвели от солнца — и думал про то что надо сказать и как, потому что разговор с бюрократической структурой это отдельное искусство, он знал это из двадцати лет корпоративной жизни, надо говорить уверенно но не агрессивно, ссылаться на конкретные нормы и сроки, не давать уводить разговор в сторону, держать фокус на конкретном результате который нужен здесь и сейчас.

Офис находился в торговом центре между прачечной и магазином мобильных телефонов — небольшая дверь, вывеска, внутри стойка, несколько стульев, женщина лет сорока пяти за компьютером которая подняла глаза когда они вошли с таким выражением которое Соколов знал — выражение человека у которого слишком много работы и слишком мало ресурсов и который уже заранее знает что следующий разговор будет трудным.

— Мы по делу Тайлера Брукса, — сказал Соколов, — SSVF, регистрация три месяца назад, три несостоявшихся встречи.

— Координатор сейчас на выезде, — сказала женщина, — запишитесь на следующую—

— Мы записывались, — сказал Соколов, — три раза. Я хочу поговорить с кем-то кто может открыть папку прямо сейчас.

Женщина посмотрела на него. Потом на Тайлера. Потом снова на Соколова — внимательнее, с той оценкой которую делают за секунду: кто это, насколько серьёзно, стоит ли вступать.

— Вы родственник?

— Нет.

— Тогда я не могу—

— Я понимаю про конфиденциальность, — сказал Соколов, и его голос был ровным, таким ровным каким он умел делать голос когда хотел чтобы человек напротив почувствовал что ровность — это не вежливость, а последнее предупреждение перед тем как перестать быть вежливым, — поэтому я прошу вас поговорить с господином Бруксом напрямую, он совершеннолетний, он может отвечать на вопросы, и он стоит прямо здесь. Мне нужно только чтобы кто-то открыл его папку и сказал что с ней не так.

Пауза.

Женщина что-то напечатала, подождала, напечатала ещё.

— Папка в системе, — сказала она наконец, с интонацией человека который удивлён этим фактом, — но там отметка что требуется дополнительный документ, DD-214, это справка о прохождении службы—

— У меня есть, — сказал Тайлер немедленно, — она в рюкзаке, я везде с ней хожу на всякий случай.

Соколов смотрел как Тайлер достаёт папку, как женщина принимает документ, как её пальцы двигаются по клавиатуре, и чувствовал одновременно удовлетворение — система дала трещину, она работает если надавить правильно — и что-то ещё, менее приятное, что-то про то что Тайлер три месяца ходил по кругу из-за одной справки которая всё время была у него в рюкзаке, и что это не злой умысел и не саботаж, просто никто не додумался спросить «что именно нужно дополнительно», и что таких Тайлеров здесь сотни и у каждого своя справка которую никто не догадался попросить.

✦

На обратном пути в автобусе Тайлер сказал спасибо — несколько раз, с таким чувством с каким говорят когда благодарность больше чем слово, — и Соколов принял это и отвернулся к окну и смотрел как торговые центры снова сменяются Strip, как появляется неон, как первые туристы с чемоданами идут по тротуару, и думал что надо было сделать это три недели назад, что если бы он с самого начала думал про Тайлера как про задачу а не как про фон — но это была мысль которая вела в никуда, потому что три недели назад он учился варить овсянку на спиртовке и считать банки на маршруте и это тоже было необходимо.

Он думал что вернётся в туннель и расскажет Деррику и будет нормальный вечер, может Люсия придёт со своим складным столиком, может Антуан послушает джаз — и тут автобус остановился на светофоре рядом с казино и Соколов увидел в окне группу мужчин в деловых костюмах, человек шесть, явно после конференции или встречи, они стояли у входа в казино и один из них — высокий, в сером, с телефоном у уха — жестикулировал и говорил что-то с таким видом с каким говорят когда решают важное и привыкли что их слушают, и в этом жесте, в этой позе, в этом телефоне у уха было что-то настолько знакомое и настолько далёкое одновременно что у Соколова перехватило дыхание.

Это был он. Три месяца назад. На любом из трёхсот совещаний. С телефоном у уха и с уверенностью что то что он решает — важно и что мир устроен правильно и что он в нём на правильном месте.

Я скучаю.

Мысль была такой неожиданной и такой некстати и такой настоящей что он не смог её остановить или переформулировать или спрятать за что-нибудь другое — он просто скучал, по Петербургу, по Катерине, по своему кожаному дивану который пах кожей и пылью, по Даниле который звонил по воскресеньям и рассказывал про игры пока Соколов читал отчёты, по утреннему кофе в правильной кружке в правильной квартире в правильном городе, по всему что было до того как зажёгся зелёный у Петропавловки.

Светофор переключился. Автобус тронулся. Мужчина в сером пиджаке исчез за стеклом.

Соколов сидел и не двигался и Тайлер рядом что-то говорил про следующую встречу с координатором, про даты, про то что надо взять ещё один документ на всякий случай, и Соколов слышал слова но не слышал их, потому что внутри было что-то громкое и некрасивое — не плач как ночью, что-то злее, что-то с зубами, старая злость человека который привык контролировать обстоятельства и которому обстоятельства показали что он ничего не контролирует, никогда не контролировал, просто думал что контролирует.

Я не хочу быть здесь. Я хочу домой. Это не моя жизнь и это не мой туннель и это не мои слёзы ночью и не мои банки на маршруте и не мой сын на фотографии.

Мысль была нечестной и он знал что нечестной — потому что Джейкоб уже немного его, и Деррик немного его, и Мэй с ёлочной игрушкой немного его, и тетрадь с двумя строчками по-русски и по-английски точно его — но злость не интересовалась честностью, злость была старая и голодная и хотела простого: вернуть всё как было, немедленно, без переговоров.

✦

В туннель он вернулся молча и сел в своей нише и не разговаривал, и Деррик посмотрел на него один раз и не стал спрашивать, и это было правильно, потому что если бы спросил — Соколов не знал что ответил бы, может ничего, может что-то неправильное, что-то из той злости которая сидела в груди и не уходила.

Он достал нож. Раскрыл. Смотрел на лезвие — чистое, острое, с тем же масляным блеском, кто-то следил за ним регулярно, Ry следил, этот нож был важным, он это знал с первого дня — и думал про отца который сказал «держи курс, когда всё отберут — нож останется». Думал про то что значит держать курс когда не знаешь куда курс, когда курс это туннель под Лас-Вегасом и маршрут сбора банок и чужой сын которому ты позвонил и который сказал просто так.

Думал про то что он соскучился. Что это нормально. Что нормально скучать по своей жизни которой больше нет. Что злость на это тоже нормальная — она не отменяет Деррика и Мэй и Тайлера с его DD-214, она просто существует рядом, некрасивая, и с ней надо как-то жить, как живут с больным зубом который нельзя вылечить — не думать о нём постоянно, но и не притворяться что его нет.

Он закрыл нож.

Деррик сидел напротив и смотрел в свою сторону, и было слышно как где-то в туннеле Мэй переставляет сумки — методично, как всегда, сумки были её якорем, их перестановка означала что всё более или менее нормально — и Антуан в своей нише что-то тихо напевал, без мелодии почти, просто звук, и этот звук был неожиданно хорошим в тишине после злого автобуса и серого пиджака у казино.

— Деррик, — сказал Соколов.

— М.

— Я сегодня скучал по дому.

Деррик помолчал. Повернулся к нему.

— И что?

— Ничего, — сказал Соколов, — просто скучал.

Деррик кивнул — тем кивком которым кивают когда человек сказал что-то настоящее и это надо принять а не комментировать.

— Это нормально, — сказал он. — Я тоже скучаю. Каждый день.

— По Детройту?

— По жене. По тому как она пела когда готовила. По тому что я этого терпеть не мог тогда.

Они помолчали. Антуан напевал. Мэй переставляла сумки. Туннель гудел своим обычным гулом.

Злость не ушла — Соколов не ждал что уйдёт, злость такого рода не уходит от одного разговора, она уходит медленно, слоями, как уходит из тела холод когда долго греешься — но она стала чуть меньше, или чуть понятнее, или просто появилось место рядом с ней для чего-то ещё: для Деррика который скучает по тому как жена пела и как он терпеть не мог этого тогда, для Антуана который напевает без мелодии, для тетради под курткой, для Джейкоба который сказал просто так.

Просто так.

Соколов сидел в туннеле со злостью и тоской по дому и с девятью восемьюдесятью в кармане и с ножом который закрыл и убрал и с пониманием что завтра надо перестраивать маршрут потому что дождь смыл запасы с западного участка, и всё это было правдой одновременно, и ни одна часть не отменяла другую, и он сидел с этим и не пытался выстроить это в систему или найти в этом смысл или решить это как задачу.

Просто сидел.

Это, наверное, и было — держать курс.

Управленческий кризис всегда начинается с потери иллюзии контроля.

Соколов проснулся в половине пятого утра от скрежета металла по бетону. Звук доносился из глубины туннеля, со стороны западного выхода, где свет уличных фонарей почти не проникал сквозь решетки. Он сел на спальнике. Деррик на соседнем матрасе тоже не спал. Электрик лежал совершенно неподвижно, заложив руки за голову, и смотрел в потолок.

— Новенькие, — сказал Деррик шепотом. — Пришли ночью.

Соколов всмотрелся в темноту. Метрах в двадцати от них возились две тени. Одна тень методично толкала по мокрому полу украденную из супермаркета тележку со сломанным колесом. Тележка была завалена мусорными пакетами, кусками картона и чем-то бесформенным. Вторая тень сидела у стены и раскачивалась из стороны в сторону в рваном ритме. Оттуда тянуло резким химическим запахом горелого пластика и гниющей ткани.

Это был настоящий запах улицы. До этого момента Соколов обитал в относительном «бизнес-классе» местного дна. Их отсек туннеля держался на негласном авторитете Деррика и педантичности Мэй. Здесь чинили спиртовки и слушали джаз. Теперь граница между их тихой зоной и остальным хаосом Лас-Вегаса была нарушена.

Мэй проснулась и начала спешно переставлять свои сумки ближе к стене. В ее движениях сквозила отчаянная, животная паника. Она пыталась выстроить баррикаду из старых вещей. Этот вид бьющейся в страхе пожилой женщины ударил Соколова сильнее любого прямого оскорбления. Самое страшное в этом месте заключалось в попытках людей имитировать уют. Мэй пыталась защитить свой «дом», состоящий из куска влажного бетона и трех сумок.

Тень с тележкой остановилась. Человек повернулся в их сторону. Соколов разглядел его лицо в свете далекой фары, пробивавшемся сверху. Молодой парень, лет двадцать пять, с расчесами на шее и безумным, пульсирующим взглядом. Зрачки были расширены до предела.

— Вы на моей сетке, — произнес парень. Голос вибрировал, срываясь на высокие ноты. — Это моя сетка. Я здесь собираю.

Соколов начал оценивать риски. Оппонент находился в состоянии измененного сознания. Рациональные аргументы исключены. Прогнозируемость действий нулевая. Физическая угроза высокая.

В ту же секунду произошло непредвиденное.

Его правая рука дернулась сама. Пальцы скользнули в карман куртки и намертво сжали теплую деревянную рукоятку складного ножа. Соколов не отдавал такого приказа. Мозг топ-менеджера все еще просчитывал варианты отступления и минимизации ущерба. Биология сработала быстрее. Где-то внутри, под толщей корпоративного опыта, проснулся инстинкт выживания водительского сына из Индианы. Ry почувствовал угрозу своей территории.

Мышцы напряглись. В нос ударил фантомный запах белой щелочной пыли, хотя вокруг пахло только сыростью и химией. Соколов осознал, что его тело готовится к прыжку. Ry хотел защищать свою палатку. Ry хотел резать.

Соколов усилием воли разжал пальцы. Пришлось физически заставить себя вынуть пустую руку из кармана. Контроль над телом вернулся, оставив после себя липкий холодный пот вдоль позвоночника. За рулем машины сидят двое. Один из них иногда пытается вырвать руль на опасных поворотах. Эту проблему придется решать позже.

Он поднялся на ноги и сделал два шага вперед, закрывая собой нишу Мэй.

— Мы здесь спим, — произнес Соколов.

Он включил свой рабочий баритон. Тот самый голос, которым восемь месяцев назад остановил истерику подрядчика на совещании по поводу сорванных сроков газопровода. В этом голосе не было ни агрессии, ни страха. Исключительно холодная, абсолютная констатация факта.

— Места хватит всем. Тележку поставь у трубы. Если будешь шуметь, утром приедет полиция на регулярный рейд. Нам проблемы не нужны. Тебе они тоже не нужны.

Парень замер. В его мутном сознании произошел сбой. Он ожидал крика, драки или бегства. Столкновение с уверенной, подавляющей интонацией человека в дорогом костюме, исходящей от заросшего бездомного в грязной куртке, сломало шаблон. Парень моргнул, дернул плечом, развернул тележку со скрежетом и покатил ее в дальний, сырой конец туннеля. Тень у стены поплелась следом.

Деррик выдохнул и сел на матрасе.

— Рискованно, Ry. Такие парни бьют заточенной отверткой без предупреждения. У них в голове свои голоса звучат громче твоих слов.

— Издержки локации, — ответил Соколов. Он вернулся на спальник и посмотрел на свои дрожащие руки.

Ситуация изменилась. Туннель больше не мог служить надежным инкубатором для рефлексии. Среда начала сужаться. Временное пристанище превращалось в ловушку. Соколов понял главную ошибку своей стратегии за последние недели. Он плыл по течению. Собирал банки, разговаривал с Джейкобом, читал стихи из тетради и позволял себе тосковать по Петербургу. Он стал частью экосистемы вместо того, чтобы управлять ею.

Топ-менеджер без проекта обречен на деградацию.

Соколов достал из-под куртки тетрадь Ry. Нашел огрызок карандаша. Открыл чистую страницу после своих записей.

— Что ты делаешь? — спросил Деррик, наблюдая за его манипуляциями в полумраке.

— Провожу инвентаризацию активов, — сказал Соколов.

Он расчертил страницу на три колонки.В первой колонке он написал: «ФИО / Ресурс».Во второй: «Статус».В третьей: «Блокирующий фактор».

Его карандаш заскользил по бумаге.

Тайлер Брукс. Ресурс: молодость, статус ветерана. Блок: дезориентация в бюрократической системе, отсутствие формы DD-214 в активном файле.Пит. Ресурс: наличие документов. Блок: апатия, потеря мотивации к действию.Деррик. Ресурс: навыки электрика, здравый смысл, дисциплина. Блок: чувство вины, ложная гордость перед дочерью.

Он смотрел на получившийся список. Бюджет проекта равнялся девяти долларам восьмидесяти центам, которые лежали в кармане. Команда состояла из сломленных людей, потерявших связь с социумом. Инфраструктура ограничивалась зарядкой телефона в библиотеке и бесплатным супом по средам от Люсии. Любой совет директоров завернул бы такой бизнес-план на первой минуте презентации.

Соколов усмехнулся. В этом и заключалось преимущество. Согласовывать план было не с кем.

Цель сформировалась кристально ясно. Он вытащит из этого бетонного мешка трех человек до конца апреля. Вытащит системно. Восстановит документы, протолкнет через социальные программы, посадит на автобус. Если он застрял в теле Райана Кэллахана, он заставит эту американскую систему работать на своих условиях.

Он вписал новую строку в самом низу списка.Ry Callahan. Ресурс: биологическое тело, остаточные рефлексы. Блок: подавленная травма, риск потери контроля.

Деррик подошел ближе и заглянул в тетрадь. В темноте он вряд ли мог разобрать буквы, особенно написанные по-русски, но он почувствовал изменение в воздухе.

— Ты выглядишь так, будто собираешься ограбить казино, — заметил электрик.

— Хуже, Деррик. Я собираюсь заняться микроменеджментом.

Соколов закрыл тетрадь и спрятал ее обратно под куртку. В груди бился ровный, уверенный пульс. Страх перед безумным парнем с тележкой исчез. Тоска по дивану в Петербурге отодвинулась на задний план. Появилась задача.

— Сегодня мы меняем маршрут, — произнес Соколов, поднимаясь на ноги и застегивая куртку. — Дождь смыл западный сектор. Пойдем к служебным выходам Caesars Palace. Там охрана жестче, вероятность конкуренции ниже. Собирайся. Нам нужен стартовый капитал.

Деррик молча кивнул. Он взял свой металлический ящик с инструментами. Мэй, успокоившаяся после их разговора, уже грела воду на своей погнутой спиртовке. Утро в Лас-Вегасе начиналось по расписанию.

Соколов шагнул в сторону выхода из туннеля. Правая рука больше не тянулась к ножу. Тело подчинялось приказам беспрекословно. Проект «Эвакуация» вступил в фазу реализации.

* * *

Утренний Лас-Вегас пах остывшим асфальтом и выхлопными газами мусоровозов. Соколов и Деррик шли по Фламинго-роуд в обход огромного комплекса Caesars Palace. Туристы здесь почти не появлялись. Это была изнанка индустрии развлечений, ее технический контур, скрытый за высокими бетонными заборами и рядами мусорных контейнеров.

Соколов смотрел на этот контур с нарастающим чувством узнавания.

Это не было похоже на ночной срыв с ножом. В этот раз чужое сознание проступало иначе. Профессиональный опыт Райана Кэллахана, восемь лет отработавшего старшим специалистом по логистике складов в похожем казино, интегрировался с аналитикой Соколова. Мозг топ-менеджера выстраивал стратегию, а навыки Ry обеспечивали тактику.

Соколов вдруг отчетливо понял расписание работы этой зоны. Он знал, что ночная смена уборщиков заканчивает сброс отходов из баров в пять тридцать утра. Он знал, что городские мусоровозы Republic Services прибывают на погрузку ровно в шесть пятнадцать. Между этими событиями образовывалось окно в сорок пять минут. В это время алюминиевые банки, стеклянные бутылки и пластик лежали в синих сортировочных баках у зоны погрузки, ожидая вывоза. Камер здесь было две, и обе смотрели на ворота для фур, оставляя слепую зону у баков с перерабатываемыми отходами.

— Деррик, стой, — скомандовал Соколов, когда они подошли к служебному въезду.

Электрик остановился. Он тяжело дышал. Возраст и питание давали о себе знать.

— Мы не пойдем перебирать урны у входа, — сказал Соколов. — Мы идем к зоне разгрузки T-3.

— Туда нельзя. Охрана вызовет полицию за проникновение на частную территорию.

— Охрана пересдает смену в шесть утра. Сейчас пять сорок пять. У них пересменок в дежурке, они пьют кофе и заполняют журналы инцидентов. У нас есть ровно десять минут до их выхода на внешний периметр.

Деррик посмотрел на него с тяжелым подозрением.

— Откуда ты знаешь номер зоны и расписание охраны? Ты работал в Caesars?

— Я работал в этой индустрии, — ответил Соколов, используя самый безопасный вариант правды. — Слушай внимательно. Черные баки мы игнорируем, там пищевые отходы с кухонь. Нам нужны только синие. Синие баки катят из баров и клубов. Там концентрированный алюминий. Работаем быстро, без шума. Набираем пакеты и уходим через восточный проезд.

Они скользнули за бетонное ограждение.

План сработал с пугающей точностью. Синие баки стояли ровно там, где подсказал опыт Ry. Они были доверху набиты смятыми банками из-под дорогого пива и энергетиков. Это был чистый, ликвидный актив, уже отсортированный персоналом казино. Соколов работал методично, двумя руками перебрасывая содержимое в свои прочные мусорные мешки. Он подавлял брезгливость, концентрируясь исключительно на объеме добычи. Деррик, быстро оценив эффективность метода, присоединился без лишних вопросов.

Через восемь минут они покинули слепую зону с тремя полными мешками, каждый из которых весил килограммов по пять. Когда они вышли на Фламинго-роуд, позади них взревела сирена мусоровоза, заезжающего на территорию погрузки.

Соколов посмотрел на часы в телефоне. Идеальный тайминг. Логистическая цепочка отработала без сбоев.

В половине восьмого утра они стояли у весов в приемном пункте Lupe. Очередь была короткой. Lupe молча взвесила их мешки, посмотрела на цифры на электронном табло, затем перевела взгляд на Соколова.

— Двадцать четыре доллара тридцать центов, — сказала она. — Рекорд недели, Ry. Вы ограбили бар?

— Мы оптимизировали процесс сбора, — ответил Соколов.

Он забрал наличные. Восемь долларов он отдал Деррику. Шестнадцать тридцать оставил себе. Стартовый капитал для первого этапа был сформирован.

На обратном пути к туннелю Соколов обдумывал следующий шаг. У него в таблице числились Тайлер и Пит. Дело Тайлера уперлось в бюрократическую стену, требующую времени и повторных визитов. Пит представлял собой иную проблему. Пит обладал документами, но страдал от глубокого паралича воли. В корпоративном управлении такие случаи решались директивным делегированием. Подчиненному убирали возможность выбора, оставляя только механическое исполнение инструкции.

Пита они нашли сидящим на перевернутом пластиковом ящике недалеко от входа в туннель. Рыжеватый мужчина с впалыми щеками смотрел на проезжающие по Тропикана-авеню машины. Его взгляд скользил сквозь транспортный поток.

Соколов подошел и встал так, чтобы перекрыть Питу обзор дороги. Ему нужно было зафиксировать фокус внимания объекта на себе.

— Пит. Достань свой пакет с документами.

Мужчина медленно поднял голову. В его глазах читалась привычная апатия человека, давно сдавшегося обстоятельствам.

— Зачем?

— Достань, — повторил Соколов тоном, не предполагающим дискуссии.

Пит сунул руку за пазуху и вытащил потрепанный пластиковый файл. Соколов протянул руку. Пит заколебался, но профессиональное давление менеджера оказалось сильнее. Он отдал файл.

Соколов быстро просмотрел бумаги. Свидетельство о рождении из штата Огайо. Просроченное водительское удостоверение. И самое главное — письмо из Департамента социальных служб Невады, датированное январем прошлого года. В письме говорилось о предварительном одобрении заявки на участие в программе продуктовой помощи (SNAP) и Medicaid. Там же был указан адрес офиса на Хайленд-драйв и имя инспектора. Пит остановился в одном шаге от получения базового социального пакета. Он свернул с пути, столкнувшись с необходимостью явиться на финальное собеседование.

Блокирующий фактор подтвердился. Проблема заключалась исключительно в отсутствии мотивации.

Соколов вернул бумаги в пластиковый файл и вложил его обратно в руки Пита.

— Завтра в семь утра мы идем на Хайленд-драйв.

Пит замотал головой. Его плечи сжались.

— Я не пойду. Они задают вопросы. Они смотрят на тебя как на мусор. Я забыл половину дат, которые они требуют назвать. Моя заявка просрочена на год. Это бессмысленно.

— Твоя заявка находится в их архиве. Наличие предварительного одобрения означает, что твои данные уже прошли первичную проверку по базам SSN. Завтра мы идем туда вместе. Ты будешь молчать. Говорить буду я. Я назову даты, я заполню форму восстановления, я объясню причины задержки. От тебя требуется только физическое присутствие в кресле напротив инспектора и подпись внизу страницы.

— Я не хочу… — начал Пит.

— Я не спрашиваю твоих желаний, — жестко оборвал его Соколов. — Я снял с тебя ответственность за принятие решений. Твоя задача — проснуться в шесть тридцать и надеть обувь. На этом твои усилия заканчиваются. Все остальные процессы я беру на себя. Это понятно?

Пит смотрел на него снизу вверх. В его глазах апатия начала уступать место слабому, почти детскому облегчению. Когда с человека, раздавленного жизнью, снимают груз ответственности за следующий шаг, он инстинктивно цепляется за любую твердую опору. Соколов стал для него этой опорой. Бетонной сваей в зыбучих песках Лас-Вегаса.

— Понятно, — тихо произнес Пит.

Соколов кивнул и отошел к Деррику, который наблюдал за этой сценой с безопасного расстояния.

Электрик покачал головой.

— Ты давишь на него как бульдозер, Ry. Он может сломаться и сбежать ночью.

— Он не сбежит. Люди с параличом воли избегают любых действий, включая побег. Ему нужен был внешний локомотив. Я обеспечил тягу. Завтра он получит фудстемпы. Через неделю мы оформим ему временное ID штата. Через месяц он будет готов к собеседованию на низкоквалифицированную должность в клининге.

Деррик долго смотрел на Соколова. Солнце уже поднялось высоко, освещая грязный асфальт и пыльные кусты у обочины.

— Кто ты такой? — спросил электрик. Голос прозвучал хрипло, без обычной мягкой иронии. — Я знаю Райана Кэллахана полтора года. Райан был хорошим парнем. Добрым. Потерянным. Он писал стихи и плакал в темноте. Ты носишь его лицо, ты помнишь его сына, ты носишь его нож. Однако внутри ты сделан из стали. Ты разговариваешь как босс крупной компании, расставляющий людей по сметам.

Соколов выдержал этот взгляд. Это был первый раз, когда кто-то из обитателей туннеля подошел так близко к истине. Деррик оказался слишком проницательным для простого электрика из Детройта.

Соколов мог отшутиться. Мог сослаться на стресс после ночного инцидента с парнем из-за тележки. Мог сказать, что вспомнил свои навыки менеджера по логистике.

Вместо этого он выбрал честность. Частичную, дозированную, строго в рамках необходимого для поддержания доверия в команде.

— Я человек, который устал смотреть, как ликвидные активы гниют в грязи, — сказал Соколов. — Райан плакал в темноте. Я предпочитаю чинить то, что сломано. Завтра мы починим Пита. Затем мы возьмемся за документы Тайлера. Затем настанет твоя очередь, Деррик. Твоя дочь приезжает на следующей неделе. Ты встретишь ее не как бездомный из ливневой канализации, а как человек, контролирующий свою жизнь.

Деррик вздрогнул при упоминании дочери. Удар попал точно в цель.

— Посмотрим, — глухо ответил электрик, отворачиваясь в сторону Стрипа.

Соколов сунул руку в карман и нащупал шестнадцать долларов. Деньги, план, ресурсы. Он стоял на обочине чужого города в чужом теле, но впервые за три недели чувствовал себя абсолютно на своем месте. Туннель перестал быть камерой предварительного заключения. Туннель превратился в его новое предприятие. И он собирался вывести это предприятие из кризиса с максимальной прибылью.

Люди не ресурсы. Это знают все. Забывают — тоже все.

Пит не пришёл в шесть тридцать.

Соколов ждал у входа в туннель семь минут — именно семь, он считал, потому что опоздание в семь минут это ещё допустимое отклонение, это можно объяснить физиологией или дезориентацией, — потом спустился вниз и нашёл Пита на его месте у стены, в той же позе в которой он всегда сидел, в той же позе в которой сидят когда решили что никуда не идут и готовы к тому что это решение будут оспаривать.

— Пит. — Соколов остановился у его ниши. — Мы договорились на шесть тридцать.

Пит поднял голову. В его глазах не было вчерашнего облегчения — того детского, почти благодарного выражения человека которому сняли груз ответственности. Вместо него было что—то другое, тихое и твёрдое, и Соколов не сразу опознал это выражение, потому что видел его раньше только в зеркале, в те моменты когда ему говорили что—то с чем он был не согласен но не хотел спорить вслух.

— Я не пойду, — сказал Пит.

— Мы это обсудили вчера.

— Нет, — сказал Пит, и в этом «нет» была странная, неожиданная твёрдость, — ты говорил. Я молчал. Это не одно и то же.

Соколов стоял и смотрел на него и чувствовал как в груди что—то сжимается — не злость, что—то холоднее и неприятнее чем злость, что—то похожее на то что он чувствовал в пятницу у весов когда получил девять восемьдесят вместо одиннадцати с копейками, маленький сбой в системе который почему—то стоит дороже своего реального размера.

Я снял с него ответственность за принятие решений. Его задача — проснуться в шесть тридцать и надеть обувь.

Вчерашняя мысль вернулась точно, слово в слово, и теперь при дневном свете звучала иначе чем в темноте туннеля когда казалась стратегией — теперь она звучала как то что она и была: как решение принятое за другого человека без его согласия, завёрнутое в корпоративный язык чтобы не выглядеть тем чем было.

— Инспектор там смотрит как на мусор, — сказал Пит, и голос у него был ровный, без жалобы, как говорят про погоду, — это не метафора. Он смотрит на твои руки когда ты протягиваешь документы. На ногти. На куртку. Он уже решил кто ты такой до того как ты открыл рот, и этого не исправить ни словами ни тем что кто—то говорит вместо тебя. Ты можешь говорить за меня сколько угодно. Он будет смотреть на меня.

Соколов молчал.

Деррик сидел у своей ниши и делал вид что возится с термосом, но слушал — Соколов это знал, Деррик всегда слушал, у него была та профессиональная внимательность людей которые привыкли работать с электрикой и знают что главное не то что видишь, а то что за стеной.

— Тогда мы пойдём в другой день, — сказал Соколов, и услышал в своём голосе то чего не хотел там слышать — упрямство, не аргумент, просто отказ принять результат который не совпадает с планом.

— Нет, — сказал Пит снова, с той же тихой твёрдостью. — Не в другой день. Не с тобой.

Долгая пауза.

— Почему? — спросил Соколов, и на этот раз постарался спросить без менеджерской интонации, просто спросить.

Пит посмотрел на него — долго, оценивающе, как смотрят когда решают стоит ли говорить правду человеку который, возможно, её не выдержит.

— Потому что вчера ты говорил со мной как с задачей, — сказал он наконец, — и я это чувствовал. И сегодня утром я лежал и думал: если я пойду — я пойду потому что кто—то решил что мне надо, не потому что я решил. И я уже так жил. Так я сюда и попал.

✦

Соколов вышел из туннеля и сел на бетонный бордюр снаружи и смотрел на дорогу.

Машины ехали по Тропикана в обе стороны, методично, с интервалом который регулировал светофор в квартале отсюда, и в этой методичности было что—то успокаивающее и одновременно насмешливое — мир работал по расписанию пока его планы разваливались от одного «нет» рыжеватого мужчины с впалыми щеками который не пришёл в шесть тридцать.

Он думал про то что Пит сказал: «я уже так жил, так я сюда и попал». Он не знал историю Пита достаточно хорошо чтобы понять что именно так — но знал достаточно чтобы понять что это не про него, Соколова, а про что—то более старое и более глубокое, про то что бывает когда человек долго живёт по чужим решениям и однажды у него кончаются силы их исполнять.

Я снял с него ответственность за принятие решений.

Я отнял у него единственное что у него оставалось.

Мысль пришла без драмы, просто тихо встала рядом и не уходила, и Соколов сидел с ней на бетонном бордюре и думал про то что разница между «помочь человеку» и «решить человека как задачу» казалась ему вчера очевидной — он помогал, он организовывал, он брал на себя сложное чтобы другому было легче — но Пит только что объяснил ему что эта разница не там где он думал, что она не в намерении помогающего, а в том чувствует ли человек что его спрашивают или что им управляют, и что даже самое благородное управление остаётся управлением.

В Газпроме это называлось «директивное лидерство». Работало с людьми у которых был выбор — уйти, возразить, подать в суд. С людьми у которых выбора нет это называлось иначе, и Соколов знал как это называлось, просто предпочитал не использовать это слово применительно к себе.

✦

Деррик вышел следом минут через десять и сел рядом молча, и они какое—то время сидели вдвоём и смотрели на дорогу, и Соколов ждал что Деррик скажет «я же говорил» или что—то в этом духе — электрик предупреждал, он имел право, — но Деррик не сказал ничего подобного, просто сидел.

— Она приедет сегодня, — сказал Деррик наконец. — Дочь. В три дня.

— Ты сказал ей где встретиться?

— На автобусной остановке на Фламинго. Там есть скамейка и кофейня рядом. — Пауза. — Я не хочу чтобы она видела туннель.

Соколов посмотрел на него. Деррик смотрел прямо перед собой, и в его профиле было что—то такое — не страх, не стыд, что—то старше и сложнее чем страх или стыд, что—то про человека который всю жизнь строил образ для тех кого любит и теперь стоит перед моментом когда образ надо или защитить или отпустить, и не знает ещё что выберет.

— Она знает где ты живёшь, — сказал Соколов, — ты сам сказал что сказал ей.

— Знает. — Деррик помолчал. — Но знать и видеть — разные вещи. Я не хочу чтобы она видела.

— Деррик. — Соколов остановился, потому что следующая фраза уже была готова — про то что надо встретиться здесь, что прятать бессмысленно, что честность лучше, что дочь взрослый человек — и он поймал её прямо перед тем как сказать, потому что только что Пит объяснил ему кое—что важное, и это кое—что ещё звучало в ушах. — Хорошо, — сказал он вместо этого.

Деррик повернулся к нему с лёгким удивлением — он тоже ждал аргументов.

— Хорошо? — переспросил он.

— Автобусная остановка на Фламинго. Кофейня рядом. Ты знаешь лучше как ты хочешь встретить дочь.

Деррик смотрел на него ещё секунду, потом отвернулся к дороге, и в его плечах что—то чуть опустилось — не расслабление, скорее облегчение человека который готовился к борьбе и обнаружил что бороться не надо.

— Спасибо, — сказал он тихо.

✦

Соколов вернулся в туннель и нашёл Пита на том же месте у стены.

Он не принёс аргументов и не принёс нового плана — он просто сел рядом на бетон, не напротив как вчера когда стоял и смотрел сверху вниз, а именно рядом, на одном уровне, и какое—то время они сидели молча и слушали как туннель живёт своими звуками — капель, машины наверху, где—то в глубине кто—то негромко разговаривал.

— Расскажи мне про инспектора, — сказал Соколов наконец.

Пит посмотрел на него с осторожностью — ждал подвоха, ждал что это начало нового убеждения, нового плана из которого ему снова не дадут выйти.

— Зачем.

— Просто расскажи. Как это было.

Пит помолчал. Потом начал говорить — медленно, с остановками, как говорят про что—то что долго держали закрытым и теперь не уверены что правильно открывать, — про офис на Хайленд—драйв, про пластиковые стулья в коридоре, про инспектора лет пятидесяти с фотографией внуков на столе и с взглядом человека который за двадцать лет видел слишком много историй и разучился верить в них до конца, про то как он действительно смотрел на руки когда Пит протягивал документы, не злобно, просто автоматически, как смотрят на то что давно стало маркером, и про то как Пит сидел на пластиковом стуле и чувствовал как становится меньше, не от взгляда даже, а от самой ситуации, от того что он взрослый мужчина с дипломом строительного техникума из Огайо и ему сорок шесть лет и он сидит и объясняет незнакомому человеку почему у него нет дома.

Соколов слушал и не перебивал и не делал заметок в воображаемой таблице с колонками.

Он просто слушал.

И в какой—то момент — не сразу, не в конкретном месте рассказа, а постепенно, как приходит понимание которое не хочет приходить — он почувствовал что история Пита про инспектора и про пластиковый стул и про взгляд на руки это не операционная проблема с блокирующим фактором, это история про достоинство, про то как оно устроено у людей и почему его так легко повредить и так трудно восстановить, и что Пит не пришёл сегодня в шесть тридцать не потому что у него паралич воли, а потому что у него есть достоинство, просто оно выглядит иначе чем то достоинство которое Соколов привык называть этим словом.

Деррик не едет к дочери в Атланту из—за достоинства. Пит не идёт в офис на Хайленд—драйв из—за достоинства. Ry уехал на playa из—за достоинства. Они все выбирают боль вместо унижения. Я называл это параличом воли и блокирующим фактором.

✦

В три часа дня Деррик ушёл на автобусную остановку на Фламинго.

Он оделся так хорошо как мог — чистая рубашка из коробки, брюки которые Мэй помогла разгладить горячей водой из термоса и бумагой, ботинки которые он начистил какой—то тряпкой до состояния при котором они выглядели просто старыми а не брошенными — и Соколов смотрел на эти приготовления и думал про то что Деррик делает то же самое что делал бы любой отец перед встречей с ребёнком которого давно не видел: пытается выглядеть как человек у которого всё в порядке, не потому что хочет обмануть, а потому что хочет чтобы ребёнок не беспокоился, это рефлекс старше любой психологии.

Мэй дала Деррику свой маленький флакон одеколона — берегла его, Соколов видел как она его иногда доставала и нюхала, как нюхают что—то из прошлой жизни — и Деррик взял не споря и сказал спасибо и ушёл, и Мэй смотрела ему вслед с таким выражением с каким провожают на что—то важное.

Соколов остался в туннеле.

Пит тоже остался, и они сидели оба в своих нишах, каждый у своей стены, и не разговаривали, но это было не то молчание которое требует заполнения, это было молчание двух людей которые думают о разном но находятся в одном месте и это само по себе что—то значит.

Соколов думал про таблицу в тетради. Про три колонки. Про то как он вписал туда Деррика и Пита и Тайлера как строчки в смете, как ресурсы с блокирующими факторами, и как утром Пит вернул ему эту смету — тихо, без скандала, просто сказал «ты говорил со мной как с задачей» — и оказалось что в смете не было самого главного, не было строчки для того что у каждого из них есть и что никуда не делось несмотря на туннель и на sweep и на инспектора с фотографией внуков на столе.

Он писал стихи и плакал в темноте.

Фраза Деррика из разговора у входа — «Райан был хорошим парнем, добрым, потерянным, он писал стихи и плакал в темноте» — вернулась и встала рядом с таблицей, и Соколов сидел с обоими и думал что Деррик, когда говорил это, имел в виду что Ry был человеком, а не ресурсом, и что это не слабость была, это и было главное.

Он открыл тетрадь. Нашёл страницу с таблицей. Долго смотрел на три колонки — «ФИО / Ресурс / Блокирующий фактор» — потом взял карандаш и медленно, аккуратно зачеркнул заголовки всех трёх колонок. Не страницу — только заголовки. Строчки с именами оставил, потому что имена были правдой, просто не той правдой которую он думал записывать.

Пит наблюдал за этим из своей ниши — молча, без вопроса.

— Пит, — сказал Соколов.

— М.

— Расскажи мне про Огайо.

Долгая пауза. Потом — что—то в лице Пита сдвинулось, едва заметно, как сдвигается что—то когда вопрос попадает не туда куда ожидалось.

— Что именно.

— Что угодно. Что помнишь.

Пит смотрел на него ещё секунду, проверяя — и начал говорить. Про Огайо. Про небольшой город с рекой и заводом который закрылся в двенадцатом году, про отца который работал на этом заводе и после закрытия так и не нашёл ничего сопоставимого, про школу где был неплохой учителем по математике один человек который говорил что у Пита хороший пространственный ум, про строительный техникум, про первые объекты, про то как это было — строить что—то и видеть как оно стоит.

Соколов слушал про Огайо и думал что не знал этого — что Пит строил, что у него был хороший пространственный ум, что был учитель который это заметил — и что это важнее любой строчки в таблице, это и есть человек, не ресурс и не блокирующий фактор, а человек который помнит реку и завод и учителя по математике и то как стоят вещи которые ты построил.

✦

Деррик вернулся в половине шестого.

Вошёл в туннель, поставил ящик с инструментами на место, сел на матрас и долго молчал, и Соколов не торопил его, потому что научился уже — немного, не полностью, но научился — что некоторые вещи требуют времени между тем как случились и тем как о них можно говорить.

— Она плакала, — сказал Деррик наконец. — Сразу. Как увидела меня на остановке — заплакала. Я не ожидал.

— Что ты сделал?

— Обнял её. — Пауза. — Я не помню когда последний раз обнимал её. Она маленькая. Я забыл какая она маленькая.

Он замолчал. Антуан в своей нише тихо что—то напевал. Мэй переставляла сумки.

— Она хочет чтобы я приехал, — сказал Деррик. — К внукам. Говорит что старший уже спрашивает про деда.

— И что ты сказал?

— Сказал что подумаю.

Это было то же «подумаю» что и раньше — но произнесено иначе, с другим весом, и Соколов почувствовал разницу даже не анализируя, просто почувствовал, как чувствуют когда слово которое знаешь вдруг значит что—то чуть большее чем обычно.

— Деррик.

— М.

— Она привезла тебе что—нибудь?

Деррик помолчал. Потом достал из кармана рубашки маленький сложенный листок — детский рисунок, Соколов сразу узнал по формату и по тому как Деррик держал его, как держат что—то хрупкое — и развернул: домик, солнце, большой человек и маленькие, и внизу печатными буквами GRANDPA.

Деррик смотрел на рисунок. Соколов смотрел на Деррика.

Мэй подошла тихо, заглянула через плечо, ничего не сказала, только положила руку Деррику на плечо на секунду и отошла — жест простой и совершенный, именно такой какой нужен был и никакого другого.

Соколов думал про таблицу с зачёркнутыми заголовками. Про Пита и его реку в Огайо. Про рисунок GRANDPA. Про то что он провёл двое суток пытаясь вывести людей из кризиса методами которыми выводят предприятия из кризиса, и что предприятия не плачут на автобусных остановках и не рисуют домики с солнцем, и что это, возможно, и есть главная разница — не в сложности задачи, а в том что задача здесь не задача.

Топ—менеджер без проекта обречён на деградацию. Я написал это в тетради позавчера ночью и думал что это про других.

Деррик сложил рисунок обратно. Убрал в карман рубашки — аккуратно, как убирают документ который нельзя потерять.

— Спасибо, — сказал он, не глядя на Соколова.

— За что.

— За то что не спорил про остановку.

Соколов мог сказать что это было правильное решение и он это понял. Мог сказать что Пит сегодня утром ему кое—что объяснил. Мог сказать много правильного и точного.

Он не сказал ничего.

Просто кивнул.

Антуан напевал в темноте. Мэй разливала чай из термоса. Туннель жил своей жизнью над которой и под которой ехали машины и горел неон и крутилось казино которое не спало никогда, и посередине всего этого Деррик держал в кармане рубашки листок бумаги с домиком и солнцем и словом GRANDPA, и этот листок весил больше любой строчки в любой таблице которую Соколов когда—либо составлял.

Он это знал. Теперь — знал.

Иногда хозяин возвращается без предупреждения.

Утро в туннеле начинается не с тишины.

Оно начинается с Деррика который в пять сорок пять гремит термосом и бормочет себе под нос что термос дерьмо и он это знал когда брал но взял потому что другого не было, потом с Мэй которая просыпается и сразу начинает говорить — не с кем-то конкретно, просто говорить, как будто продолжает разговор который шёл во сне: и я ей говорю, Роза, ты не понимаешь как это работает, а она говорит, Мэй, я понимаю лучше тебя, и это она мне говорит, мне, которая двадцать лет в профсоюзе... — потом с Антуаном который кашляет, долго, методично, потом сморкается в тряпку и тихо говорит что-то по-французски, одно слово, каждое утро одно и то же слово, Соколов так и не разобрал какое.

Пит просыпается последним и сразу спрашивает который час. Каждое утро. Хотя у него нет расписания и час не имеет значения. Это ритуал — спросить который час значит быть человеком у которого есть куда спешить.

— Шесть двадцать, — говорит Деррик.

— Рано, — говорит Пит и переворачивается на другой бок.

— Ты каждый день так говоришь и каждый день встаёшь через пять минут, — говорит Мэй. — Тридцать лет замужем я так говорила. Рано. А потом вставала.

— Вы были замужем тридцать лет? — спрашивает Деррик.

— Тридцать два. Он умер в девяносто восьмом. Сердце.

— Хороший был человек?

— Средний, — говорит Мэй. — Но свой. Это важнее чем хороший.

Пит встаёт.

Быт туннеля — это прежде всего разговор. Соколов понял это не сразу, понял постепенно, за несколько недель, и понимание пришло через удивление: он ожидал тишины, угрюмости, замкнутости людей которым плохо и которые хотят чтобы их не трогали. Вместо этого — непрерывная речь, с утра до позднего вечера, перебивающая себя, возвращающаяся к старым темам, начинающая новые на полуслове.

Деррик рассказывал истории. Длинные, с деталями, с отступлениями, с тем характерным ритмом рассказчика который знает что история хорошая и не торопится. Про Детройт — про завод, про соседей, про то как в восемьдесят шестом они с братом угнали отцовскую машину и доехали до Огайо и вернулись обратно и отец сделал вид что не заметил. Про армию — про Форт-Брэгг, про сержанта Джексона который был самым злым человеком которого Деррик когда-либо видел и при этом единственным кто объяснил ему как устроена проводка в полевых условиях. Про жену — осторожно, боковыми подходами, никогда прямо, всегда через детали: она умела готовить кукурузный хлеб так что запах шёл через весь дом, и я не понимал что это важно пока не стало неоткуда идти запаху.

Мэй комментировала всё. У неё было мнение о каждой теме — о политике, о погоде, о том как правильно хранить консервы, о том почему молодые люди нынче не умеют разговаривать глядя в глаза. Её мнения были конкретными и часто неожиданными: она считала что Лас-Вегас лучший город для бездомных потому что здесь никто не смотрит на тебя как на нечто неуместное — ты просто ещё один странный человек в городе полном странных людей. Она считала что Dollar Tree продаёт неплохие крекеры но ужасный кофе. Она считала что Антуан из Луизианы а не из Канады как он говорит, потому что канадцы так не молчат.

— Канадцы очень вежливые, — говорила она. — А он молчит как будто ему задолжали и он ждёт пока вернут. Это не канадское молчание. Это южное.

Антуан на это не реагировал. Но однажды, когда Мэй отвлеклась на разговор с Дерриком, тихо сказал Соколову:

— Она права. Батон-Руж.

И больше не сказал ничего.

В пятницу около полудня Соколов стоял в очереди в Dollar Tree.

Он составлял список — рис, арахисовая паста, крекеры, может батончик если хватит — и одновременно думал про Пита, про строительный техникум, про Огайо, про то как вернуться к этому разговору без нажима, — и вдруг его рука потянулась к полке и взяла банку тушёной фасоли.

Которую он никогда не брал.

Которую не любил.

Которую не планировал брать.

Он посмотрел на банку в своей руке с тем чувством с каким смотришь на собственную руку когда она делает что-то без твоего участия.

Поставил обратно.

Рука взяла снова. Медленно, уверенно, с той привычной точностью с какой берут вещь которую брали много раз.

Ry любит фасоль, — пришло откуда-то снизу, не как мысль, как знание которое всегда было и он просто не замечал. Как не замечаешь запах собственного дома.

Мужчина в очереди сзади переступил с ноги на ногу. Соколов убрал руку от полки и положил банку в корзину и пошёл к кассе, и всю дорогу до кассы чувствовал как что-то внутри слегка изменило угол — не сдвинулось, именно изменило угол, как меняет угол компас когда приближаешься к железу.

В туннеле в пятницу днём было оживлённо — по меркам туннеля.

Деррик чинил спиртовку Антуана — снова, другая деталь на этот раз — и параллельно рассказывал про то как в девяносто третьем в Детройте можно было купить подержанный Ford за восемьсот долларов и он был живой и ездил, а сейчас за восемьсот долларов не купишь даже колесо от Ford, и куда это всё идёт, кто-нибудь ему объяснит куда это всё идёт.

— В карманы, — сказала Мэй не отрываясь от перебора вещей в сумке. — Всегда в карманы. Это не новость, Деррик, это история человечества.

— История человечества, — повторил Деррик, — это звучит как то что говорят когда хотят сказать что ничего не изменить.

— Потому что ничего не изменить.

— Мэй, вы циник.

— Мне шестьдесят четыре года, я живу в трубе под казино, — сказала Мэй, — я реалист.

Пит сидел у стены и слушал этот разговор с видом человека который слышал его много раз и которому от этого не менее интересно. Он ел крекер — медленно, по маленькому кусочку, так едят когда растягивают удовольствие или когда привыкли что еды мало и надо медленно.

— Пит, — сказал Соколов, — ты звонил сестре?

— Нет.

— Почему.

— Не нашёл момента.

— Момента чего.

Пит посмотрел на него — с лёгким раздражением, не злобным, скорее усталым.

— Момента когда я буду готов объяснять всё с начала. Это долгий разговор. Два года — это долгий разговор.

— Не надо объяснять всё с начала, — сказал Деррик, не отрываясь от спиртовки. — Надо просто позвонить.

— Легко говорить.

— Легко, — согласился Деррик. — Потому что я говорю, а не делаю. Когда буду делать — будет трудно. Но говорить — легко.

Пит хмыкнул. Взял ещё кусочек крекера.

— У неё двое детей, — сказал он после паузы. — Племянники. Я их ни разу не видел. Старшему уже семь наверное.

— Значит он тебя не помнит, — сказала Мэй. — Это хорошо. Начнёте с нуля.

— Это хорошо?

— Дети без памяти о тебе — это возможность. С взрослыми сложнее, они помнят кем ты был и ждут того же человека. Дети знакомятся заново каждый раз. — Мэй нашла в сумке что-то маленькое, осмотрела, убрала обратно. — Мои внуки меня не знают. Я думаю об этом иногда. Что они не знают что у них есть бабушка которая умеет печь яблочный пирог.

Никто не ответил.

— Я очень хорошо пеку яблочный пирог, — добавила Мэй, как будто это важная техническая деталь которую необходимо зафиксировать.

— Верю, — сказал Деррик.

— Правильно делаешь.

После обеда — обед был крекеры и арахисовая паста и фасоль которую Соколов сварил на спиртовке и которую все ели без особых вопросов, Деррик только поднял бровь но ничего не сказал — разговор переместился к теме которая в туннеле никогда не заканчивалась: куда идти если надо куда-то идти.

Это был постоянный фоновый разговор, как шум вентиляции — присутствовал всегда, иногда выходил на первый план, иногда уходил. Шелтеры — какие берут без документов, какие с документами но не берут с животными, какие берут с животными но закрываются в десять вечера и в шесть утра выгоняют, и что делать с шести до десяти когда на улице ещё холодно. Столовые — где кормят без записи, где нужна карточка, где карточку дают на месте если объяснить. Библиотеки — какие охранники добрые, в какой самые удобные розетки, где есть душ для бездомных в радиусе двух миль.

Эта информация была валютой. Её обменивали, уточняли, оспаривали.

— На Owens теперь требуют ID, — говорил кто-то из западного рукава кто пришёл к ним один раз по какому-то делу и задержался. — Раньше не требовали.

— Требовали, — говорил Деррик. — Просто Карлос умел разговаривать с охраной.

— Карлос умел всё, — говорил человек из западного рукава. — Где Карлос сейчас?

— В Финиксе, говорят.

— Ему там лучше?

— Не знаю. Я не был в Финиксе.

— Я был, — говорила Мэй. — Жарче. В остальном то же самое.

— То же самое это везде, — говорил человек из западного рукава и уходил обратно в западный рукав с той усталой точностью с какой говорят правду которую уже не больно говорить.

Соколов слушал эти разговоры и думал про то что это была работа. Настоящая, серьёзная, требующая знаний и опыта и постоянного обновления информации работа — ориентироваться в системе которая не была построена чтобы в ней было легко ориентироваться. И что люди которые это умеют — умеют это лучше любого социального работника с папкой и QR-кодом.

К вечеру разговор стал другим — тише, с большими паузами, с теми историями которые рассказывают не для развлечения а потому что надо куда-то положить.

Деррик рассказал про завод в Детройте — не про угнанную машину, другое. Про то как в две тысячи девятом GM объявил о банкротстве и его смена стояла у ворот завода и слушала как директор читает уведомление, и никто не плакал и никто не кричал, просто стояли и слушали, и потом разошлись по домам, и это было страшнее чем если бы кричали.

— Я пришёл домой, — говорил Деррик, — и жена спросила как прошёл день. Я сказал: нормально. Я не мог сказать ей в тот вечер. Сказал на следующий день. Она расплакалась. А я в тот вечер сидел на кухне и пил кофе и смотрел в окно и думал: ну и ладно. Найдём что-нибудь. И нашли. Плохое, но нашли. Людей так устроены — они находят. Пока не перестают находить.

— А когда перестают? — спросил Пит.

— По-разному, — сказал Деррик. — У кого болезнь. У кого развод. У кого просто — накапливается. Как в трубе накапливается — по капле, по капле, потом вдруг всё сразу.

Антуан снял наушники. Посмотрел на Деррика — внимательно, с тем выражением которое бывает когда человек узнаёт что-то в чужой истории.

— У меня был ресторан, — сказал он. — В Батон-Руж. Небольшой. Каджунская кухня. — Пауза. — Ураган в двадцать первом. Страховка выплатила треть. Оставшееся — банк.

Все молчали.

— Хороший был ресторан? — спросила Мэй.

— Лучший в квартале, — сказал Антуан без улыбки, как констатацию факта. — Моя мать научила. Она из Новой Орлеан. Там умеют готовить.

— Значит вы умеете готовить, — сказала Мэй.

— Умею.

— Тогда почему мы едим эту фасоль, — сказала Мэй и посмотрела в сторону Соколова с таким выражением с каким смотрят на человека ответственного за кулинарные решения.

— Фасоль нормальная, — сказал Соколов.

— Фасоль из банки, — сказала Мэй. — Антуан, в следующий раз когда Люсия принесёт свои контейнеры — скажите ей что нужно. Она хорошая женщина, она принесёт продукты если попросить.

— Не буду просить, — сказал Антуан.

— Почему.

— Потому что ресторан был мой и я готовил для других. Просить чтобы готовили для меня — не умею.

Мэй посмотрела на него долго.

— Научитесь, — сказала она. — Это не стыдно. Это просто непривычно. Разница важная.

Антуан надел наушники обратно. Но Соколов заметил — угол его плеч чуть изменился. Не расслабился — именно изменился, как меняется что-то когда слова попали куда надо.

Деррик ушёл за водой около семи.

Пит читал — у него была книга, детектив без обложки, страницы разбухли от сырости, он держал её осторожно как будто она могла рассыпаться.

Мэй разбирала сумку — методично, как каждый вечер, это был её ритуал укладывания на ночь, перекладывание вещей с места на место без видимой логики, но Соколов уже знал что логика была: она знала где что лежит в темноте на ощупь, это был её способ контролировать своё пространство.

Антуан дремал.

Соколов варил фасоль на спиртовке — вторая банка, он купил две — и думал про руку которая взяла её без спроса. Про то что Ry становится ближе. Про то что «ближе» могло означать разное и он не знал какое именно.

Он не давал согласия, — подумал он снова, и мысль была такой же неприятной как в первый раз когда пришла — тихая, точная, без выхода.

Деррик вернулся. Сел рядом с термосом. Посмотрел на кастрюльку.

— Снова фасоль.

— Купил две банки.

— Ты не ешь фасоль.

— Съем.

— Ry, — сказал Деррик, и в его голосе было то особое интонирование которое появлялось когда он собирался сказать что-то важное, — ты не ешь фасоль. Никогда. Три месяца я тебя знаю. Ты ешь рис, крекеры, овсянку. Фасоль ты один раз попробовал и сказал что она на вкус как грязь.

Соколов посмотрел на него.

— Когда сказал?

— В декабре. Люсия принесла суп с фасолью.

— Я не помню.

— Я помню.

Они смотрели друг на друга. Деррик — с тем прищуром который появлялся когда он что-то замечал и решал говорить или нет. На этот раз он явно решил.

— Eating feijoada, — сказал Деррик медленно, — ты это сказал в магазине. Я слышал.

— Я сказал «ем фасоль».

— Нет. — Деррик покачал головой. — Ты сказал «eating feijoada» с интонацией которой у тебя никогда не было. С такой... — он поискал слово, — ленивой. Индиана.

Соколов молчал.

— Ry вырос в Индиане, — сказал Деррик тихо. — Я знаю этот акцент. Моя невестка оттуда.

Пит опустил книгу. Мэй перестала перебирать сумку. Антуан открыл глаза — не просыпаясь, именно открыл глаза, как открывают когда слышишь во сне что-то важное и выплываешь на поверхность.

— Ry, — сказал Деррик — осторожно, как называют имя когда не уверены кто откликнется.

Соколов поднял голову.

— Соколов, — сказал он. Впервые вслух. Своё настоящее имя, в этом туннеле, этим людям. — Алексей Соколов. Петербург.

Деррик смотрел на него. Долго, ровно, с тем выражением с каким смотрят когда что-то большое и странное наконец встало на своё место.

— Давно? — спросил он наконец.

— С февраля.

— А Ry.

— Здесь. Глубоко. Но здесь. — Пауза. — И становится ближе.

Мэй сказала:

— Господи.

Пит сказал:

— Что.

Антуан ничего не сказал, но сел прямее.

Деррик налил кофе — в четыре стакана, даже Антуану, — и сказал: рассказывай.

Соколов рассказал. Не всё — «всё» было слишком большим для одного вечера в туннеле, — но достаточно: корпоратив, февраль двадцать третьего, перекрёсток у Петропавловки, зелёный свет, звук, темнота. Потолок туннеля. Чужое лицо в разбитом стекле.

Деррик слушал без вопросов. Пит слушал с таким видом с каким слушают когда история невозможная но рассказывают её так что не верить тоже невозможно. Мэй слушала с тем выражением которое у неё было когда она слышала что-то что укладывалось в её картину мира не сразу, требовало перестановки мебели внутри.

Антуан слушал с закрытыми глазами. Когда Соколов замолчал, Антуан открыл глаза и сказал — первый раз столько слов подряд за всё время что Соколов его знал:

— В Батон-Руж есть история. Старая, вудуистская. Про человека который умер но не ушёл. Остался в чужом теле пока не сделал что должен был сделать. — Пауза. — Что ты должен был сделать?

Соколов думал.

— Не знаю ещё, — сказал он наконец.

Антуан кивнул, как будто это был правильный ответ.

Деррик посмотрел в темноту туннеля. Долго. Потом:

— А Ry. Если он вернётся. Ты.

Соколов не ответил. Деррик понял по тому как Соколов не ответил.

— Ry хороший человек, — сказал Деррик наконец, и в его голосе не было ни обвинения ни утешения — просто факт, просто правда которую он держал всё это время и теперь положил на стол между ними.

— Знаю.

— И ты тоже, — сказал Деррик. — Это плохо что так вышло. Для вас обоих.

Мэй вдруг сказала:

— У него была жена в этом Петербурге?

— Да.

— И сын.

— Да. Данила. Тринадцать лет.

Мэй смотрела на него — долго, с тем выражением с каким смотрят когда слова уже подобраны но надо убедиться что их не много и не мало.

— Ты хороший отец? — спросила она.

Соколов открыл рот. Закрыл.

— Нет, — сказал он наконец. — Был не очень хороший отец.

— Понятно, — сказала Мэй и кивнула, как будто это всё объясняло про всё. — Значит есть зачем остаться.

Она убрала сумку, легла на свой матрас, повернулась к стене.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Все.

Деррик ушёл последним. У входа в нишу остановился, не оборачиваясь:

— Спи. Завтра расскажешь мне про этого сына. Данилу.

Соколов смотрел ему вслед.

Данила, — сказало что-то внутри, тихо, на глубине — и это был не его голос и не его интонация, это была интонация человека из Индианы который никогда не слышал этого имени но почему-то повторил его точно, как повторяют слово на чужом языке когда оно что-то значит хотя не знаешь что именно.

Рука потянулась к тетради.

На этот раз Соколов не стал проверять — чья.

Он открыл её. Нашёл карандаш. Написал по-русски, под предыдущими строчками, быстро, пока мысль не ушла:

Мэй спрашивает правильные вопросы. Деррик принимает невозможное без лишних слов. Антуан знает вудуистские истории про людей которые не ушли. Пит думает про сестру. Это не команда. Это люди. Разница важная — Мэй права.

Закрыл тетрадь.

Лёг.

Снаружи над решёткой шёл Лас-Вегас — машины, неон, туристы с коктейлями в пластиковых стаканах в форме Эйфелевой башни, фонтаны, флаги. Весь этот город который существовал без последствий, который был построен на идее что можно приехать и уехать и ничего не останется.

В двух метрах под ним — туннель.

В туннеле — люди у которых осталось всё.

Деррик с рисунком GRANDPA в кармане рубашки.

Мэй с фотографией двух детей в сумке которую перебирает каждый вечер.

Антуан который знает вудуистские истории и умеет готовить каджунскую кухню и молчит по-луизиански.

Пит который думает про Дженнифер в Кливленде и про племянника которому уже семь.

И Ry — где-то глубоко, тихо, у дна, — который взял фасоль без спроса и однажды, может скоро, захочет взять больше.

Данила, — повторило что-то на глубине.

Соколов закрыл глаза.

Слышу, — ответил он — себе, Ry, темноте, всему сразу.

конец второй арки

→ Арка третья: двадцать один день. Эван Прайс. И Ry — всё ближе.

Города знают правду о себе. Они прячут её под землёй.

Лас-Вегас в апреле пахнет озоном и горячим асфальтом и ещё чем-то сладким, химическим, что выдувают кондиционеры казино на улицу круглые сутки — смесь дешёвых духов, игорного воздуха, рециркулированного счастья. На Strip в одиннадцать утра солнце уже режет без предупреждения: белое, пустынное, то солнце которое не греет а давит, плющит тени до узких полосок под ногами. Туристы щурятся и тянутся к телефонам — Bellagio в кадре, Paris в кадре, пальма в кадре, мусорный бак нечаянно в кадре, удалить, снять заново. Фонтаны работают. Флаги на Caesars Palace хлопают в горячем воздухе с достоинством людей которые знают что их снимают.

Под этим всем — бетон.

Два метра вниз от асфальта, под трубами и кабелями и корнями мёртвых газонных пальм — начинается другой город. Он не называется. У него нет вывески. Он строился в девяностых для воды — для ливневых потоков которые раз в несколько лет сходят с гор Спринг-Вэлли и несутся через долину, — и вода им пользуется по назначению несколько дней в году. Остальное время он пустой.

Был пустой.

Теперь — нет.

* * *

Решётка в бордюре на пересечении Тропикана и Кенсингтон-роуд выглядит как решётка в бордюре. Серый металл, прутья в ладонь толщиной, просветы между ними достаточные чтобы туда проходил дождь и мусор и тонкий полоска уличного света. Если смотреть сквозь неё — темнота. Если смотреть внимательнее — темнота в которой что-то есть.

Запах идёт раньше чем глаза привыкают.

Он идёт снизу, через решётку, тёплый несмотря на то что там внизу должно быть прохладно, — составной запах из нескольких слоёв которые человек с улицы разбирает не сразу: сначала сырость, потом аммиак, потом что-то сладковатое и тяжёлое что нос отказывается классифицировать, и только потом, если не уйти, — человеческое. Запах людей которые живут без вентиляции и проточной воды и смены белья. Не грязи — именно людей, концентрированный, плотный, живой.

Внизу кто-то кашляет.

Долго, в несколько приступов, с тем влажным глубоким звуком который бывает когда человек кашляет так давно что уже не замечает что кашляет.

Потом тишина.

Потом — капель.

* * *

Туннель идёт на запад от решётки метров на триста, потом поворачивает и разветвляется — главный рукав продолжается к Фламинго-роуд, боковые уходят под парковки казино и под торговый центр и под что-то что когда-то было гостиницей а теперь перестраивается и огорожено зелёным забором. В главном рукаве три метра ширины и примерно столько же высоты — можно идти не пригибаясь если ты не выше метра девяносто и если не смотреть на потолок где в нескольких местах бетон пошёл трещинами и из трещин тянутся ржавые прутья арматуры как пальцы.

В первые двадцать метров от входа темно и пусто — здесь не живут, здесь слишком близко к решётке и слишком виден снаружи тот кто войдёт. Потом начинаются следы: смятая бутылка из-под воды, целлофан, ком газет разбухших от влаги до состояния папье-маше. Потом первая ниша слева — в ней кто-то был, давно: остался след от матраса на бетоне, тёмный прямоугольник, и смятая алюминиевая кружка с выгоревшим логотипом какого-то фестиваля.

Дальше живут.

Это видно по тому как пространство меняется — не внешне, внешне всё тот же серый бетон и трубы, — а по тому что в нём есть порядок. Чей-то порядок, чужой и понятный одновременно: здесь поставлена плоская картонная коробка как стол, на ней пластиковый стакан с зубной щёткой и маленькое зеркало прислонено к трубе; здесь на гвоздике вбитом в трещину висит куртка, аккуратно, не брошена — повешена; здесь у стены стоят три пары обуви в ряд, разного размера, носками вперёд.

Три пары обуви.

Три человека.

Или — были три человека.

* * *

Он лежал у левой стены метрах в сорока от поворота.

Не тот кто кашлял — тот кашлял дальше, его было слышно но не видно. Этот лежал тихо, очень тихо, на боку, лицом к стене, одна рука под головой как подушка другая вдоль тела. Молодой — лет двадцать пять, может меньше, джинсы и серая толстовка с чужого плеча, капюшон надвинут. Кожа на открытой части шеи белее чем должна быть даже в темноте.

Рядом с его вытянутой рукой на бетоне — шприц. И ещё один. И маленький целлофановый пакет, пустой, скрученный.

Он не двигался.

Грудная клетка — не поднималась.

Две минуты.

Пять.

Не поднималась.

* * *

Деррик нашёл его около шести утра когда шёл к выходу за водой.

Он не закричал и не побежал — он встал у стены напротив и долго смотрел, проверяя, и потом опустился на колени и приложил пальцы к шее мальчика и подержал тридцать секунд и встал и пошёл обратно. Не бегом. Ровным шагом человека которому уже ничем не помочь бегом.

Соколов проснулся от того что Деррик встал над ним и молчал.

Молчание было конкретным. Не вопросительным — сообщающим.

— Кто, — спросил Соколов, не «что случилось», сразу «кто».

— Новый. Пришёл три дня назад. Мы не знали как его зовут.

Соколов сел. Потёр лицо руками — чужими руками, руками которые каждое утро напоминали ему что он здесь не случайно и не навсегда. Встал.

— Покажи.

Они прошли молча. Мэй не спала — сидела у своей стены и смотрела на них когда они проходили мимо, и ничего не спросила, потому что уже всё поняла, или потому что уже видела такое и знала что вопросы сейчас лишние.

Соколов стоял над мальчиком в серой толстовке и смотрел на него, и в голове не было никакой рабочей мысли, никакого анализа, никакой таблицы — просто молодой мёртвый человек на бетоне и два шприца рядом и утро за решётками над головой, и там наверху уже гудел город, уже ехали машины по Тропикана, уже где-то запускали фонтаны.

— Надо звонить, — сказал Соколов.

— Знаю.

— Придут. Посмотрят. Может будет sweep.

— Знаю, — сказал Деррик. — Звони.

* * *

Полиция приехала через двадцать минут. Двое в форме, молодые, с таким выражением которое Соколов за два месяца здесь выучил — не жестоким, не равнодушным, точнее: профессионально нейтральным, выражением людей которые видят это не первый и не десятый раз и которые научились работать с этим не потому что им не больно, а потому что иначе нельзя работать.

Они огородили место. Записали. Один разговаривал по рации. Второй — высокий, с рыжеватой щетиной — подошёл к Деррику:

— Вы нашли?

— Я.

— Имя знаете?

— Нет. Пришёл три дня назад.

— Что-нибудь при нём видели?

— Шприцы. Пакет.

Полицейский записал. Посмотрел на Соколова — внимательно, не подозрительно, оценивающе, как смотрят на человека которого нужно сразу понять в общих чертах.

— Вы здесь живёте?

— Да, — сказал Соколов.

— Давно?

— Два месяца.

— Видели его раньше сегодняшней ночи?

— Видел. Три дня. Он не разговаривал.

Полицейский кивнул. Записал. Отошёл.

Соколов смотрел как они работают — методично, без спешки, с тем деловым уважением к процедуре которое бывает когда процедура и есть единственное что остаётся сделать для человека у которого уже нет имени в их базе данных. Мальчика в серой толстовке накрыли. Появилась ещё одна машина. Потом фургон.

Это заняло час.

Когда они уехали туннель был как обычно. Те же трубы, та же капель, тот же серый бетон. Только у левой стены осталось пятно — тёмный прямоугольник как от матраса, только другой формы — и Мэй через некоторое время пришла туда тихо и поставила рядом маленький стеклянный шар с нарисованной снежинкой, свою ёлочную игрушку, и постояла минуту и ушла.

Соколов смотрел на это и не говорил ничего.

* * *

К десяти утра жизнь туннеля вернулась в свой ритм — не потому что люди забыли, а потому что они умели жить рядом с тем что нельзя изменить, это был отдельный навык выживания, более трудный чем сбор банок и более важный. Деррик заваривал кофе. Антуан сидел в своей нише с наушниками. Пит чистил зубы над пластиковым тазом.

Соколов сидел у входа снаружи и смотрел на Street. На солнце которое уже поднялось на рабочую высоту и жгло без извинений. На туристов которые шли мимо в двадцати метрах — с кофе в бумажных стаканах, с маленькими детьми в колясках с солнцезащитными экранами, с чемоданами на колёсах, с тем особым отпускным видом который бывает когда человек временно отпустил все свои проблемы в багажное отделение самолёта и ещё не забрал их обратно.

Никто из них не смотрел в его сторону.

Он был частью пейзажа. Человек у бетонного бордюра. Их здесь много, у бордюров. Не смотри и иди дальше.

Соколов думал про мальчика в серой толстовке. Про то что не знал его имени. Про то что три дня видел его — как тот сидел в нише, как ел что-то из пакета, как спал — и ни разу не подошёл, не спросил, не сделал того что сделал бы для Пита или для Деррика, потому что Пит и Деррик были уже его, встроены в его картину, а мальчик в серой толстовке пришёл три дня назад и был просто ещё одним человеком в туннеле которых много и которым не поможешь всем.

Которым не поможешь всем.

Мысль была честной и от честности своей была невыносима.

Деррик вышел следом. Сел рядом. Долго молчал.

— Его звали Коннор, — сказал он наконец. — Я спросил у парней из западного рукава. Они знали. Коннор Мёрфи. Из Юты. Двадцать два года.

Двадцать два.

Соколов смотрел на Strip.

— Здесь часто, — не спросил — сказал, потому что уже знал ответ.

— Достаточно, — сказал Деррик. — Не каждый день. Но достаточно.

Они сидели.

Машины ехали по Тропикана.

Фонтан у Bellagio поднял очередную струю в горячий воздух — было слышно даже отсюда, лёгкий шелест воды — и опустил обратно.

* * *

В половине двенадцатого у входа в туннель остановилась машина.

Не полиция — белый седан с логотипом мэрии на дверце, чистый, с работающим кондиционером, это было слышно по ровному гулу двигателя на холостом ходу. Из машины вышел мужчина лет сорока пяти в светлой рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках — одетый так как одеваются люди которые хотят выглядеть неформально но не хотят выглядеть неофициально. В руках — планшет. На лице — выражение человека который делает неприятное но необходимое.

Он осмотрел бордюр, решётку, запись в планшете, снова бордюр.

Потом поднял голову и увидел Соколова.

— Доброе утро, — сказал он, без вопроса, как говорят когда вежливость обязательна но времени на неё нет.

— Утро, — сказал Соколов.

— Эван Прайс. Департамент городского развития. — Он произнёс это так же как полицейский произносил своё звание — информационно, без гордости. — Вы здесь живёте?

— Да.

— Давно?

— Два месяца.

Прайс что-то отметил в планшете. Посмотрел на решётку.

— Сегодня утром здесь был инцидент.

— Знаю. Я вызвал полицию.

Прайс поднял глаза — быстро, с тем лёгким перенастройкой во взгляде которая бывает когда человек напротив оказывается не тем кого ожидали.

— Вы вызвали.

— Я.

Пауза. Прайс смотрел на него — на куртку, на руки, на лицо — и Соколов смотрел на Прайса и думал что этот человек пришёл не потому что мальчик в серой толстовке, пришёл не сегодня первый раз, пришёл потому что что-то уже решено и решётка в бордюре и туннель за ней и все кто в нём живут — это часть какого-то другого решения, более крупного, принятого в кабинете с кондиционером.

— Я могу поговорить с остальными жильцами? — спросил Прайс.

— Это не моё решение, — сказал Соколов. — Они взрослые люди.

Прайс кивнул. Записал. Убрал планшет под мышку.

— Нам нужно будет вернуться, — сказал он. — В течение недели. Официальное уведомление.

— О чём.

Прайс посмотрел на него — не жёстко, почти сочувственно, так смотрят когда приходится сказать то что не хочется говорить но приходится.

— О том что данная инфраструктура будет закрыта для проживания. Полностью. Со следующего месяца.

Он вернулся к машине.

Сел. Уехал.

Соколов смотрел на белый седан пока тот не скрылся за поворотом на Фламинго. Потом опустил голову и посмотрел на решётку в бордюре. На тёмный прямоугольник внизу.

Деррик стоял за его спиной — вышел тихо, слышал всё.

— Со следующего месяца, — сказал Деррик.

— Да.

— Значит три недели.

— Примерно.

Деррик помолчал. Потом:

— Соколов.

Первый раз. Вслух. Этим именем.

— Что.

— Что делаем.

Соколов смотрел на Strip. На фонтаны. На белые здания казино которые стояли как всегда — огромные, равнодушные, безупречные, ни на сантиметр не изменившиеся за два месяца. За решёткой в бордюре, в двух метрах под асфальтом, лежал стеклянный шар с нарисованной снежинкой и вокруг него на бетоне было пятно от человека которого звали Коннор Мёрфи, двадцать два года, из Юты.

Три недели.

Деррик, Мэй, Пит, Антуан, Тайлер — и все остальные которых он не знал по именам но которые жили в западном рукаве и дальше, люди которые когда-то откуда-то приехали и которым некуда ехать.

Три недели.

Он поднялся с бордюра.

— Пока — ничего, — сказал Соколов. — Сначала нужно понять с кем мы разговариваем.

* * *

конец главы семнадцатой

Арка третья. Три недели. Эван Прайс. И Ry — всё ближе.

Система не злая. Она просто не видит тебя.

Официальное уведомление пришло на следующий день.

Не на бумаге — бумагу некуда было отправить, у людей в туннеле нет почтового адреса, это одна из многих вещей которые снаружи кажутся очевидными а изнутри смешными, — а лично, с тем же белым седаном и тем же Эваном Прайсом в светлой рубашке, только на этот раз с ним была женщина лет тридцати пяти с папкой и с таким лицом которое бывает у людей которые работают в социальных службах и искренне хотят помочь и так же искренне знают что помочь в данном конкретном случае не смогут.

Они стояли у входа в туннель в девять утра, и Прайс попросил Соколова позвать остальных, и Соколов позвал — не потому что считал себя представителем кого бы то ни было, а потому что кто-то должен был это сделать, и он был снаружи, и остальные были внутри, это была вся логика.

Вышли Деррик, Мэй, Пит. Антуан не вышел — Соколов слышал как он отошёл в глубину туннеля, дальше, туда где не видно с улицы. Из западного рукава никто не появился.

Прайс говорил ровно и без лишних слов: дренажная система на участке Тропикана — Кенсингтон будет переходить под контроль городской службы инфраструктуры в рамках программы модернизации ливневых коллекторов, проживание в технических объектах городской собственности является нарушением муниципального кодекса, у жильцов есть двадцать один день чтобы освободить помещение, социальный работник — и он кивнул на женщину с папкой — готова помочь с оформлением направлений в городские шелтеры.

Женщину звали Бриттани. Она раздала листки — белые, с логотипом города, с адресами, с номерами телефонов. На каждом листке был QR-код. У Пита не было телефона способного читать QR-коды. У Мэй телефона не было вообще.

— Шелтер на Owens работает по записи, — сказала Бриттани, — мест сейчас немного, но мы можем поставить вас в очередь.

— Сколько ждать? — спросил Деррик.

— В среднем — от двух до шести недель.

Деррик посмотрел на неё. Потом на листок. Потом снова на неё — без злобы, без сарказма, просто с той тяжёлой точностью человека который умеет считать.

— У нас двадцать один день, — сказал он.

— Да, — сказала Бриттани. — Я понимаю. — Пауза. — Это несовершенная система.

— Это не система, — сказал Деррик тихо. — Это уведомление о том что нас нет.

Бриттани не ответила. Потому что ответить было нечего.

Прайс уехал в четверть десятого. Бриттани задержалась — попросила Соколова поговорить отдельно, отошли на несколько метров от остальных. Она говорила вполголоса, с тем профессиональным сочувствием которое Соколов уже умел отличать от настоящего, — хотя, подумал он, может это и было настоящим, просто изношенным, как изнашивается всё настоящее когда его используют каждый день.

— Вы явно не типичный случай, — сказала она, глядя на него с той же быстрой оценкой что и вчера у Прайса. — У вас нет документов?

— Есть телефон и некоторые документы на имя Райана Кэллахана.

— Это вы?

Соколов подождал секунду.

— Это моё имя здесь, — сказал он.

Бриттани смотрела на него. Что-то в его ответе её остановило — не ложь и не правда, что-то между, — но она не стала тянуть этот разговор туда где он мог завести их обоих далеко.

— Программа SSVF для ветеранов, насколько я понимаю, вам не подходит. Есть программа экстренного жилья для хронически бездомных — Critical Time Intervention. Для неё нужна регистрация в системе HMIS. Вы зарегистрированы?

— Нет.

— Это первый шаг. Без этого ничего не движется. — Она достала из папки ещё один листок. — Вот адрес регистрационного пункта. Они работают по вторникам и четвергам, с восьми до двенадцати. Сегодня среда.

— Значит завтра.

— Да. Приходите с утра, там бывает очередь.

Она убрала папку. Надела солнечные очки — не потому что солнце было в глаза, просто привычка, автоматическое движение человека который заканчивает разговор и уходит в другой день с другими людьми с другими папками.

— Мне жаль, — сказала она. — Про вчера. Про молодого человека.

— Коннор Мёрфи, — сказал Соколов. — Двадцать два года. Из Юты.

Бриттани остановилась.

— Вы знали его имя.

— Деррик узнал. У людей из западного рукава.

Она смотрела на него ещё секунду — с тем выражением с каким смотрят когда хотят что-то сказать и решают не говорить, — потом кивнула и пошла к машине.

Соколов смотрел ей вслед и думал что она хотела сказать что-то про Коннора Мёрфи. Что-то что знала из своей работы. Что это не первый и не последний. Что таких Конноров в месяц — цифра которую он не хотел знать.

Он знал.

Он читал статистику в библиотеке ещё в первые дни. Невада, Кларк-Каунти, передозировки. Цифры были там, в браузере библиотеки, на официальном сайте департамента здравоохранения, аккуратно разбитые по годам и по веществам. Фентанил, ксилазин, то что теперь называли «транк» — лошадиный транквилизатор который добавляли потому что он продлевал эффект и стоил дешевле, и который делал раны которые не заживали, открытые язвы на руках и ногах, характерные, по которым можно было узнать не спрашивая.

У Коннора Мёрфи не было язв — Соколов успел заметить когда стоял рядом. Значит недавно. Значит ещё не хронически. Значит что-то привело его в туннель три дня назад — что-то острое, конкретное, что-то что случается за короткое время и после которого человек в двадцать два года приходит в бетонный ливневой коллектор под Тропикана Авеню и больше не выходит.

Что-то привело, — подумал Соколов, и понял что думает об этом как про кейс, как про блокирующий фактор в таблице, и остановил эту мысль.

Коннор Мёрфи был не кейс.

Коннор Мёрфи был человек которому было двадцать два года и у которого где-то в Юте была мать которая ещё не знает.

В туннеле после ухода Бриттани стояла та особая тишина которая бывает когда плохие новости уже сказаны и все уже всё поняли, но ещё не начали говорить о том что делать — переходное состояние, несколько минут между «узнали» и «решаем».

Мэй сидела у своей стены и держала листок с QR-кодом и адресами шелтеров и смотрела на него с выражением человека которому дали карту местности на языке которого он не знает. Руки у неё слегка дрожали — не сильно, чуть, Соколов заметил и не стал делать вид что не заметил.

— Мэй, — сказал он, — сколько вам лет?

Она подняла голову. Посмотрела на него с осторожностью.

— Шестьдесят четыре.

— Есть пенсионное свидетельство? SSI, Medicare — оформлено?

— Было. Давно. — Пауза. — Я потеряла карточку. Когда переезжала. Это долго объяснять.

— Это восстанавливается, — сказал Соколов. — Через Social Security Administration. Там нужен только документ удостоверяющий личность и форма SS-5. Два визита максимум.

Мэй смотрела на него.

— Ry мне это уже говорил, — сказала она тихо. — Три месяца назад. Когда ещё разговаривал нормально.

Соколов замолчал.

— Он пытался мне помочь, — сказала Мэй. — Потом перестал. Ушёл куда-то внутрь. — Она посмотрела на листок в руках. — Ты другой. Но я рада что ты здесь. Даже если не понимаю как это работает.

Она сложила листок аккуратно, по линиям, и убрала в сумку. Рядом с зубной щёткой, рядом с маленькой фотографией которую Соколов однажды видел мельком — двое детей, снято давно, выцветшее.

Он не спросил про детей.

Некоторые вещи человек скажет сам, когда будет готов. Или не скажет. Это тоже его право.

Пит сидел в своей нише и смотрел на листок иначе — не растерянно, а с тем выражением которое Соколов за последние дни начал узнавать: когда человек уже знает что нужно сделать но ещё не дал себе разрешения это сделать.

— Пит.

— М.

— Ты думаешь про Огайо.

Не вопрос. Пит посмотрел на него — быстро, с лёгким удивлением.

— Откуда.

— Потому что ты так смотришь на листок. Как будто адрес шелтера это не адрес шелтера.

Пит помолчал. Потом:

— Там сестра. В Кливленде. — Пауза. — Мы не разговаривали два года.

— Она знает где ты?

— Нет.

Соколов сел рядом. Не напротив, не стоя — рядом, на одном уровне.

— Два года — это долго, — сказал он. — Что случилось?

— Ничего конкретного, — сказал Пит медленно, с теми паузами которые бывают когда ищешь честный ответ а не удобный. — Просто я перестал отвечать на звонки. Сначала потому что стыдно было. Потом потому что уже так много пропустил что не знал как начать. Потом просто — привык что не звоню.

— Как её зовут.

— Дженнифер.

— Позвони Дженнифер, — сказал Соколов. Без плана, без таблицы, без «блокирующего фактора». Просто сказал.

Пит долго молчал.

— Она будет плакать, — сказал он наконец.

— Наверное.

— Я не умею когда плачут.

— Никто не умеет, — сказал Соколов. — Просто держи трубку и не вешай.

Пит смотрел на листок в руках. Потом убрал его в карман джинсов — не аккуратно как Мэй, просто сунул, скомкав чуть, как суют вещь когда не уверен что будешь использовать но выбросить не можешь.

Хуже всего было с западным рукавом.

Соколов пошёл туда после полудня — один, без Деррика, потому что Деррик был известен и уважаем и его присутствие изменило бы характер разговора, а Соколову нужно было понять что там, не показывать что он уже знает.

Западный рукав был другим.

Не физически — тот же бетон, те же трубы, тот же запах сырости поверх всего остального, — но по-другому заселён, по-другому организован, или точнее — не организован никак, в отличие от их участка где был молчаливый порядок Деррика и педантичность Мэй. Здесь было больше людей — он насчитал семь, может восемь, часть спала, часть сидела с тем остановившимся взглядом который он уже умел читать, — и меньше вещей, и вещи были другими: не полки с консервами и зубными щётками, а разбросанные пакеты, картон, тряпьё.

И запах был другим.

Поверх обычного туннельного запаха — сладковатый химический след, тот который он чувствовал в первое утро рядом с человеком в неестественной позе, и который теперь умел называть правильно.

Один из людей у стены — мужчина неопределённого возраста, лет тридцать пять или пятьдесят пять, с руками которые он держал перед собой как будто они болели, — поднял голову когда Соколов вошёл.

— Из восточного? — спросил он.

— Да.

— Про Коннора знаем.

— Листки принесли?

— Принесли. — Мужчина посмотрел на свои руки. — Шелтер на Owens не берёт со следами. — Он показал руки — коротко, только чтобы было видно: внутренние стороны предплечий, и там были те самые язвы, характерные, незаживающие, багровые по краям, — и убрал обратно.

Соколов смотрел на это.

— Есть программы при больницах, — сказал он. — UMC принимает без страховки по экстренным случаям. Раны это экстренный случай.

— Знаю, — сказал мужчина. — Я был там. Три месяца назад. Они лечат, выписывают, дальше сам.

— И ты вернулся.

— А куда. — Не вопрос. Констатация.

Соколов стоял в западном рукаве и думал про двадцать один день и про семь или восемь человек здесь и про Коннора Мёрфи который пришёл три дня назад откуда-то и лёг у левой стены и не встал, и про то что Эван Прайс приедет через три недели с белым седаном и официальным документом и что после этого все они разойдутся — кто в шелтер в очереди которая шесть недель, кто в другой туннель, кто никуда.

Мужчина смотрел на него.

— Ты из восточного, — сказал он снова. — Тот который помог Тайлеру с документами?

— Да.

— Слышал. — Пауза. — Здесь другое. Документы не помогут.

— Я знаю что здесь другое, — сказал Соколов. — Но двадцать один день у всех одинаковый.

Мужчина не ответил. Снова посмотрел на руки.

Соколов вышел обратно в главный рукав. Постоял у развилки. Туннель уходил в обе стороны — на восток к их нишам и к Деррику с термосом и к Мэй со сложенным листком, на запад к мужчине с руками которые держал как будто болели.

Двадцать один день.

Вечером Деррик позвонил дочери.

Соколов слышал разговор — не слова, интонацию: Деррик говорил тихо и ровно, с теми паузами когда слушают что говорят с той стороны, и один раз сказал «да, знаю, понимаю» с таким выражением в голосе с каким говорят когда понимают больше чем хотели бы понять.

Разговор длился двенадцать минут.

— Она хочет приехать снова, — сказал Деррик когда убрал телефон.

— И?

— Я сказал что сейчас не лучшее время.

— Деррик.

— Знаю. — Он не дал Соколову продолжить. — Я позвоню ей когда будет что сказать. Не новости, не адрес шелтера. Что-то конкретное. Когда будет.

— Ладно, — сказал Соколов.

Деррик посмотрел на него — с удивлением, таким же как несколько дней назад когда Соколов сказал «хорошо» про автобусную остановку.

— Ты учишься, — сказал Деррик.

— Медленно.

— Нормально. — Деррик налил в оба стакана. — Я тоже учился медленно. Жена говорила — ты доходишь до всего через пять лет после того как надо было. Я говорил — зато дохожу.

Они пили кофе.

Антуан напевал в темноте.

Где-то в глубине туннеля — в западном рукаве — кто-то кашлял. Долго. С тем влажным глубоким звуком который Соколов уже знал.

Он знал теперь много звуков которых не хотел знать.

В половине одиннадцатого вечера, когда туннель затих и большинство уже спали, Соколов достал тетрадь.

Открыл не на стихах Ry и не на своих строчках — на чистой странице. Взял карандаш.

Написал сверху: 21 день.

Под этим — имена. Деррик. Мэй. Пит. Антуан. Тайлер. И потом, с паузой, на отдельной строке: западный рукав. Восемь человек. Имена неизвестны.

Он смотрел на эту страницу. Без колонок. Без «ресурс» и «блокирующий фактор».

Просто имена.

Потом дописал внизу одно слово, вопросом: Прайс?

Прайс перезвонил сам. В одиннадцать вечера — неожиданно, Соколов почти не успел принять вызов.

— Господин Кэллахан. Прайс, департамент городского развития. Извините за поздний звонок.

— Ничего.

— Я звоню потому что... — Небольшая пауза, не подготовленная, живая. — Потому что вы назвали имя. Коннор Мёрфи. Мы нашли следующего kin. Мать в Проволе, Юта. Ей сообщат завтра утром.

Соколов молчал.

— Я подумал что вы захотите знать, — сказал Прайс.

— Спасибо.

Ещё одна пауза.

— Господин Кэллахан. У меня нет полномочий менять решение о закрытии. Это уровень выше меня. Но если у вас есть документы по конкретным жильцам — программы, заявки, незакрытые дела — я могу передать в профильный отдел. Официально. Это не остановит процесс, но может ускорить рассмотрение отдельных случаев.

— Сколько у меня времени.

— Три дня. Потом документы уходят в архив и достать их оттуда уже сложнее.

Соколов смотрел на страницу с именами в тетради.

— Я позвоню вам завтра, — сказал он.

— Хорошо. — Пауза. — Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он убрал телефон. Поставил рядом с именами в тетради: 3 дня. Прайс. Документы.

Потом ниже, мелко, по-русски, так чтобы никто кроме него не прочёл: он не злой человек. Это хуже — потому что добрые люди в несовершенных системах делают несовершенные вещи с чистой совестью.

Закрыл тетрадь.

Лёг.

Закрыл глаза.

И в тот момент когда граница между бодрствованием и сном стала размытой — рука под подушкой нашла тетрадь сама, без его участия, и держала её, тепло, крепко, привычным хватом, — тем хватом которым держат не чужую вещь.

Соколов не убрал руку.

Лежал и слушал как где-то в западном рукаве снова кашляли. И думал: три дня. И ещё восемнадцать после. И в конце этих двадцати одного — белый седан и официальное уведомление.

И ещё думал — уже на самом краю сна, почти не думал, скорее чувствовал: Ry. Ты здесь.

Пауза.

Из глубины — тихо, как сигнал с плохой связью, как голос из-под воды:

Здесь.

→ Три дня. Прайс ждёт документов. В западном рукаве кашляют. И Ry отвечает.

Шестьсот миль туннелей. Полторы тысячи человек.Каждый из них — жизнь.— Роб Бангарт, вице-президент по интеграции в сообщество, фонд Shine a Light

Они пришли как обычно в субботу утром.

Соколов услышал их раньше чем увидел — голоса с улицы, несколько негромких людей, потом звук шагов у решётки, потом чей-то голос произнёс в темноту туннеля: «Shine a Light, мы здесь, всё нормально» — спокойно, как говорят пароль которому научили с самого начала, как говорят в дом в котором бывали много раз.

Деррик не встал и не напрягся. Продолжал возиться с термосом.

— Волонтёры, — сказал он, не оборачиваясь. — Каждую субботу. Ты их уже видел?

— Нет.

— Увидишь. Хорошие люди.

Их было шестеро — четверо мужчин и две женщины, в обычной одежде, без формы и без бейджей, только у одного на рюкзаке была нашивка с логотипом: солнечный луч уходящий вверх, и под ним надпись Shine a Light Foundation. Шли цепочкой, фонарики в руках, держали свет направленным вниз — не в глаза, в пол, это тоже была часть этикета, Соколов понял это сразу.

Первым шёл мужчина лет сорока, темнокожий, крепкий, с таким лицом которое бывает у людей прошедших через что-то тяжёлое и вышедших с другой стороны с новым пониманием того что важно. Он увидел Деррика и кивнул — кивком людей которые знают друг друга не близко, но давно.

— Деррик. Как неделя?

— Жив-здоров, — сказал Деррик. — Бронсон, это Райн. Он у нас три месяца.

Бронсон посмотрел на Соколова — с той быстрой точностью человека который умеет читать людей в туннелях.

— Привет, Ry. — Снял рюкзак, расстегнул. — Носки нужны?

Носки были популярны. Это Соколов знал из разговоров — люди в туннеле говорили про носки с той серьёзностью с какой наверху говорят про акции и недвижимость. Сухие носки это не комфорт, это здоровье. Мокрые ноги в туннеле это грибок, это раны, это в конечном счёте госпиталь — а госпиталь это потеря дня, потеря маршрута, потеря того маленького порядка который люди здесь выстраивали по крупице.

Бронсон раздавал носки из рюкзака — белые, в упаковках по три пары, новые — и сэндвичи с арахисовым маслом и джемом, маленькие бутылки воды, гигиенические наборы в прозрачных пакетах: зубная щётка, мыло, влажные салфетки. Без условий и лишних разговоров про шелтеры или программы — давал и шёл дальше.

Мэй взяла носки с достоинством, сказала спасибо коротко, убрала в сумку. Пит взял сэндвич и смотрел на него с таким выражением с каким смотрят на что-то что получили незаслуженно — не плохим выражением, скорее растерянным.

Антуан взял гигиенический набор, открыл, посмотрел на зубную щётку и сразу начал чистить зубы.

— Сколько людей вот так ходит сюда от вас? — спросил Соколов у Бронсона.

— Сегодня шестеро. Обычно шесть-восемь в группе, несколько групп по разным рукавам. По субботам выходит шестьдесят-восемьдесят человек всего.

— Каждую субботу? Я вас почему-то не видел

— Четыре года подряд. — Бронсон достал ещё одну пачку носков. — Без праздников.

— Зачем?

Бронсон посмотрел на него — не с раздражением от вопроса, с интересом к тому кто спрашивает.

— Потому что никто не выходит отсюда пока не будет готов, — сказал он. — И мы решили, что наше дело приходить сюда. Чтобы когда момент настанет — люди знали что мы здесь и готовы помочь выйти обратно. В мир.

Соколов смотрел на него.

— Вы сами были здесь? — спросил он. — В туннеле.

Бронсон усмехнулся — коротко и без горечи, с тем юмором который бывает у людей которые могут себе позволить смеяться над тем через что прошли.

— Пять лет. Вышел после того как в больницу попал из-за нападения. В больнице нашли наши ребята. — Пауза. — Теперь хожу сам. Это лечение, если честно. Видеть людей, помогать, показывать что выход есть — это лечит лучше таблеток.

Волонтёры прошли дальше, в западный рукав — там были другие, с которыми было сложнее, Соколов понимал это по тому как Бронсон чуть изменил походку перед поворотом, стал мягче, медленнее, как ходят когда не хотят пугать.

Деррик налил себе кофе.

— Они сколько людей вытащили интересно? — спросил Соколов.

— Насколько я знаю за последние года полтора что-то примерно под 300 человек.

— Откуда знаешь?

— Бронсон рассказывал. — Деррик отпил. — Он статистику знает. Да и некоторых я знал лично.

Соколов думал про эти цифры. 300. Полторы тысячи еще в туннелях. Шестьсот миль под городом. Бездомность в Южной Неваде выросла на двадцать процентов за последний год — это он читал в браузере библиотеки, официальный отчёт, аккуратные столбики в таблице.

Он — один из них. Статистическая единица в отчёте мэрии.

Статистическая погрешность, — подумал он, и мысль была холодной и точной, такой которые он раньше принимал без особых эмоций, подписывая оптимизационные документы в Газпроме. Теперь он знал как выглядит погрешность изнутри.

* * *

Бронсон вернулся из западного рукава через сорок минут.

Один из его команды нёс в руках вещи — небольшую стопку, аккуратно сложенную — а за ними шёл человек которого Соколов раньше не видел: лет тридцати пяти, азиатской внешности, в очках с одним сломанным дужком примотанным изолентой, в руках — потёртый блокнот.

— Дэйв, — сказал Бронсон Деррику, — из западного бокового. Говорит что хочет поговорить про программы.

Деррик кивнул — с тем особым кивком человека который понимает что это значит. Поговорить про программы это не просто поговорить. Это первый шаг, маленький, осторожный — человек разрешил себе допустить что выход существует.

Дэйв сел на бетон у стены — не рядом с остальными, чуть в стороне, так сидят когда ещё не решили остаться — и открыл блокнот. Начал рисовать, быстро, не глядя на бумагу, как рисуют когда руки должны что-то делать пока голова думает. Соколов скосил взгляд — на странице появлялась фигура, угловатая, с большими глазами, аниме-персонаж, узнаваемый стиль.

— Ты рисуешь, — сказал Соколов.

— Восемь лет, — сказал Дэйв, не поднимая взгляда. — Пытался продавать на Стрипе. Туристам нравилось. Полиция выгнала — нет лицензии. Лицензия стоит деньги. Деньги надо заработать. Чтобы заработать — надо место. Место стоит деньги. — Он нарисовал ещё одну линию. — Круг.

— Ты сколько здесь?

— Три месяца.

— Мало. — Снова в блокнот. — Через год начнёшь думать что это нормально. Через три — что по-другому не бывает. Через восемь — он замолчал, закончил линию, — не помнишь как было по-другому.

Бронсон слышал это. Ничего не сказал. Просто сидел рядом, спокойно, как сидят рядом когда важно просто быть рядом. К середине дня Соколов понял кое-что про иерархию туннеля которую до этого чувствовал но не формулировал.

Это вышло из разговора с Бронсоном — не прямо, боком, через историю про одного человека из северного рукава который пришёл без приглашения и что с ним случилось после. Бронсон рассказывал без подробностей, просто факт: пришёл без приглашения, занял нишу, наутро его вещей не было и сам он ушёл.

— Здесь есть правило, — сказал Бронсон, — чтобы войти нужен кто-то кто за тебя поручится. Кто-то из живущих.

— Интересно за меня кто поручился? — спросил Соколов.

Деррик ухмыльнулся:

— Вообще-то я. — Ты пришёл в состоянии которое я видел раньше, — Не опасный. Просто потерянный. — ... — Потерянных пускают.

Соколов думал про то, что Деррик поручился за Райна, не зная ничего кроме того, что он потерянный, и что этого оказалось достаточно. Потерянность была понятным языком в месте где все были потерянными в разной степени, а теперь в этом теле находится точное и ровное сознание русского топ-менеджера.

Он снова задумался про то что полторы тысячи человек под этим городом жили по правилам, которые никто не записывал и, которые тем не менее работали, была иерархия и были территории и было знание кто где живёт которое поддерживалось, потому что люди здесь знали каждый дюйм своего пространства наизусть. Шестьсот миль туннелей. Каждый метр — чей-то.

* * *

В три часа дня в туннеле стало темнеть, постепенно, как темнеет когда набегают тучи, и Соколов не сразу понял что это тучи, решил что просто меняется угол дневного света через решётки, — но Деррик встал, посмотрел в сторону западного выхода и сказал коротко и без паники:

— Дождь идёт.

— Апрель, — сказал Соколов. — Должно быть сухо.

— Должно, — сказал Деррик. — Но иногда нет. — Он начал поднимать свой ящик с инструментами повыше, на уровень трубы, крепить верёвкой. — Помоги Мэй.

Мэй уже укладывала сумки на выступ стены — быстро, методично, с движениями человека который делал это много раз. Не паника — именно методичность, выработанная практика. Соколов взял тяжёлую сумку, поднял.

— Выше, — сказала Мэй. — Ещё. Вот так.

Пит смотрел на это с непониманием.

— Из-за дождя?

— Вода идёт со Spring Valley, — сказал Деррик, не останавливаясь. — Даже если здесь не льёт — там может лить. Вода приходит быстро. Тридцать миль в час по прямому туннелю.

— Тридцать миль — это...

— Быстро, — сказал Деррик. — Очень быстро. Вещи надо поднять.

Соколов поднимал вещи и думал про эту цифру — тридцать миль в час, пятьдесят километров, скорость автомобиля в городском потоке — и про то что люди здесь жили под этой угрозой постоянно, строили свой быт, ставили полки, вешали детские рисунки в прозрачных пакетах чтобы не намокли, — и при этом знали что в любой момент может прийти вода которая унесёт всё, и выстраивали системы подъёма вещей, верёвки и крючья вбитые в стены, всё продумано, всё знакомо, это было частью жизни здесь как дождь — часть жизни в любом месте, только здесь дождь мог убить.

— Бывает гибнут люди даже из-за дождя. — Деррик затянул последний узел. — Обычно те кто не знают правила или кто в глубоких рукавах без предупреждения. Регулярного оповещения нет. Сам следи. — Несколько лет назад один мужик не успел. Нашли у выхода к Decatur Boulevard.

Соколов смотрел на верёвки, на поднятые вещи, на то как туннель трансформировался за пятнадцать минут — из жилого пространства в пространство готовое к эвакуации — и думал про то что люди наверху, на Strip, которые сейчас ели в ресторанах Caesars Palace и проигрывали деньги в Bellagio, не знали что в двух метрах под ними люди подвязывали вещи верёвками к трубам потому что может прийти вода со скоростью пятидесяти километров в час.

Что случилось в Вегасе — забирает Вегас.

Дождь так и не пришёл. Через час стало снова светлее. Деррик опустил вещи без комментариев.

Мэй сказала:

— В прошлом апреле смыло всё с западного. Бронсон приходил помогать потом. Хорошие люди.

Ближе к вечеру Соколов нашёл Дэйва снаружи у бордюра — тот сидел и рисовал при дневном свете, блокнот на коленях, и рисунок стал подробнее: целый разворот, город и под городом туннель, с двух сторон как разрез, и в туннеле маленькие фигурки, и над ними неон Caesars Palace.

— Ты это продавал? — спросил Соколов.

— Пытался. Пятьдесят долларов просил. Один турист хотел взять, уже деньги доставал. Подошёл полицейский, сказал no permit, move along. — Дэйв перевернул страницу. — Permit стоит двести сорок долларов в год. Плюс регистрация. Плюс налог с продаж.

— Ты считал сколько нужно продать рисунков чтобы отбить permit?

— Пять штук по пятьдесят. — Дэйв рисовал. — Потом ещё пять — на жильё. Потом ещё — на еду. — Пауза. — Я восемь лет считаю. Не сходится.

Соколов смотрел на рисунок — на маленькие фигурки под неоном казино, нарисованные с той точностью которая бывает когда рисуешь то что знаешь наизусть, — и думал про то что в тетради Ry было пятнадцать стихотворений спрятанных на дне коробки, и что у Дэйва были сотни рисунков в блокноте который он носил всегда и который никто не покупал уже восемь лет, и что они оба — Ry и Дэйв — делали своё потому что не могли не делать, потому что это было последнее что оставалось от человека которым они могли бы стать.

— Бронсон говорит что есть программа для художников, — сказал Дэйв, не поднимая взгляда. — При библиотеке. Можно выставляться без permit.

— Знаешь про неё?

— Слышал сегодня первый раз.

— Хочешь туда?

Длинная пауза. Дэйв нарисовал ещё одну фигурку в туннеле — маленькую, с рюкзаком.

— Восемь лет, — сказал он наконец. — Ты понимаешь что это такое — восемь лет? Уже не страшно выходить. Уже страшно что снаружи. Страшно что надо соблюдать правила и платить и отвечать за себя. Здесь тоже правила. Но другие. Понятные.

Соколов вспомнил что Бронсон говорил про Дэйва: «он так привык быть бездомным что не быть бездомным для него страшно. Это чужое. Ты теряешь надежду. Начинаешь думать что ты этого не заслуживаешь».

— Заслуживаешь, — сказал Соколов.

Дэйв поднял голову — резко, с тем выражением с каким смотрят когда сказали не то что ожидали.

— Что?

— Заслуживаешь выставляться без permit, — сказал Соколов. — Остальное — детали.

Дэйв смотрел на него секунду. Потом опустил взгляд в блокнот.

— Посмотрим, — сказал он.

Это было не «нет». Соколов принял это.

Бронсон уходил около шести. Остановился у Соколова — пожал руку, коротко, по-деловому.

— Слышал про уведомление, — сказал он. — Прайс.

— Да.

— Мы знаем его. Не злой человек. Делает что ему говорят. — Пауза. — У нас есть юрист который работает с такими случаями. Не останавливает, но замедляет. Хочешь контакт?

— Да.

Бронсон дал карточку — маленькую, с именем и телефоном, без лишнего.

— И ещё. — Он остановился. — Про Коннора Мёрфи. Мы знаем его семью. Мать позвонила нам после того как ей сообщили. Хотела понять как он жил последние месяцы.

Соколов молчал.

— Я сказал ей что он жил в туннеле с людьми. Что были соседи. Что кто-то вызвал помощь утром. — Бронсон смотрел на него ровно. — Она хотела сказать спасибо.

— Не надо, — сказал Соколов.

— Знаю. Но она хотела. Я просто передаю. — Пауза. — Ты знал его имя. Это важно для неё. Что кто-то знал его имя.

Он ушёл. Соколов смотрел ему вслед — на шестерых людей которые каждую субботу четыре года подряд спускались в туннели с носками и сэндвичами с арахисовым маслом и без условий, просто чтобы быть — и думал про количество бездомных.

Каждый из них — жизнь.

Это была не его фраза — это была фраза Бронсона про шестьсот миль туннелей, он слышал её сегодня, и она осталась.

Он достал тетрадь. Написал по-русски, быстро:

Дэйв рисует восемь лет. Говорит что привык. Бронсон говорит что «не быть бездомным» для таких людей страшнее чем быть. Я всё время думал что выход это про желание. Оказывается что выход это ещё и про то умеешь ли ты себе разрешить.

Под этим написал:

Seventeen дней. Прайс. Юрист. Дэйв. Западный рукав. И Ry который держит тетрадь во сне.

Закрыл тетрадь.

Туннель жил своими звуками. Мэй разговаривала сама с собой про что-то про Розу из профсоюза. Антуан напевал. Пит читал детектив без обложки. Деррик смотрел в потолок и думал о чём-то своём.

Обычный вечер под Стрипом.

Снаружи в двух метрах над головой горел неон и ехали такси и туристы фотографировали фонтаны на телефон и думали что Лас-Вегас это казино и шоу и что случилось здесь — останется здесь.

Не останется.

В одиннадцать вечера, когда почти все уже спали, телефон завибрировал.

Незнакомый номер. Соколов смотрел на экран — поднять или нет — и поднял, потому что незнакомые номера в одиннадцать вечера это или ошибка или что-то срочное, и ошибаться сейчас было нельзя.

— Кэллахан, — сказал голос. — Это Прайс. Извините за поздний звонок.

— Ничего.

— Я звоню потому что ситуация изменилась. — Пауза, короткая, деловая. — Городской совет перенёс решение на две недели. Технические причины — флуд-контроль запросил дополнительную экспертизу грунта. Это не отмена. Это отсрочка.

— На сколько.

— На две недели сверху. Итого — тридцать пять дней от первоначального уведомления.

Соколов считал. Тридцать пять минус четыре прошедших — тридцать один день.

— Я передам остальным, — сказал он.

— Кэллахан. — Прайс говорил ровно, не тепло и не холодно. — Я не знаю почему вы так говорите о других людях из туннеля. Как будто вы не один из них. Но вы явно умеете разговаривать с системой. — Пауза. — Документы которые я просил. Успеете?

— Успею.

— Хорошо. — Ещё одна пауза, и в этой паузе было что-то что Соколов уже умел слышать — не в словах, в том что между ними. — Спокойной ночи.

Соколов убрал телефон.

Тридцать один день.

Он лёг на спальник и смотрел в потолок туннеля — в трещины которые знал наизусть, все семь, и восьмую которая уходила за трубу и там терялась, — и думал что Прайс сказал «вы явно умеете разговаривать с системой» с той интонацией с какой говорят про качество которое стоит использовать, а не просто констатируют факт.

Я не знаю почему вы так говорите о других людях из туннеля. Как будто вы не один из них.

Он один из них. Статистическая единица. Полторы тысячи. Семь тысяч девятьсот шесть.

Только эта единица знала где Деррик хранит ключ от ящика с инструментами и что Мэй яблочный пирог и что у Антуана был ресторан каджунской кухни в Батон-Руж и что Пит думает про Дженнифер и что Дэйв рисует аниме восемь лет и всё никак не может позволить себе из туннеля выйти.

Рука нашла тетрадь сама.

Тёплая. Привычная. Чья-то ещё — или уже его, Соколов перестал разбираться в этой границе.

Ry, — подумал он. Из глубины — тихо, ровно, как дыхание спящего человека: Здесь. Слышу.

→ Тридцать один день. Юрист. Дэйв хочет попробовать. И Ry — уже не только ночью.

Это звучит как поезд. Громче, громче, громче.

— Бад Хилл, житель туннеля, после наводнения

Табличку поставили в понедельник утром.

Оранжевая, пластиковая, на металлической стойке — такие ставят у дорожных работ, — и на ней было напечатано крупно: MONSOON SEASON. FLOOD DANGER. VACATE TUNNELS JUNE 1 — SEPTEMBER 30. Ниже, мелким шрифтом: телефон HELP of Southern Nevada, адрес ближайшего шелтера.

Деррик смотрел на неё с таким выражением с каким смотрят на старого знакомого которого не рады видеть.

— Раньше обычного, — сказал он. — Обычно в июне ставят. Апрель ещё.

— Значит что-то знают про погоду, — сказал Соколов.

— Или хотят чтобы мы ушли сами. — Деррик не сказал это с горечью, просто констатировал. — Дешевле чем sweep.

Мэй подошла, прочитала табличку, кивнула как будто подтвердила что-то давно известное.

— В две тысячи двадцать третьем я не успела вовремя выйти, — сказала она. — Вода дошла до колена за три минуты. Потеряла всё кроме сумок — сумки держала в руках. — Пауза. — Потом Бронсон помог найти одеяло и еду. Хорошие люди.

— Люди умирали? — спросил Пит. Он только вышел из ниши, ещё не проснулся до конца, и вопрос был задан с той сонной прямотой которая иногда говорит то что трезвый разум придержал бы.

— Умирали, — сказал Деррик. — Тридцать два человека в Кларк-Каунти с шестидесятого года. Не все в туннелях, но часть. Один раз мужчина видел как вода унесла его подругу — держал её, не удержал. Она нашлась у Декатур-бульвар.

Пит смотрел на табличку.

— И он остался здесь. После этого.

— Остался, — сказал Деррик. — Некоторые остаются. Не потому что не боятся. Потому что некуда.

Соколов думал про это весь день — про тридцать один оставшийся день, про табличку с оранжевым предупреждением, про то что они жили в трубе которая была построена чтобы по ней шла вода, и вода имела приоритет, и всё что люди здесь выстраивали — полки, верёвки с вещами, аккуратно расставленную обувь у стены — было временным не в метафорическом смысле а в совершенно буквальном: любой дождь в горах Spring Valley мог превратить туннель в реку за три минуты.

Шесть дюймов воды сбивают человека с ног.

Это он читал в отчёте метеослужбы, там же где читал про тридцать миль в час. Шесть дюймов — пятнадцать сантиметров — и человек теряет равновесие. А дальше — поезд, как говорили те кто слышал.

Он вышел из туннеля и позвонил юристу по контакту который дал Бронсон.

Юриста звали Мариса Контрерас, она работала в некоммерческой организации помощи бездомным и разговаривала коротко, по делу, с таким темпом который бывает у людей у которых всегда больше работы чем времени. Она знала про Прайса, знала про программу модернизации Фламинго-Уош, знала про $15 миллионов выделенных Clark County Regional Flood Control District на реконструкцию.

— Я уже работаю с двумя другими туннелями по этой же программе, — сказала она. — Процесс один: официальное уведомление, двадцать один день, потом зачистка. Суд может дать отсрочку если есть незакрытые социальные дела — активные заявки на жильё, незавершённые медицинские программы, дети.

— Детей нет, — сказал Соколов.

— Тогда медицина. У кого из ваших есть хронические заболевания, незакрытое лечение?

Соколов думал. Мэй — шестьдесят четыре, потерянная карточка социального страхования, незакрытый вопрос с Medicare. Мужчина с руками из западного рукава — открытые язвы, активное лечение в UMC прерванное. Антуан — кашель который не проходил, он никогда не говорил про него вслух но Соколов слышал каждое утро.

— Есть несколько человек, — сказал он. — Один с незакрытым медицинским делом точно.

— Имя, диагноз, больница.

— Нужно уточнить.

— Уточните и перезвоните. — Пауза. — Кэллахан. Я могу выиграть вам время. Не остановить, выиграть. Недели три-четыре сверху если повезёт. Чтобы закрыть дела нормально, а не выбросить людей на улицу с листком бумаги.

— Этого достаточно, — сказал Соколов.

— Посмотрим. — Контрерас говорила без обещаний, это было профессиональное качество которое он уважал. — Жду звонка.

Мужчину из западного рукава звали Хосе.

Соколов узнал это во второй половине дня когда снова пошёл туда — на этот раз один, без повода, просто зашёл и представился и спросил можно ли поговорить, и Хосе посмотрел на него с той осторожностью которая живёт в людях которые слышали много обещаний и научились их проверять прежде чем доверять.

— Ry, — сказал Соколов. — Из восточного.

— Знаю тебя. Ты помог Тайлеру.

— Помог. — Соколов сел рядом, не напротив. — Хосе, у тебя открытые раны на руках. Ты был в UMC?

Хосе смотрел на свои руки — с тем выражением усталого знакомства которое бывает когда часть тебя стала чем-то чужим.

— Три раза. Лечат, перевязывают, дают антибиотики. Через неделю снова. — Пауза. — Они не злые. Просто выписывают. Дальше некуда.

— Если тебя выписали но лечение не завершено — это незакрытое дело. Есть юрист которая может использовать это чтобы дать нам время на выезд.

— Время зачем? — Хосе не спрашивал цинично — спрашивал искренне. — Куда время?

— Тайлеру помогли с документами. Питу — с сестрой. Мэй — с социальной картой. Это не волшебство, это просто закрытые дела одно за другим. — Соколов смотрел на него. — Что тебе нужно? Конкретно.

Долгая пауза.

— Лечение, — сказал Хосе наконец. Тихо, как говорят про очевидное которое долго не решаются назвать. — Настоящее. Не выписать через три дня. — Пауза. — И чтобы меня не выгнали из программы потому что я не пришёл на следующий приём.

— Почему не пришёл?

— Потому что приём в девять утра а автобус в восьмую больницу идёт через час пятнадцать и я пропустил. — Он сказал это без злобы. — Один раз пропустил — закрыли дело. Второй раз — новая очередь шесть недель.

Соколов слушал это и думал про Тайлера с его DD-214 которая три месяца лежала в рюкзаке и которую никто не попросил. Про Пита с письмом предварительного одобрения которое истекло пока он боялся инспектора. Система не была злой — она была построена для людей у которых есть транспорт и телефон и будильник и адрес куда присылать уведомления, и каждый кто не имел хотя бы одного из этого выпадал из неё тихо и незаметно, без скандала, просто закрытое дело, просто новая очередь.

— Я запишу тебя снова, — сказал Соколов. — В UMC есть программа для бездомных с выездным сопровождением. Волонтёр едет с тобой и помогает не пропустить.

Хосе смотрел на него.

— Ты откуда всё это знаешь?

— Библиотека, — сказал Соколов. — Там интернет.

Хосе почти улыбнулся — не улыбнулся, именно почти, что было больше чем улыбка.

Вечером вернулся усталый и сел у входа снаружи и смотрел на Strip.

Апрельский Вегас в семь вечера — золотой, почти красивый, с тем светом который падает под углом и делает даже бетонные фасады казино чем-то похожим на архитектуру. Туристы шли парами и группами, с коктейлями, с детьми, с той особой расслабленностью людей которые отпустили нормальную жизнь на три дня и разрешили себе быть другими людьми в другом городе где всё временно и всё можно.

Что случилось в Вегасе — остаётся в Вегасе.

Для них — да.

Для Хосе с его руками которые он держит перед собой как будто они болят — нет. Для Мэй с фотографией двух детей которых она не видела — нет. Для Дэйва с восемью годами аниме-рисунков в промокшем блокноте — нет.

Для всех полутора тысяч человек в шестистах милях под этим городом — ничего здесь не остаётся. Они берут всё своё с собой в каждую нишу в каждую ночь.

Соколов сидел и думал об этом и не заметил — не заметил момента — когда мысль сменилась.

Это было не как переключатель. Это было как когда засыпаешь и не помнишь момента когда сон стал сном — просто был один берег и стал другой, и между ними не было ничего.

Деррик нашёл его в западном рукаве.

Не сразу нашёл — искал минут двадцать, прошёл весь восточный участок, потом повернул к западному, и там, у дальней ниши где жил Хосе, сидел Соколов — нет, сидел Ry, Деррик сразу это понял, по тому как сидел, по углу плеч, по тому как держал руки — и разговаривал с Хосе, быстро, по-английски, с той индианской интонацией которую Деррик узнавал теперь с первых слов.

Он остановился у поворота. Слушал.

— Автобус двадцать четыре идёт прямо к UMC, — говорил голос который был голосом Соколова и не был им, — садишься на Фламинго и Кенсингтон, семь остановок, сорок минут. Я знаю расписание. По будням в восемь двадцать три, успеваешь к девяти.

— Ты ездил туда? — спросил Хосе.

— Много раз. До того как... — Пауза. Короткая, с тем особым весом пауз когда человек спотыкается о собственную историю. — Просто знаю маршрут. Запомни: двадцать четыре, восемь двадцать три.

— Ладно.

— И ещё. В регистратуре скажи что у тебя незакрытое дело с прошлого визита. Не новое обращение — незакрытое. Это разные очереди. Незакрытое быстрее.

Деррик слушал и думал про то что Соколов не знал расписание автобуса двадцать четыре. Три месяца он знал его маршрут по туннелю, его ориентиры, его привычки — и ни разу не упоминал автобус двадцать четыре.

Ry знал.

Он вышел из-за поворота. Соколов поднял голову — и в этот момент что-то изменилось, Деррик увидел как изменилось, не мог объяснить словами, просто — другой человек посмотрел из тех же глаз, секунду, потом снова Соколов.

— Деррик, — сказал Соколов. — Я искал тебя.

— Я тебя тоже, — сказал Деррик.

Они вышли в главный рукав, сели у своих ниш. Деррик налил кофе — привычно, автоматически, как наливают когда надо что-то сделать руками пока голова думает.

— Ты помнишь? — спросил он.

— Помню. — Соколов держал кружку двумя руками. — Я сидел снаружи и думал про Хосе и про табличку. Потом... — Он помолчал, подбирая слова. — Потом я был здесь, у Хосе, и говорил про автобус. И я знал расписание. Ry знал.

— Долго?

— Не знаю. Минут двадцать может.

Деррик смотрел на кружку.

— Ты был здесь весь этот час? — спросил Соколов. — Или ушёл?

— Искал тебя. — Пауза. — Ry хорошо говорил с Хосе.

— Знаю. — Соколов поставил кружку. — Деррик. Я не контролировал это. Это первый раз когда не контролировал.

— Понял.

— Это может повториться.

— Понял, — сказал Деррик снова, тем же тоном, ровным, без паники — с тем профессиональным спокойствием людей которые работают с электричеством и знают что главное при нестандартной ситуации это не паниковать а думать.

Они сидели.

Мэй разбирала сумку. Антуан напевал. В западном рукаве Хосе, наверное, повторял про себя: двадцать четыре, восемь двадцать три.

— Деррик, — сказал Соколов.

— М.

— Если Ry вернётся — совсем — я... — Он не закончил.

— Я знаю, — сказал Деррик. — Ты уже сказал. — Пауза. — Ry тоже знал расписание автобуса двадцать четыре. Ry тоже хотел помочь Хосе. — Ещё пауза. — Может вы не такие разные.

Соколов смотрел в темноту туннеля.

— Или именно поэтому страшно, — сказал он тихо.

Деррик ничего не ответил. Иногда правильный ответ — это не отвечать.

Ночью Соколов долго не мог заснуть.

Он лежал и прислушивался к себе — не к туннелю, к себе, к тому что внутри, к тому как внутри стало по-другому чем три месяца назад, как будто пространство внутри изменило конфигурацию, добавились комнаты которых раньше не было или открылись двери которые были заперты. Он думал про двадцать минут у Хосе. Про то что Ry знал расписание автобуса и про регистратуру и про «незакрытое дело это другая очередь» — не потому что прочитал, потому что жил с этим, потому что это была его жизнь, три года в этом городе с документами в пластиковом пакете за пазухой и с сыном которому он писал стихи и не отправлял.

Ry не был пустым местом.

Ry был человеком который устал, который позволил себе уйти глубоко, который на playa в октябре выбрал тишину которая не помнит тебя — но который знал расписание автобуса и знал как разговаривать с регистратурой и который сегодня двадцать минут помогал Хосе пока Соколов где-то ждал.

Он достал тетрадь. Написал по-русски в темноте — не читая, на ощупь, зная где строчки:

Двадцать минут. Автобус двадцать четыре. Восемь двадцать три. Он знал. Я не знал. Мы живём в одном теле и знаем разное. Может это не страшно. Может это то как это работает.

Закрыл тетрадь.

Прислушался.

Из глубины — тихо, ровно, как всегда:

Хосе запомнит маршрут.

Знаю, — ответил Соколов.

Помолчали вместе — он и Ry, внутри одного тела в одном туннеле в двух метрах под Лас-Вегасом — с тем молчанием которое бывает между людьми когда слова уже сказаны и осталось только быть.

Где-то в горах Spring Valley, далеко, собирался дождь.

Если в трубах начнут бить фонтанчики воды — значит надо уходить. Потому что оно идёт.

Соколов закрыл глаза. Тридцать один день. Контрерас. Хосе. Дэйв. Мэй. Деррик которому дочь звонит каждую неделю теперь.

И Ry который знает расписание автобусов и помнит Джейкоба даже когда молчит.

Некоторые люди узнают тебя лучше чем ты сам.

Это не всегда приятно.

Она написала в среду.

Не позвонила — написала, коротко, через мессенджер который Соколов нашёл в телефоне среди неотвеченных сообщений: Ryan. Я буду в Лас-Вегасе в пятницу. Конференция учителей. Если хочешь увидеть Джейкоба в мае — нам нужно поговорить лично. Напиши где встретиться.

Соколов читал это три раза.

Потом написал адрес библиотеки на Западном Фламинго. Там он знал каждый стул и каждую розетку, там он умел разговаривать. Не туннель — библиотека была нейтральной территорией, тёплой, с запахом бумаги и плохого кофе из автомата.

Сара написала: ок. Пятница, 11 утра.

Деррик спросил что случилось — не потому что видел сообщение, а потому что умел читать по лицу.

— Мать Джейкоба приезжает, — сказал Соколов.

Деррик помолчал.

— Она знает кто ты?

— Она думает что знает Ry.

— А ты?

Соколов смотрел на телефон в руках.

— Я не знаю что она увидит.

Четверг прошёл в странном состоянии которое он не умел назвать точно — не тревога и не спокойствие, что-то между, как бывает перед важными переговорами когда знаешь что готовился но не знаешь готов ли.

Он думал про Сару весь день. Не про то что скажет — про неё саму. Учительница начальных классов в Аризоне. Забрала Джейкоба и уехала. Взяла трубку когда он позвонил в первый раз — с настороженностью но взяла, значит не отрезала полностью. Говорила про адвоката ровно, без ненависти, как говорят про правило которое работает и которое не хочется менять.

Ry её любил. Это Соколов знал не из разговоров — из тетради, из стихотворения про ноябрь двадцатого года где было написано про развод сухо и почти протокольно, как пишут про то от чего ещё не отдышался.

Ry её любил и потерял и написал об этом в одиннадцать строчек, без рифм, и спрятал на дне коробки.

Соколов думал: что она увидит в пятницу? Мужчину которого знала тринадцать лет — или кого-то другого? Можно ли видеть разницу снаружи? Деррик увидел. Мэй сказала «у тебя другие глаза». Бронсон смотрел особо. Прайс сказал «вы говорите о других людях как будто не один из них».

Сара видела Ry ближе чем кто-либо. Четыре года брака, два года развода — это долгая история лица. Она может увидеть.

Он не знал хотел ли он чтобы увидела.

В четверг вечером Пит пришёл из библиотеки с видом человека у которого произошло что-то важное и который ещё не решил как к этому относиться.

Сел. Молчал минуты три. Потом:

— Я позвонил Дженнифер.

Деррик поднял голову. Соколов не двинулся — только слушал.

— Она плакала, — сказал Пит. — Как ты и говорил. — Пауза. — Я держал трубку. Не вешал.

— Долго говорили? — спросил Деррик.

— Час двадцать.

Мэй сказала из своего угла, не оборачиваясь:

— Хорошо.

— Она хочет чтобы я приехал, — сказал Пит. — В Кливленд. Говорит что есть место. — Пауза. — Я сказал что подумаю.

— Ты подумаешь или ты поедешь? — спросила Мэй.

— Разница?

— Огромная.

Пит смотрел на свои руки — на пальцы, на ногти которые он научился чистить каждый день, маленькая дисциплина которую он завёл сам, никто не просил.

— Племяннику семь лет, — сказал он. — Дженнифер говорит что он любит конструктор. Строит всё подряд.

— В тебя, — сказал Деррик.

— Наверное. — Пауза. — Я никогда его не видел.

— Увидишь, — сказал Соколов.

Пит посмотрел на него — быстро, оценивающе, с тем выражением которое бывает когда проверяешь правда ли человек верит в то что говорит.

— Ты уверен?

— Да.

Пит отвернулся. Но плечи у него были другие — чуть другие, на полсантиметра, — и Соколов знал эти полсантиметра, он видел их у Деррика когда тот рассказал что позвонил дочери, и у Мэй когда она убрала в сумку листок с адресом и телефоном Social Security Administration.

Полсантиметра — это много, если знать на что смотреть.

Пятница.

Соколов встал в пять, умылся в библиотеке, попросил у Мэй её маленький флакон одеколона — она дала без вопросов, с таким выражением с каким дают вещи которые понимают зачем, — почистил куртку насколько это было возможно, завязал шнурки на кроссовках аккуратно.

Деррик смотрел на эти приготовления.

— Нервничаешь, — сказал он.

— Нет.

— Нервничаешь. У тебя вот здесь, — Деррик показал на собственный лоб, — складка появляется когда нервничаешь. Я три месяца наблюдаю.

Соколов не стал спорить.

— Деррик. Если что-то пойдёт не так — если Ry... — Он остановился.

— Если Ry выйдет?

— Да.

Деррик думал секунду.

— Ry её любил, — сказал он. — Это не плохо для разговора про Джейкоба.

— Она увидит разницу.

— Может. — Деррик взял термос. — А может она увидит что ты — или вы оба — наконец пришли. Это тоже что-то значит.

Библиотека в одиннадцать утра была полупустой — будний день, несколько пенсионеров у газет, студент с ноутбуком, охранник у входа который кивнул Соколову как знакомому.

Сара пришла в одиннадцать ровно.

Он узнал её по фотографии из телефона — тёмные волосы, выше среднего роста, в синем жакете поверх белой блузки, с маленькой сумкой через плечо. Тридцать восемь лет, учительница — и это читалось в том как она двигалась, с тем профессиональным спокойствием людей которые привыкли входить в комнату и сразу понимать кто где и что происходит.

Она его увидела раньше чем он успел встать.

Остановилась.

Смотрела — долго, секунды три, что очень долго для первого взгляда, — и Соколов за эти три секунды понял что она видит что-то не то, не то что ожидала, что-то сбилось в привычном образе и она ещё не знает что именно.

Он встал.

— Сара.

— Ryan. — Она подошла, остановилась в метре. — Ты по-другому выглядишь.

— Знаю.

— Похудел.

— Да.

Она смотрела на него ещё секунду — с той внимательностью которая бывает у людей которые умеют смотреть на детей и понимать что происходит за словами, — потом кивнула на два кресла у окна.

— Сядем?

Они сели. Сара поставила сумку на пол, сложила руки на коленях, и в этой позе было что-то профессиональное — не жёсткое, именно профессиональное, как садятся когда готовятся к разговору который нужен но не прост.

— Джейкоб рассказал про звонок в день рождения, — сказала она. — Сказал что ты слушал. — Пауза. — Он давно не говорил об этом так.

— О чём?

— О том что ты слушал. Обычно он говорил что ты отвечал. — Небольшое различие, очень точное. — Я заметила разницу.

Соколов смотрел на неё и думал про то что Деррик был прав — она видит. Не что именно, но видит что что-то изменилось, и это изменение достаточно большое чтобы она приехала сама вместо того чтобы написать через адвоката.

— Сара. Я хочу видеть Джейкоба в мае.

— Я знаю. — Она не торопилась. — Расскажи мне что происходит. Не юридически. Просто — что происходит.

Соколов молчал.

Это был вопрос которого он не ожидал в такой формулировке. Не «где ты живёшь» и не «почему не платишь алименты» — что происходит. Как спрашивают когда хотят понять, не когда хотят зафиксировать.

— Я разбираюсь, — сказал он.

— В чём?

— В том кто я есть. — Пауза. — Это звучит странно.

— Нет, — сказала Сара. — Не звучит.

Она смотрела на него с тем выражением которое Соколов не умел точно прочитать — не сочувствие и не осуждение, что-то более сложное, как смотрят на человека когда видишь в нём и то каким он был и то каким, возможно, становится.

— Джейкоб сказал — ты сказал ему «я здесь» когда он замолчал, — сказала она. — Просто так. Посередине разговора. Он запомнил.

Я здесь.

Это он говорил. Именно это — коротко, в паузу, когда Джейкоб как будто проверял.

— Это важно для него, — сказал Соколов тихо.

— Очень, — сказала Сара. — Потому что ты раньше не говорил таких вещей. — Пауза. — Ты раньше много говорил. Но не это.

Соколов смотрел в окно — на улицу где ехали машины и шли люди с кофе и где в двух кварталах отсюда была решётка в бордюре ведущая вниз.

— Я изменился, — сказал он.

— Вижу.

— Не знаю как объяснить.

— Не надо объяснять, — сказала Сара. — Я не прошу объяснений. Я прошу... — Она остановилась, подбирая слово. — Последовательности. Джейкобу тринадцать лет. Ему не нужен идеальный отец. Ему нужен отец который звонит. Который приходит когда говорит что придёт. Который помнит что он рассказывал в прошлый раз.

— Я помню, — сказал Соколов. — Плавание. Маркус со скейтом. Математика с учителем который объясняет если остаться после урока.

Сара смотрела на него.

— Ты записывал?

— Нет.

Долгое молчание.

— Ryan, — сказала она наконец, и в том как она произнесла это имя было что-то — не тепло и не холодно, что-то очень человеческое, как говорят имя человека когда решаешь быть честным, — ты сейчас... где ты живёшь?

Соколов думал секунду.

— Временно в одном месте, — сказал он. — Это меняется.

Она посмотрела на его куртку. На руки. На кроссовки. Смотрела так как смотрит человек который умеет читать детей и который применяет этот навык — не специально, просто это то что умеет.

Он видел как она понимает.

— Хорошо, — сказала она наконец. Не «понятно» и не «ясно» — именно хорошо, с той интонацией которая означает не одобрение, а принятие информации. — Ты работаешь над этим?

— Да.

— Есть кто-то рядом кто помогает?

— Есть.

Она кивнула. Взяла сумку. Достала небольшой конверт — протянула через стол.

— Это от Джейкоба. Он просил передать лично.

Соколов взял конверт. Не открыл — положил на колени, держал двумя руками.

— Май, — сказала Сара вставая. — Я скажу Джейкобу что вы увидитесь в мае. — Она надела сумку на плечо. — Ryan. — Снова пауза, с тем же весом. — Что бы ни происходило — ты позвонил двенадцатого. Он это помнит. Продолжай.

Она ушла.

Соколов сидел у окна с конвертом в руках пятнадцать минут.

Потом открыл.

Внутри был лист бумаги, сложенный вчетверо. Он развернул.

Рисунок — карандаш, аккуратный, старательный. Две фигуры: одна высокая, одна пониже. Высокая держит пониже за руку. Над ними — солнце, облака. Под ними — волны, судя по всему вода, может бассейн или море.

Внизу печатными буквами: DAD AND JAKE. MAY.

Соколов сидел и смотрел на этот рисунок.

Думал про рисунок GRANDPA в кармане рубашки Деррика.

Думал про то что дети рисуют не прошлое и не настоящее — они рисуют то каким хотят чтобы было, и это и есть самый честный вид надежды который существует.

Он сложил рисунок бережно, по линиям. Убрал в карман куртки — туда где тетрадь и нож и ёлочная игрушка Мэй.

Встал.

На улице был тёплый апрельский день, почти жаркий, с тем пустынным солнцем которое давит без предупреждения — первый намёк на то лето которое придёт через два месяца и которое делает туннели привлекательнее улицы и которое каждый год совпадает с сезоном муссонов, с водой которая звучит как поезд.

Телефон завибрировал.

Мариса Контрерас: «Кэллахан. Апелляция принята к рассмотрению. Плюс три недели. Итого пятьдесят два дня от первоначального уведомления. Используйте время правильно».

Он написал ей: «Спасибо. Хосе Рамирес, незакрытое дело UMC. Мэй Уотсон, незавершённое оформление SSI. Пит Харрис — едет к сестре в Кливленд, нужна помощь с транспортом и документами».

Пятьдесят два дня.

Он убрал телефон и пошёл в сторону туннеля.

Шёл мимо казино, мимо туристов, мимо фонтанов Bellagio которые работали как всегда — огромные, равнодушные, безупречные. Мимо охранника у Bellagio который три месяца назад посмотрел на него информационным взглядом: ты здесь не пройдёшь. Охранник смотрел теперь так же. Ничего не изменилось снаружи.

Внутри — изменилось.

Он опустил руку в карман. Пальцы нашли рисунок — DAD AND JAKE. MAY. — и держали его, не вынимая, просто держали.

Ry, — подумал он.

Из глубины — тихо, с той интонацией которую он теперь умел слышать:

Она хорошая.

Знаю, — ответил Соколов.

Береги Джейкоба.

Это было сказано так — просто, без претензии, без борьбы, как говорит человек который передаёт что-то важное тому кому доверяет — что у Соколова перехватило что-то в горле, не слёзы, просто что-то.

Буду, — сказал он.

Решётка в бордюре. Четыре минуты вниз. Туннель встретил его темнотой и запахом и капелью.

Мэй сидела у своей стены и разговаривала сама с собой про Розу из профсоюза.

Антуан напевал.

Деррик смотрел на него от входа — ждал, с термосом в руках — и по тому как Соколов шёл, по тому что у него в руках ничего не было и лицо было таким каким бывает после важных разговоров, Деррик всё понял без слов.

— Нормально? — спросил он.

— Нормально, — сказал Соколов. — Май. Джейкоб.

Деррик кивнул. Налил два стакана.

— И ещё, — сказал Соколов, — пятьдесят два дня. Контрерас выиграла три недели.

— Хорошая новость.

— Да. — Соколов взял стакан. — Деррик. Ry сказал сегодня берегите Джейкоба. Попросил меня.

Деррик смотрел на него долго.

— Он доверяет тебе, — сказал он наконец.

— Похоже на то.

— Это много, — сказал Деррик. — Доверие — это много.

Они стояли у входа в туннель и пили плохой кофе и смотрели как на Strip начинался обычный вечер — неон, такси, туристы, фонтаны, всё как всегда, и в двух метрах под этим всем — маленький рисунок в кармане куртки, DAD AND JAKE. MAY., нарисованный карандашом мальчиком тринадцати лет который рисовал не прошлое а то каким хочет чтобы было.

Сначала маленькие фонтанчики в трубах. Потом звук. Потом всё сразу.

Антуан проснулся первым.

Было начало пятого утра когда он сел на своём матрасе и снял наушники и прислушался к чему-то что остальные ещё не слышали. В туннеле стояла обычная ночная тишина — капель, далёкий гул машин с Тропикана, чьё-то ровное дыхание, — но Антуан слушал не это, он слушал то что было под тишиной, в самом основании воздуха, в том месте где звук ещё не звук а только давление.

Он встал тихо, без спешки, и пошёл к трубам у западной стены.

Приложил ладонь к металлу.

Подождал.

Потом вернулся к своей нише и начал собирать вещи — быстро, методично, без паники, с движениями человека который знает что делать.

Деррик открыл глаза в тот момент когда Антуан снял с полки свои инструменты и убрал их в матерчатый мешок. Деррик смотрел на это секунду, потом встал.

— Антуан.

— Трубы вибрируют, — сказал Антуан тихо. — Совсем немного. Но вибрируют.

Деррик приложил руку к трубе. Держал. Почувствовал — или не почувствовал, или почувствовал именно потому что ожидал, — и этого было достаточно.

— Всех будим, — сказал он.

Соколов проснулся от голоса Деррика — ровного, негромкого, с той особой интонацией которая не будит криком а тянет за собой настойчиво, как берут за плечо.

— Подъём. Вещи наверх. Быстро.

Открыл глаза. Увидел что Деррик уже у своего ящика с инструментами, вяжет его к трубе верёвкой — привычными, заученными движениями, без суеты. Мэй уже сидела, уже переставляла сумки на выступ. Антуан паковал своё молча.

Соколов встал. Потянулся к тетради под подушкой.

Рука нашла её раньше чем он подумал про неё.

Убрал в куртку. Застегнул молнию.

Пит спал — лёжа на боку, с детективом без обложки под щекой, с тем глубоким сном здорового уставшего человека. Соколов тронул его за плечо.

— Пит. Вставай. Вещи надо поднять.

Пит открыл глаза — мутные, непонимающие.

— Что случилось.

— Может ничего. Может — вода. Вставай.

Пит встал без лишних слов. Это было новое в нём — три месяца назад он, наверное, спросил бы ещё раз и потянул время, а сейчас просто встал и начал поднимать коробку с вещами.

Полсантиметра. Соколов видел это.

В четыре пятьдесят три первый фонтанчик ударил из стыка трубы у западной стены.

Небольшой — тонкая струйка под давлением, веером, с металлическим звуком. Мэй увидела его первой и сказала:

— Выходим.

Не «может выйдем» и не «наверное». Просто: выходим. Тридцать лет замужем, два года в туннеле — она знала цену словам в момент когда слова должны быть короткими.

— Берём только то что несём, — сказал Деррик. — Остальное привязано. — Он посмотрел на Соколова. — Западный рукав.

— Иду.

Соколов уже двигался — не думая, ноги сами несли к повороту, к западному рукаву, к Хосе и ещё семи людям которые там жили и которые, возможно, спали или не слышали или слышали но не понимали что это значит.

В западном рукаве было темнее — здесь решётки стояли реже, полоски уличного света почти не проникали, и он шёл с фонариком телефона выставленным вперёд, и свет прыгал по стенам.

— Shine a Light! — крикнул он в темноту. Это был правильный пароль — он помнил как кричал Бронсон. — Всем подъём! Вода идёт!

Шорох. Движение. Кто-то зашипел что-то неразборчивое.

Хосе встал первым — он не спал, сидел у стены с открытыми глазами, и Соколов не стал спрашивать почему не спал, некогда было спрашивать.

— Сколько у нас? — спросил Хосе.

— Не знаю. Может минуты, может больше.

Хосе кивнул. Начал будить соседей — сам, без просьбы, голосом тихим и уверенным, таким каким, наверное, когда-то командовал на стройке в Огайо до того как всё пошло не так.

Соколов шёл дальше по рукаву.

Нашёл женщину которую видел раньше — сидела в нише, наушники в ушах, смотрела в телефон. Тронул за плечо. Она дёрнулась.

— Вода. Уходи.

— Чего?

— Вода идёт. Уходи сейчас.

В её глазах было то выражение которое он видел у людей которые провели в туннеле слишком долго — не страх, нечто сложнее, что-то где перемешались усталость и недоверие и странное, почти раздражённое нежелание менять то что есть на неизвестно что.

— Я уже переживала, — сказала она.

— Переживёшь ещё раз. Снаружи.

Он не стал ждать ответа. Пошёл к следующей нише.

Они вышли все — восемь человек из западного рукава плюс пятеро с восточного — через восемь минут после первого фонтанчика.

Последним шёл Деррик, с фонариком, проверял что никого не осталось.

Снаружи было темно — пять утра, апрель, воздух ещё ночной, прохладный, с тем запахом озона который бывает перед дождём. Соколов стоял у бордюра и слышал как где-то далеко, с запада, нарастает что-то — не звук ещё, давление, то самое что Антуан почувствовал ладонью через металл трубы.

Женщина с наушниками встала рядом с ним. Она сняла наушники, убрала в карман, смотрела на вход в туннель.

— Меня зовут Карла, — сказала она. Без предисловий, просто назвала имя.

— Ry, — сказал Соколов.

— Знаю. Бронсон говорил.

Они стояли рядом и ждали.

В четыре минуты шестого из решётки в бордюре ударила вода — сначала тонкая струя, потом шире, потом поток. Звук изменился мгновенно: вместо капели — гул, нарастающий, с низкой вибрацией которая шла через подошвы кроссовок в ступни и дальше по ногам.

— Вот это да, — сказал Пит тихо.

Никто не ответил. Все просто смотрели.

Вода вышла на уровень бордюра за две минуты. Через три минуты туннель, в котором они жили, стал рекой.

Рассвет застал их на парковке торгового центра в квартале от туннеля.

Шестнадцать человек — весь их туннельный мир, плюс несколько незнакомых из других рукавов которые выбрались сами. Сидели на бетоне, на бордюрах, кто на рюкзаке. Мэй перебирала сумки — проверяла что взяла. Деррик звонил кому-то — тихо, деловито. Пит держал свою коробку с вещами на коленях, с детективом без обложки наверху.

Антуан сидел отдельно, смотрел на восток где небо начинало светлеть, и напевал что-то — не ту мелодию без названия которую он напевал обычно, а что-то другое, Соколов не знал что, что-то из Луизианы наверное.

Хосе подошёл к Соколову и встал рядом.

— Я думал об автобусе двадцать четыре, — сказал он.

— И?

— Завтра утром пойду в UMC. — Пауза. — Скажу про незакрытое дело. Как ты говорил.

Соколов не ответил сразу. Смотрел на светлеющее небо.

— Хорошо, — сказал он наконец. Одним словом, без дополнений.

Хосе кивнул. Отошёл.

Карла сидела в стороне и смотрела на телефон — не в социальные сети, просто смотрела в экран, может думала. Потом подняла голову и увидела что Соколов смотрит на неё, и не отвела взгляд — встретила, с тем прямым, немного вызывающим выражением людей которые привыкли что на них смотрят с определённым значением и которые давно решили это значение не принимать.

— Что, — сказала она.

— Ничего. — Соколов отвернулся к небу. — Бронсон говорил что у тебя есть кошка.

— Была. — Пауза. — Умерла в марте. Старая была.

— Жаль.

— Да. — Другая пауза, с другим весом. — Я её сюда принесла. Три года назад. Думала временно. — Она усмехнулась — криво, без веселья. — Кот понял что временно. А я нет.

Соколов смотрел на Strip за домами — на первые отблески неона которые уже начинали меркнуть в рассветном свете, на белые фасады казино которые никогда не темнели.

— Что случилось три года назад? — спросил он.

— Зачем тебе.

— Не обязательно рассказывать.

Карла помолчала. Потом:

— Муж умер. Инфаркт, сорок один год. Страховка была плохая. Аренда была хорошая. Через полгода — машина. Через год — сестра взяла кошку пожить. Кошка оказалась насовсем.

Она сказала это ровно, с той фактологической сухостью которая бывает когда история рассказана уже много раз и каждый раз что-то уходит — боль, удивление, горечь — пока не остаётся только последовательность событий, чистая как смета.

— Тебе сколько лет, — спросил Соколов.

— Сорок.

— Дети?

— Нет.

— Работала?

— Бухгалтер. Небольшая строительная компания. Три года назад.

Соколов слушал это и думал про то что Карла работала бухгалтером, что у неё был счёт который она умела вести, что это означало определённый склад ума — порядок, последовательность, понимание как цифры связаны между собой, — и что этот склад ума сейчас сидел на бетоне парковки в четыре брезентовых слоя одежды и смотрел в пустой экран телефона.

— Бухгалтерские программы не менялись, — сказал он.

— Я знаю.

— Три года — это большой перерыв. Но не критический.

Карла посмотрела на него. Долго.

— Ты опять, — сказала она.

— Что?

— Ты опять разговариваешь как тот кто решает чужие задачи.

Соколов закрыл рот.

Карла смотрела на него ещё секунду, потом опустила взгляд в телефон.

— Три года, — сказала она тихо, и это уже было не к нему, к себе или к небу или к кошке которая умерла в марте, — это сначала кажется что можно вернуться. Потом кажется что нет. Потом перестаёшь думать об этом потому что устаёшь от разницы между «кажется» и «есть».

Соколов молчал. Не потому что нечего сказать — потому что это был момент когда нужно было молчать, и он теперь умел это различать, не сразу умел, научился.

Солнце вышло из-за горизонта. Первый луч ударил в окна Bellagio — яркий, почти болезненный.

Деррик закончил звонки около шести.

Подошёл к Соколову с термосом — он всегда брал термос, это было первое что он поднимал на верёвке в опасной ситуации, — налил два стакана.

— Бронсон едет, — сказал он. — Полчаса. Привезёт воду и еду. Социальный работник из Vegas Stronger тоже.

— Хорошо.

— И ещё. — Деррик смотрел не на Соколова, куда-то в сторону Стрипа. — Туннель закроют после воды. Раньше пятидесяти двух дней.

— Знаю.

— Значит теперь работаем быстрее.

— Да.

Деррик отпил кофе.

— Я думал ночью, — сказал он. — Про дочь. Она звонит каждую неделю теперь. — Пауза. — Внук спросил про деда. Дочь рассказывает мне что он говорит.

— И?

— Он сказал: «мама, дед же электрик, почему он не починит то что сломалось». — Деррик усмехнулся — первый раз за утро. — Семь лет. Логика железная.

— Железная, — согласился Соколов.

— Я думаю поехать к ним. После того как... — Деррик не закончил. Не нужно было заканчивать.

Соколов смотрел на него — на лицо которое он знал уже три месяца, на руки с въевшейся машинной смазкой, на металлический ящик с инструментами стоящий рядом, — и думал про семилетнего мальчика который спрашивал почему дед не починит то что сломалось.

Дед едет, хотелось ему сказать. Дед едет починить.

Он не сказал. Просто держал стакан двумя руками и смотрел как Strip просыпается над ними.

Бронсон приехал в шесть двадцать — белый фургон, несколько волонтёров, ящики с водой и едой и синие мешки с вещами первой необходимости.

Работали быстро и без лишних слов — раздавали, записывали, спрашивали есть ли срочные медицинские нужды. Женщина из Vegas Stronger — молодая, в оранжевой жилетке, с планшетом — ходила между людьми и говорила негромко и Соколов слышал обрывки: «...есть места в Courtyard на эту неделю, без записи, только приди до десяти...», «...если у вас незакрытые медицинские дела, мы можем помочь с транспортом...».

Хосе подошёл к ней сам. Без Соколова, без чьей-то помощи. Соколов видел это краем глаза — как Хосе встал, как подошёл, как начал говорить, и женщина достала планшет, и что-то записывала.

Это было важно. Что сам.

Дэйв стоял у края парковки и смотрел на фургон — с тем выражением человека который хочет подойти и не решается, и Соколов не стал его подталкивать, просто встал рядом, молча, с кофе в руках.

— У них есть художники? — спросил Дэйв наконец.

— Не знаю. Спроси.

— А если скажут нет.

— Скажут что-то другое. Иди и спроси.

Дэйв стоял ещё секунду. Потом пошёл — медленно, с тем особым достоинством людей которые идут на что-то страшное и не хотят чтобы это было видно.

Соколов смотрел ему вслед.

Восемь лет аниме-рисунков в промокшем блокноте. Попробуй.

Бронсон подошёл к Соколову около семи.

— Туннель закрыт, — сказал он. — Флood Control запустил насосы. Часов шесть минимум. Потом осмотрят и решат про доступ.

— Вещи?

— Что привязали на верёвках — скорее всего цело. Что не привязали — не знаю.

— Деррик всё привязал.

— Тогда повезёт. — Бронсон смотрел на парковку, на людей с мешками. — Сколько из вашего рукава?

— Пятеро. Плюс восемь из западного.

— Тринадцать человек вышли сами, без сигнала — это хорошо. — Бронсон записал. — Кто предупредил западный?

— Я пошёл.

Бронсон посмотрел на него.

— Сам пошёл.

— Да.

Помолчали.

— Ты знаешь, — сказал Бронсон, — что ты делаешь здесь третий месяц... — Он не закончил фразу, не потому что не знал как, а потому что выбрал не заканчивать. — Роб говорил что ты прислал ему что-то. Про туннели. На русском.

— Это не я прислал.

— Знаю. Автор другой. — Пауза. — Роб сказал что там написано правильно. Про то как здесь живут. Это важно.

Соколов думал про то что какой-то русский автор написал про этот туннель, про этих людей — про Деррика и Мэй и Антуана, может не про этих конкретных, но про таких — и что Бронсон читал это и сказал «правильно». Что кто-то наверху сидел и писал про жизнь под Strip, и жизнь под Strip об этом не знала, но от этого оба они были настоящими.

— Хорошо что написал, — сказал Соколов.

К восьми утра парковка опустела наполовину.

Пит уехал с волонтёром из Vegas Stronger — в Courtyard, за документами, за той самой справкой которая нужна была для поездки к Дженнифер. Соколов видел как он садился в машину — с коробкой вещей на коленях, с детективом без обложки засунутым сверху, с тем выражением человека который едет туда впервые и не знает что найдёт.

Мэй сидела на бордюре и пила кофе из стакана который дали волонтёры и разговаривала с женщиной которую Соколов не знал — ровесница, тоже с сумками, тоже из туннелей, и они говорили про что-то своё, быстро, как говорят когда находят человека которому не надо объяснять с самого начала.

Антуан стоял у края парковки и смотрел на туннельную решётку в бордюре откуда ещё шла вода. Соколов подошёл, встал рядом.

— Ресторан был на первом этаже? — спросил Соколов.

Антуан посмотрел на него.

— Да.

— Ураган в двадцать первом.

— Вода пришла ночью. — Антуан говорил ровно, без интонации, как говорят про то что уже стало фактом а не болью. — Я остался внутри потому что думал что успею. Не успел.

— Что ты спас?

Пауза.

— Рецепты мамы. Она записывала в тетради. Я взял тетради. — Антуан смотрел на воду которая текла из решётки. — Ресторан можно заново открыть. Рецепты мамы нельзя.

Соколов стоял рядом и думал про тетрадь у себя во внутреннем кармане куртки — про стихи Ry, про свои две строчки по-русски и по-английски, про DAD AND JAKE. MAY. от Джейкоба сложенный между страниц.

Тетради нельзя терять. Он понял это в феврале на мокром бетоне. Антуан понял это в двадцать первом в воде по колено.

— Антуан, — сказал Соколов.

— М.

— Когда это всё кончится — туннель, выселение, всё, — куда ты пойдёшь?

Долгое молчание. Не уклончивое — именно долгое, с настоящим думанием внутри.

— Не знаю ещё, — сказал Антуан.

— Но ты думаешь про это.

— Думаю.

— Хорошо.

Антуан посмотрел на него — боком, коротко.

— Дочь в Батон-Руж, — сказал он. — Старшая. Я не говорил с ней два года. — Пауза. — Она не знает что я здесь.

— Позвонишь?

Антуан не ответил сразу. Потом:

— Может сегодня. — Пауза. — Пит позвонил же.

— Позвонил.

— Час двадцать говорил.

— Да.

Антуан кивнул — медленно, как кивают когда принимают что-то в себя.

Они стояли и смотрели как вода течёт из решётки в бордюре и течёт по асфальту и уходит в сторону улицы и там исчезает в канавах вдоль дороги, и где-то глубоко под Стрипом по туннелям которые были построены для этого в девяностых шла вода со скоростью тридцать миль в час и несла с собой картонные коробки и пластиковые пакеты и всё что не успели привязать, и это было ужасно и одновременно было именно то для чего туннели были построены — они работали, они спасали Strip от наводнения, они делали своё дело, просто параллельно в них жили люди.

Деррик нашёл его около девяти — с металлическим ящиком в руках, ящик был цел, верёвка держала.

— Всё цело, — сказал он. — Почти всё. Мэй потеряла одну сумку. Говорит что не ту.

— Какую потеряла?

— Запасную. Ту с кухонными вещами. Говорит в главной сумке всё важное.

— Хорошо.

— Твои вещи целы. Тетрадь держал?

— Держал.

Деррик кивнул.

— Бронсон говорит что через неделю может разрешат обратно. До официального выселения. Проверить вещи, забрать что осталось.

— Понял.

— А потом... — Деррик поставил ящик на бордюр. Стоял рядом с ним, с той позой людей которые думают о чём-то конкретном и ещё не решили говорить. — Соколов. Я хочу тебя о чём-то спросить.

— Спрашивай.

— Ты останешься до конца.

— Да.

— Я имею в виду — до самого конца. Пятьдесят два дня, или сколько Контрерас выиграет. До тех пор пока все не устроятся. Мэй, Хосе, Карла, Антуан.

— Да.

Деррик смотрел на него долго — с той серьёзностью которая была в нём всегда, с которой он говорил про жену которая пела и которой пения он не замечал когда она была жива.

— А потом? — спросил он.

Соколов не ответил сразу.

Потом была огромная неизвестность — Ry который становился ближе с каждой неделей, Джейкоб в мае, Данила в Петербурге которому никто не позвонит, рисунок DAD AND JAKE во внутреннем кармане куртки, пятьдесят два дня которые превращались в меньше.

— Не знаю, — сказал он. — Честно.

Деррик кивнул. Это был кивок принятия — не разочарования.

— Ry знает?

Соколов почувствовал как что-то в груди отозвалось на это имя — не боль, не страх, что-то другое, что-то похожее на то как отзывается нерв когда к нему прикасаются точно и аккуратно.

— Ry знает, — сказал он.

В десять утра позвонила Контрерас.

— Кэллахан. Туннель закрыт официально сегодня ночью — форс-мажор, наводнение. Это меняет юридическую картину. Выселение после форс-мажора требует отдельного процесса.

— Это хорошо?

— Для вас — да. Ещё минимум две-три недели. Суммарно — семь, может восемь недель с сегодняшнего дня. — Пауза. — Используйте.

— Используем, — сказал Соколов.

Восемь недель.

Он убрал телефон и огляделся. Парковка торгового центра в квартале от Тропикана и Кенсингтон, апрельское утро, солнце уже поднялось и давило как всегда. Шестнадцать человек, некоторые уже уехали с волонтёрами, некоторые остались. Деррик у своего ящика. Мэй с новой знакомой. Антуан с телефоном в руках — набирал что-то, медленно, одним пальцем.

Карла подошла к Соколову. Встала рядом.

— Восемь недель, — сказала она. Она слышала часть разговора.

— Да.

— Что можно сделать за восемь недель?

Соколов смотрел на парковку. На людей. На фургон Бронсона у которого ещё оставались вещи в ящиках.

— Многое, — сказал он.

— Например.

— Мэй оформляет SSI, — сказал он. — Хосе закрывает медицинское дело в UMC. Антуан звонит дочери в Батон-Руж. Пит едет в Кливленд. Дэйв выставляет рисунки в библиотеке. — Пауза. — Ты записываешься на курсы обновления для бухгалтеров. Онлайн. Три недели.

Карла смотрела на него.

— Три недели это оптимистично.

— Для QuickBooks — две.

— Откуда ты знаешь про QuickBooks.

— Библиотека, — сказал Соколов. — Там интернет.

Карла молчала. Потом:

— Я потеряла практику.

— Программа та же. Руки помнят.

Это было сказано уверенно — и в тот момент когда он это сказал, что-то в теле отозвалось странно: лёгкое головокружение, не болезненное, как если бы центр тяжести сместился на сантиметр, — и Соколов замер и прислушался.

Ry.

Не слова — ощущение. Одобрение, что ли. Или просто — присутствие, без давления.

Руки помнят, — повторил Соколов про себя.

И подумал про тетрадь со стихами которую нашёл на дне коробки. Про Ry который три года писал в неё и прятал. Про руки которые помнили как держать карандаш даже когда человек забыл зачем.

Карла смотрела на него.

— Ладно, — сказала она наконец. Не «может быть» и не «подумаю». — Ладно.

Она отошла к фургону Бронсона.

Соколов стоял у бордюра и смотрел на решётку в бордюре откуда ещё шла вода — меньше уже, тонкая нитка, туннель осушался — и думал про восемь недель и про то сколько в них помещается если не тратить их на ожидание.

Позади него Антуан поднял телефон к уху.

Гудки. Один. Два.

— Малия, — сказал Антуан тихо, и в этом слове было столько всего — два года молчания, ураган в двадцать первом, тетради с рецептами мамы — что Соколов сделал шаг в сторону чтобы не слышать, потому что некоторые разговоры принадлежат только тем кто их ведёт.

Деррик подошёл, встал рядом, протянул стакан кофе.

Они стояли у бордюра и слышали только общий фон — голоса, машины, далёкий гул города — и пили кофе и ни о чём не говорили, и это было нормально, это было достаточно.

Туннель осушался. Восемь недель.

→ Восемь недель. Антуан звонит Малии. Карла говорит «ладно». Ry одобряет. И где-то в горах Spring Valley дождь уходит на восток.

Терминальное просветление — это не дар. Это последний, отчаянный крик тела о том, что оно ещё живо, когда всё остальное уже сдалось.

Темнота пахла мочой. Воняла и была ею пропитана, плотно, въедливо, как старая тряпка, которую забыли в углу и на которую неделями мочились от бессилия и безразличия. Запах был таким густым, что, казалось, его можно потрогать руками — липкий, тёплый, с кислым аммиачным оттенком, от которого першило в горле и хотелось блевать. Райн проснулся обоссанным под себя. Тёплая жидкость мочи быстро стала холодной.

I'm... awake?

Мысль пришла не словами — ощущением. Медленным, тягучим, как поднимается вода в засорённой трубе. Я... проснулся? [I'm... awake?] Он лежал и не мог понять, почему само понятие «проснулся» кажется ему чужим и странным. Разве он не бодрствовал всё это время? Разве не он — или кто-то, носивший его имя и его тело — ходил, говорил, собирал банки, звонил его сыну?

Jacob!

Имя ударило не в память — в грудь. Физически больно. Как будто кто-то с размаху всадил кулак под рёбра. Он дёрнулся, попытался сесть, и тело отозвалось такой болью, такой всепроникающей, разлитой по всем мышцам и костям слабостью, что он рухнул обратно на спальник. Спальник был мокрый. Насквозь. Он лежал в луже собственной мочи, и моча уже впитываясь в ткань дотронулась до стыда.

I pissed myself. Like a goddamn baby. Like a dying old man in a hospice bed. [Я обоссался. Как чёртов младенец. Как умирающий старик на больничной койке.]

Стыд пришёл не сразу. Сначала — отстранённое, почти клиническое наблюдение: мокро, холодно, воняет. И только потом, когда он поднёс руку к лицу и увидел в слабом свете из решётки свои пальцы — распухшие, с чёрными ободками грязи под ногтями, с въевшейся в трещины кожи белой пылью, — только тогда накатил стыд. Горячей волной, от которой запылали щёки и что-то сжалось в горле.

Playa dust. [Пыль плайи.]

Столько времени прошло от фестиваля, а этот песок так и не отступил! Пыль была везде. Под ногтями скрипела, когда он сжимал пальцы в кулак. Мелкая, щелочная, белая — та, что забивается в лёгкие, в поры, в саму душу, и остаётся там навсегда. Он поехал на burning man потому что хотел исчезнуть. Хотел, чтобы небо его не помнило. Чтобы ветер выдул из него всё — боль, бедность, память о том, кем он был и кем не стал.

I wanted the sky not to remember me. [Я хотел, чтобы небо меня не помнило.]

Он посмотрел на потолок туннеля. Бетон. Серый, в трещинах, с ржавыми потёками от арматуры. Где-то там, в двух метрах над головой — город. Лас-Вегас. Стрип. Казино, в которых люди просаживают за ночь больше, чем он зарабатывал за год, когда ещё работал. Когда ещё был нормальны человеком.

Мысль ударила, как разряд тока. Когда ещё был человеком.

Он — Райан Кэллахан. Senior Logistics Specialist, MGM Resorts International. Восемь лет. Восемь лет он вставал в пять утра, пил кофе, надевал чистую рубашку и ехал на работу, где от него зависели графики поставок, расписание складов, люди. Он был хорошим специалистом. Нет — он был отличным специалистом. Он знал каждый квадратный фут складских помещений, он мог с закрытыми глазами рассчитать оптимальный маршрут для фуры, он экономил компании десятки тысяч долларов в год только за счёт оптимизации логистики.

А потом пришёл 2023-й.

Post-pandemic optimization. [Постпандемийная оптимизация.] Он помнил это слово — «оптимизация». Им прикрывались, когда увольняли людей. Не «сокращение», не «увольнение» — «оптимизация». Как будто людей можно оптимизировать, как маршруты грузовиков. MGM Resorts провёл серию сокращений в отделах логистики. Автоматизация складов. Алгоритмы, которые делали его работу быстрее и дешевле. Mid-level менеджмент — под нож. Не потому что плохо работали. Просто алгоритм оказался дешевле.

Он пришёл домой в тот день. Сара была на кухне, Джейкоб делал уроки в своей комнате. Он сел за стол, и Сара посмотрела на него — она всегда умела читать его лицо, с первого дня знакомства, с той самой вечеринки в колледже, где он неуклюже попытался рассказать ей про логистику, а она смеялась и говорила: «Боже, Райан, ты такой скучный, это даже мило».

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — сказал он. — Оптимизация.

Она не переспрашивала. Она просто подошла и обняла его сзади, положила подбородок ему на макушку, и они стояли так несколько минут, и он чувствовал, как её сердце бьётся где-то над его головой, ровно и спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто мир не рухнул.

Он закричал.

Не закричал — взвыл. Звук вырвался из горла сам, хриплый, животный, похожий на вой раненого пса. Он ударил себя кулаком по бедру — раз, другой, третий, — по мокрой ткани джинсов, по липкой от мочи коже. Боль была тупая, далёкая, она не пробивала ту главную боль, что сидела внутри, под рёбрами, в том месте, где раньше было что-то живое и тёплое, а теперь — пустота.

Sarah. I loved you. I love you. I never stopped. [Сара. Я любил тебя. Я люблю тебя. Я никогда не переставал.]

Он помнил их последний разговор перед её отъездом в Аризону. Она стояла в дверях с чемоданом, а Джейкоб уже ждал в машине. Она не плакала — Сара вообще редко плакала, она была из тех женщин, которые держат лицо до последнего, а потом плачут в ванной, включив воду, чтобы никто не слышал. Он знал это. Он слышал однажды ночью, за месяц до развода, как она плачет в ванной, и не вошёл. Не смог. Не знал, что сказать.

— Райан, — сказала она тогда, в дверях, — я не могу больше. Ты не звонишь, когда уезжаешь. Ты не говоришь, где ты. Ты смотришь на нас с Джейкобом так, как будто мы — ещё одна проблема, которую надо решить. Я устала быть проблемой.

— Ты не проблема, — сказал он. И это было всё, что он смог сказать.

Она покачала головой и ушла.

Он ударил себя снова. По лицу. Ладонью, наотмашь, так, что в голове зазвенело. Почему?! Почему я не сказал больше?! Почему я не встал на колени, не закричал, не схватил её за руку, не сказал — Сара, я умираю без тебя, я не знаю, как жить, я теряю себя, помоги мне, пожалуйста, помоги мне?!

Но он не сказал. Он стоял и смотрел, как она уходит, и думал: я решу это позже. Я что-нибудь придумаю. Я всегда придумывал.

Не придумал.

Аренда в Хендерсоне выросла на тридцать процентов. Он съехал в квартирку поменьше, потом ещё меньше, потом — комната у знакомого, потом — машина. F-150, старенький, но свой. Он жил в нём три месяца. Парковка Walmart, свет фонарей сквозь лобовое стекло, холод по ночам, даже в Неваде. Он лежал на заднем сиденье и слушал, как снаружи едут машины, и думал: там едут люди, у которых есть куда ехать.

Джейкоб звонил по воскресеньям. Он брал трубку и говорил бодрым, слишком громким голосом: «Привет, сынок! Как школа? Как плавание?» И Джейкоб рассказывал — про математику, про друга Маркуса, про тренера, который говорит, что у него хороший гребок. А Райан слушал вполуха, потому что параллельно считал в уме, сколько у него осталось на бензин, и хватит ли на еду до следующей недели.

Однажды Джейкоб замолчал посередине рассказа и спросил: «Пап, ты нормально?» И Райан сказал: «Конечно, всё отлично, сынок, просто задумался». И повесил трубку. И сидел в машине, на парковке Walmart, и смотрел на телефон, и думал: я соврал. Я соврал своему сыну. Я не в порядке. Я давно не в порядке. Я не помню, когда в последний раз был в порядке.

Он рухнул лицом в спальник.

Мокрая ткань прижалась к щеке, к губам, к носу. Запах мочи ударил в нос так сильно, что он закашлялся, захлебнулся им, но не поднялся. Он лежал, уткнувшись лицом в собственную грязь, и орал — глухо, в ткань, неразборчиво, одни гласные звуки, похожие на плач ребёнка, который не умеет говорить.

I lost everything. Everything. My job. My wife. My son. My home. My goddamn self. [Я всё потерял. Всё. Работу. Жену. Сына. Дом. Себя, чёрт возьми.]

Он думал об этом и не мог остановиться. Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка: MGM, сокращение, 2023 год, «оптимизация», Сара в дверях с чемоданом, Джейкоб в машине, квартира в Хендерсоне, просроченные счета, F-150 на парковке Walmart, звонки по воскресеньям, «пап, ты нормально?», «всё отлично, сынок», ложь, ложь, ложь, плайя в октябре, белая пыль, белое небо, «я хочу, чтобы небо меня не помнило».

А наверху в это время — он знал это, он видел это тысячу раз, когда ещё ходил по Стрипу с пакетом для банок, — наверху люди в костюмах заходили в Caesars Palace, в Bellagio, в Wynn. Они снимали номера за пятьсот долларов в сутки, они пили коктейли за тридцать долларов, они ставили на кон тысячу, две, десять тысяч за одну раздачу в блэкджеке. Они проигрывали за вечер сумму, на которую он мог бы жить полгода. Год. И они смеялись, хлопали друг друга по плечу и говорили: «Что случилось в Вегасе — остаётся в Вегасе».

What happens in Vegas stays in Vegas. [Что случается в Вегасе — остаётся в Вегасе.]

Для них — да. Для них Вегас был декорацией, аттракционом, местом, где можно на три дня притвориться другим человеком — более богатым, более свободным, более счастливым. А для него? Для него Вегас был ловушкой. Огромной, сверкающей неоном ловушкой, которая засасывала таких, как он — тех, кто приехал сюда за работой, за хорошей жизнью, за американской мечтой, — и выплёвывала в сточные канавы, когда они становились не нужны.

Я был частью этого. Я работал на них. Я оптимизировал их склады. Я экономил им деньги, чтобы они могли построить ещё одно казино, ещё один отель, ещё один фонтан. А когда я стал не нужен — меня выбросили. Как старую батарейку. Как мусор.

Он перевернулся на спину. Потолок туннеля плыл перед глазами — мокрый, размытый, не в фокусе. Он попытался сфокусировать взгляд на трещине, той самой, что уходила за трубу, но глаза не слушались. Всё расплывалось, двоилось, мир был зыбким и ненастоящим.

Где-то на границе сознания — слабое, как эхо, как сигнал с плохой связью — прозвучало: «Я здесь. Слышу.»

Соколов.

Русский. Человек, который жил в его теле три месяца. Человек, который звонил его сыну, разговаривал с его бывшей женой, составлял списки и таблицы, решал проблемы других людей — Деррика, Мэй, Пита, Хосе, — как будто это был его долг. Его работа. Его искупление.

He did what I couldn't. [Он делал то, что я не мог.]

Райан лежал и чувствовал, как что-то в груди — не сердце, глубже, в том месте, где, как ему казалось, уже ничего не было — сжимается и разжимается. Это была не благодарность. Это было что-то более сложное, для чего у него не было слова ни на английском, ни на каком другом языке. Что-то про то, что кто-то пришёл и сделал за него его работу. Позвонил его сыну. Сказал «я здесь». Выслушал про плавание, про Маркуса со скейтом, про математику. Просто выслушал, не перебивая, не думая о бензине и о том, хватит ли денег до завтра.

Thank you. [Спасибо.]

Он произнёс это вслух. Шёпотом, одними губами, в мокрый воздух туннеля. И не был уверен, кому именно — Соколову? Богу, в которого он давно не верил? Самому себе, тому, прежнему, который ещё мог что-то чувствовать?

Телефон лежал рядом, экраном вниз, на куске картона, который служил ему тумбочкой. Он потянулся к нему — рука дрожала, пальцы не слушались, — поднял. Экран загорелся, резанул по глазам ярким светом. 4:47 утра. Зарядка — 12%. Он открыл контакты, пролистал вниз, нашёл. Jacob Callahan. Фотография — светловолосый мальчик на фоне летнего неба, смеётся, веснушки на носу. Сара сняла его в прошлом году, перед отъездом в Аризону. Он помнил этот день — они ездили на озеро Мид, и Джейкоб впервые заплыл так далеко, что Райан испугался и крикнул: «Вернись!», а Джейкоб обернулся, смеясь, и крикнул в ответ: «Пап, я в порядке!»

Ты не в порядке, подумал Райан. Ты никогда не был в порядке. Я просто не видел этого. Я был слишком занят тем, что тонул сам.

Он нажал вызов.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Он считал их, и с каждым гудком что-то внутри него сжималось всё сильнее, как пружина, готовая лопнуть. Не возьмёт. Спит. Не хочет говорить. Не должен говорить с таким отцом, который лежит в луже собственной мочи в сточной канаве под казино и...

— Пап? — голос сонный, осторожный, ломающийся, уже не детский, но ещё не взрослый. — Ты чего в такое время?

Райан открыл рот. Слова застряли в горле, сухие, колючие, как песок плайи. Он хотел сказать: «С днём рождения, сынок» или «Просто хотел услышать твой голос» или что-нибудь ещё, что говорят нормальные отцы нормальным детям в нормальном мире. Но он не был нормальным отцом. Он был человеком, который потерял всё, включая право называться отцом.

— Джейкоб, — выговорил он наконец. Голос был хриплым, чужим, как будто он не пользовался им много месяцев — а может, так и было. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Что? Ты где? Ты какой-то странный. Ты...

— Помолчи. Пожалуйста. Просто послушай.

В трубке стало тихо. Только дыхание — неровное, встревоженное. Райан закрыл глаза. Под веками плыла белая пыль плайи, и ветер выл так громко, что он почти не слышал собственных мыслей. Но сейчас ветер стих. Остался только он, темнота, и голос сына в телефоне.

— Когда ты родился, — начал он медленно, — я держал тебя в руках. Ты был такой маленький, такой... хрупкий. Я смотрел на тебя и думал: я никогда не стану таким, как мой отец. Он работал на UPS, всю жизнь за рулём. Он был хороший человек. Честный. Работящий. Но он не умел говорить. Он дарил мне ножи и учил рыбачить, и ни разу не сказал, что любит меня. Ни разу, Джейкоб. Я думал, я буду другим.

Он замолчал. В горле стоял ком, твёрдый и горячий, как будто он проглотил камень.

— Я не стал другим, сынок. Я стал таким же. Хуже. Я уезжал. Я не звонил. Я писал стихи и прятал их в коробку под футболками, потому что боялся, что ты прочитаешь и поймёшь, какой я на самом деле. Что я пустой. Что внутри меня ничего нет, только страх и усталость, и это дурацкое чувство, что я всё делаю не так, что я подвожу всех, кого люблю.

— Пап... — голос Джейкоба дрожал. Райан слышал, как он сглатывает, как пытается дышать ровно.

— Подожди. Я почти закончил. — Он сжал телефон так сильно, что пластик затрещал. — Я уехал на плайю, потому что думал, что там исчезну. Знаешь, что я понял? Нельзя исчезнуть, если у тебя есть сын. Ты держишь меня здесь. Твоя фотография в телефоне. Твой рисунок. DAD AND JAKE. MAY. Я видел его. Я... не я, но я видел.

— Ты говоришь странно, пап. Как будто... как будто тебя там нет.

— Знаю. — Райан открыл глаза. Потолок туннеля был всё тем же — серым, в трещинах, равнодушным. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я думал о тебе. Даже когда не звонил. Особенно когда не звонил. Каждый чёртов день, Джейкоб. Каждый день я просыпался и думал: сегодня я позвоню. Сегодня я скажу ему. Сегодня я буду отцом. И каждый день я не звонил. Потому что боялся. Боялся, что ты спросишь, как у меня дела, и мне придётся соврать. Или сказать правду. Не знаю, что страшнее.

В трубке всхлипнули. Джейкоб плакал — тихо, пытаясь сдержаться, как плачут мальчики в тринадцать лет, когда их учат, что мужчины не плачут.

— Ты умираешь? — спросил он. Прямо. Так, как спрашивают дети, когда чувствуют правду, которую взрослые пытаются скрыть.

Райан закрыл глаза. Где-то глубоко, в той части сознания, где ещё оставался Соколов — или уже не оставался? — что-то шевельнулось. Не протест. Не борьба. Просто... присутствие. Как будто кто-то положил руку ему на плечо в тёмной комнате.

— Нет, — сказал Райан. И сам удивился тому, насколько твёрдо это прозвучало. — Я просыпаюсь.

Он нажал отбой. Экран погас. Тишина в туннеле была абсолютной — насколько может быть абсолютной тишина в месте, где капает вода и гудит вентиляция казино наверху. Райан сидел на мокром спальнике, в мокрых джинсах, с телефоном в руке, и смотрел в темноту.

I called him. I said the things. [Я позвонил ему. Я сказал то, что должен был.]

Тело дрожало — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы. Не от холода — от опустошения. Как будто он вынул из себя что-то огромное, что занимало всё пространство внутри, и теперь там было пусто, звонко, гулко, как в заброшенном доме.

Он подумал о том, другом. О русском. Where is he? Did I push him out? Is he gone? [Где он? Я вытолкнул его? Он ушёл?] Он прислушался к себе — к той глубине, где последние три месяца жил чужой голос, чужая воля, чужая, незнакомая ему способность действовать, когда всё, что он сам мог — это лежать и смотреть в потолок. Тишина. Никакой чужой речи, никакого чужого присутствия. Только он. Райан Кэллахан, сорок восемь лет, бывший специалист по логистике, бывший муж, бывший отец, который только что впервые за много лет сказал сыну правду.

I'm alone. [Я один.]

Нет.

Где-то на самом краю слышимости — или воображения? — прозвучало: «Ты не один. Я здесь.»

Не слова даже. Ощущение. Как будто кто-то стоит в соседней комнате, за стеной, и не входит, но даёт знать, что он рядом. Что он не ушёл. Что он ждёт.

Соколов.

Он не ушёл. Он отступил. Дал место.

He let me speak. [Он дал мне говорить.]

Райан сидел в темноте и чувствовал, как по щекам текут слёзы — горячие, быстрые, первые за много месяцев. Может, лет. Он не вытирал их. Они смешивались с пылью плайи, всё ещё осевшей на коже, с грязью, с мочой, и капали на мокрые джинсы, на спальник, на бетон.

В туннеле кто-то кашлянул — далеко, в западном рукаве. Хосе, наверное. Или Карла. Капля упала с потолка на бетон — звонко, одиноко. Наверху, в двух метрах над головой, проехала машина, и звук мотора на секунду заглушил все остальные звуки.

I have to get up. [Я должен встать.] Мысль была простой, ясной, лишённой всякого пафоса. I have to change. I have to wash. I have to... [Я должен переодеться. Помыться. Я должен...]

Он посмотрел на свои руки. Грязные. Распухшие. С белой пылью под ногтями. Он попытался сжать их в кулаки — получилось не сразу, пальцы не слушались, как будто он разучился ими управлять. Но получилось. Медленно, с усилием, преодолевая сопротивление одеревеневших суставов и атрофированных мышц.

I can do this. [Я могу это сделать.]

Он не был уверен, правда ли это. Но он попробует.

Рука сама потянулась к тетради, что лежала под подушкой. Он вытащил её — разбухшую от сырости, с покоробившимися страницами. Открыл наугад. Чужие строчки — по-русски, ровным, аккуратным почерком, с нажимом: «Отцы прячут стихи и думают что этого никто не видит. Дети видят.»

Ниже — ещё одна, уже по-английски: «The tunnel is not the end. It is the place where people find out who they are when everything else has been taken away.» [«Туннель — это не конец. Это место, где люди узнают, кто они, когда всё остальное отнято.»]

Райан смотрел на эти строчки и чувствовал, как что-то в нём — не мысль, не чувство, что-то более древнее и простое — отзывается. Да. Так и есть. Туннель — это не конец. Это место, где я узнал, что я всё ещё жив.

Он нашёл чистую страницу. Взял карандаш — тот самый, с обгрызенным концом, что лежал тут же, в тетради. Пальцы не слушались, карандаш выскальзывал, но он держал его, сжимал изо всех сил, как будто от этого зависела его жизнь. Может, так и было.

Он написал. По-английски, своим почерком — неровным, дрожащим, с пропущенными буквами:

I woke up today. I called my son. I told him the truth. I don't know if I'll wake up tomorrow. I don't know who I'll be when I do. But today I was here. Today I was his father. [Я проснулся сегодня. Я позвонил своему сыну. Я сказал ему правду. Я не знаю, проснусь ли завтра. Я не знаю, кем я буду, когда проснусь. Но сегодня я был здесь. Сегодня я был его отцом.]

Он закрыл тетрадь. Положил под подушку. И замер, прислушиваясь.

В туннеле светало. Полоска серого света из решётки наверху стала чуть шире, чуть ярче. Скоро проснутся Деррик, Мэй, Антуан. Деррик начнёт греметь термосом и ругать его на чём свет стоит. Мэй начнёт перебирать свои бесконечные сумки и рассказывать про Розу из профсоюза. Антуан будет молча сидеть в своей нише и напевать что-то луизианское.

Обычный день под Стрипом. Жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.

Райан сидел на мокром спальнике, в мокрых джинсах, пропахший мочой и потом и пылью плайи, и смотрел, как свет медленно ползёт по бетонной стене, и думал о том, что впервые за долгое, очень долгое время ему не хочется исчезать.

Ему хочется остаться.

(Уважаемые читатели, пишу с телефона, поэтому форматирование в режиме markdown, исправлю потом. Спасибо что читаете, вы можете поддержать автора донатом)

*Терминальное просветление: неожиданное возвращение сознания незадолго до смерти.*

*Или — незадолго до рождения.*

---

Он видел всё.

Видел как сквозь стекло — чуть смещённое, с лёгким искажением по краям, как бывает когда смотришь через мокрое окно на улицу, и там всё настоящее, и дождь настоящий, и люди настоящие, и ты всё видишь, но между тобой и этим всем — стекло, и ты не можешь ни коснуться ни вмешаться ни крикнуть.

Он видел руки. Свои руки — или Ry, или уже не разобрать, — как они тянутся к телефону в темноте туннеля в четыре сорок семь утра. Видел как дрожат пальцы. Видел карточку контактов: *Jacob Callahan.* Фотография — светловолосый мальчик на фоне летнего неба, веснушки, смеётся.

Он пытался сказать — не делай этого, я сам, подожди, — но у него не было голоса. Было только наблюдение.

Ry набрал.

И когда в трубке прозвучало — *«Пап? Ты чего в такое время?»* — Соколов почувствовал как в груди что-то сжалось так, что стало трудно дышать, и он не мог понять это его боль или Ry, и перестал разбираться, потому что боль была одна.

Он слышал каждое слово.

*«Когда ты родился, я держал тебя в руках. Ты был такой маленький, такой хрупкий...»*

Это говорил Ry. Его голос, его слова, его история про отца-водителя UPS и про ножи которые дарили вместо «люблю». Но Соколов слушал и думал про своего отца — инженера-судостроителя, который читал Пастернака тайком от коллег и никогда не говорил об этом вслух, и который дарил сыну ножи и учил держать курс, и который умер не сказав «люблю» потому что думал что и так понятно.

Две истории. Один разговор.

*«Я уезжал. Я не звонил. Я писал стихи и прятал их в коробку...»*

Стихи на дне коробки. Пятнадцать стихотворений в тетради в клетку, под двумя футболками, в пакете завязанном узлом. Соколов их читал. Соколов написал в эту тетрадь две свои строчки.

*«Я уехал на плайю потому что думал что там исчезну...»*

А он разбился у Петропавловки потому что думал что едет домой. Оба хотели исчезнуть. Оба оказались здесь.

Потом — пауза, и голос Джейкоба, такой маленький в темноте туннеля:

*«Ты умираешь?»*

И Ry сказал — твёрдо, без колебания:

*«Нет. Я просыпаюсь.»*

---

Соколов проснулся.

Не сразу понял что проснулся — несколько секунд лежал и не мог разобрать где сон и где туннель, где его боль и где Ry, чьи руки под подушкой нащупывают тетрадь. Потолок. Трещины. Семь штук и восьмая уходит за трубу. Капель. Полоска рассветного света из решётки.

Туннель.

Он сел.

Тетрадь была в руках. Он не помнил как взял — просто была, открытая, на той странице где чужой почерк, неровный, дрожащий:

*I woke up today. I called my son. I told him the truth.*

По-английски. Не его почерк. Не его рука это писала.

Соколов смотрел на эти слова и не двигался.

*I called my son.*

Он позвонил своему сыну. Ry позвонил Джейкобу — сам, без Соколова, пока Соколов видел это как сквозь стекло. Позвонил в четыре утра и сказал всё что не говорил годами. Сказал про коробку со стихами, про плайю, про страх. Сказал что просыпается.

*Today I was his father.*

Соколов закрыл тетрадь.

Сидел в тишине туннеля, и тишина была другой чем обычно — плотнее, как будто туннель тоже слышал этот разговор и теперь переваривал.

Ry говорил с Джейкобом. Сам. Настоящий Ry — не рефлекс, не рука тянущаяся к банке с фасолью без спроса, не автобус двадцать четыре и запах плайи — настоящий, который три месяца лежал на дне и смотрел как чужой человек живёт его жизнью, который плакал ночами пока Соколов спал, который писал стихи про облака которые не падают потому что лёгкие.

Он вернулся.

На один разговор — вернулся.

*Терминальная ясность*, — подумал Соколов, и вспомнил что читал об этом в библиотеке, случайно, в той же сессии когда искал статистику по бездомным в Неваде, — про то как люди с тяжёлыми неврологическими расстройствами перед смертью вдруг приходят в себя, говорят ясно, узнают родных, прощаются, — и что никто не знает почему, и что это длится недолго, и что после — снова темнота.

*Перед смертью.*

Соколов сидел с тетрадью и думал про это — осторожно, как думают про вещи которые боишься формулировать до конца.

Ry вернулся на один разговор.

Что это значит для него, для Соколова?

---

Деррик проснулся в пять. Загремел термосом — привычно, раздражённо, каждое утро одинаково. Посмотрел на Соколова — на то что тот уже сидит, уже не спит — и ничего не спросил, только налил два стакана.

Дал один Соколову.

— Ry звонил Джейкобу, — сказал Соколов.

Деррик поднял голову.

— Ry или ты?

— Ry. — Соколов смотрел в стакан. — Я видел. Как через стекло.

Деррик сел рядом. Долго молчал — с той серьёзностью с которой молчат когда слышат что-то важное и дают ему улечься.

— Что он сказал.

— Правду. Всё что не говорил годами. — Пауза. — Джейкоб спросил умираешь ли он. Ry сказал нет. Сказал — просыпаюсь.

Деррик смотрел в стену напротив.

— Это хорошо.

— Не знаю. — Соколов держал стакан двумя руками, грел ладони. — Деррик. Терминальная ясность. Ты знаешь что это?

— Нет.

— Когда человек с тяжёлым расстройством — с деменцией, с психозом, с диссоциацией — вдруг на короткое время приходит в себя. Говорит ясно. Узнаёт людей. — Пауза. — Обычно это происходит перед смертью.

Деррик повернулся к нему.

— Ты думаешь Ry умирает.

— Я думаю что он не умирает. Я думаю что просыпается по-настоящему. — Соколов поставил стакан. — И тогда вопрос: что происходит со мной.

Тишина.

Не долгая — но плотная. Такая тишина которая бывает когда слова уже сказаны и оба человека сидят с ними и не знают что делать дальше.

— Ты боишься, — сказал Деррик наконец. Не вопрос.

— Да.

— Ry хороший человек.

— Знаю.

— И ты хороший. — Деррик взял свой стакан. — Это не помогает, я понимаю. Но это правда.

Соколов смотрел на тетрадь которую держал в руках.

*I woke up today. I called my son. I told him the truth.*

— Деррик. Если Ry вернётся — полностью — ты расскажешь ему всё. Про Мэй, про Хосе, про Пита который едет в Кливленд. Про восемь недель и про Контрерас. — Пауза. — Про рисунок GRANDPA.

— Расскажу.

— И про то что ты едешь к дочери.

Деррик посмотрел на него долго.

— Соколов, — сказал он.

— Да.

— Ты ещё здесь. Прямо сейчас — ты.

— Пока.

— Тогда работай пока здесь. Потом посмотрим. — Деррик встал, взял ящик с инструментами. — Мэй сегодня в Social Security. Ты обещал помочь с формой.

— Обещал.

— Хосе в восемь двадцать три сядет в двадцать четвёртый автобус.

— Знаю.

— Антуан вчера говорил с дочерью сорок минут.

Соколов поднял голову.

— Сорок минут?

— Сорок. Я считал. — Деррик усмехнулся — коротко, с той теплотой которая у него всегда была за усмешкой. — Она зовёт его на Новый год. В Батон-Руж.

Новый год. Несколько месяцев. Если Антуан согласится — это время. Время чтобы начать.

— Хорошо, — сказал Соколов.

— Да. — Деррик пошёл к выходу. У поворота остановился, не оборачиваясь: — И ещё. Ry написал в тетрадь. Ты держишь её в руках. Может прочитать ещё раз.

Ушёл.

Соколов сидел один в туннеле который просыпался вокруг него — Мэй уже шевелилась у своей стены, Антуан что-то напевал, в западном рукаве кто-то кашлял привычно и методично.

Он открыл тетрадь. На последней исписанной странице — строчки по-русски, его рукой: *«Отцы прячут стихи и думают что этого никто не видит. Дети видят.»* Ниже — по-английски, тоже его: *«The tunnel is not the end.»* И ещё ниже — чужим почерком, дрожащим, с пропущенными буквами:

*I woke up today. I called my son. I told him the truth. I don't know if I'll wake up tomorrow. I don't know who I'll be when I do. But today I was here. Today I was his father.*

Соколов читал это и думал что три месяца назад он проснулся на мокром бетоне с чужим лицом в разбитом стекле и первым словом было «Ладно». Что Ry проснулся сегодня ночью в луже собственной мочи после месяцев диссоциации и первым делом позвонил сыну.

Разные люди. Одна тетрадь.

Он взял карандаш. Нашёл последнюю чистую страницу — ту самую, последнюю.

Написал по-русски, маленькими буквами, спокойно:

*Ry. Я прочитал. Ты позвонил правильно. Восемь недель ещё есть. Мэй, Хосе, Антуан, Карла, Дэйв — они двигаются. Деррик едет к дочери. Джейкоб ждёт мая. Я сделал что мог. Остальное — твоё.*

Закрыл тетрадь. Положил не под подушку — на видное место, рядом с коробкой с вещами, там где найдут.

Встал.

---

Мэй сидела у своей стены и перебирала сумку. Когда Соколов подошёл — подняла голову и посмотрела на него с тем особым выражением с каким смотрели на него люди которые замечали разницу.

— Ты сегодня другой, — сказала она.

— Знаю.

Она помолчала. Потом:

— Ry возвращается?

Соколов посмотрел на неё — на шестьдесят четыре года и фотографию двух детей в сумке и флакон одеколона который она дала Деррику перед встречей с дочерью и яблочный пирог который она умеет печь и который некому печь.

— Не знаю, — сказал он честно. — Но форму SS-5 надо заполнить сегодня. Независимо от того кто я.

Мэй смотрела на него ещё секунду. Потом достала из сумки сложенный листок — тот самый, с адресом Social Security Administration, который убрала месяц назад.

— Я готова, — сказала она.

---

Они вышли из туннеля в восемь утра.

Апрельское утро, тёплое, с запахом озона после ночного дождя — небольшого, не того который смывает всё, просто дождь, обычный. Strip просыпался — первые такси, уборщики, туристы которые летели ночным рейсом и ещё не легли, со стаканами кофе и потерянными лицами людей которые не знают который час.

Соколов шёл рядом с Мэй и нёс её тяжёлую сумку — ту которую она всегда несла сама и которую теперь отдала без особого сопротивления, просто взяла и отдала, как будто решила что можно.

На углу Фламинго и Кенсингтон остановился.

Посмотрел на решётку в бордюре.

Внизу — туннель. Тетрадь на видном месте. Три месяца, семь трещин на потолке, восьмая уходит за трубу. Деррик с термосом. Антуан который напевает. Пит с детективом без обложки. DAD AND JAKE. MAY. в кармане куртки.

Что-то внутри — тихое, ровное, без давления — сказало:

*Иди.*

Соколов не знал чей это был голос.

Может свой. Может Ry. Может в какой-то момент перестало иметь значение.

Он пошёл.

Мэй шла рядом и рассказывала про Розу из профсоюза которая тридцать лет назад неправильно заполнила похожую форму и потом жалела, и что надо делать всё правильно с первого раза, и что она, Мэй, всегда делала всё правильно с первого раза, даже яблочный пирог, а яблочный пирог это сложно, там важна температура.

Соколов слушал.

По-настоящему.

---

*конец арки третьей*

*конец первого тома*

---

**Том второй. Май.**

*Двое в одном теле. Один хочет остаться. Другой хочет вернуться домой. Джейкоб ждёт. И где-то в Петербурге — Данила, которому тринадцать лет и которому никто не позвонит.*

*Пока.*

«Эта книга сырая как туннель и яркая как неон»

I. Откуда это взялось

Эта книгу я наверное планировал всю свою жизнь. В детстве мусорка была не очень далеко от подъезда и я видел как люди копаются там, что-то ищут. Мне было пять или шесть, но я точно понимал (такое воспитание) что они делают что-то плохое или неправильное...

С годами я встречал бомжей или бездомных чаще. Разных. Просто на пляже у Чорного моря, которые месяцами там развлекаются и на горячих трубах под мостами в других регионах.

Идея написать о бездомном пришла в 2019 году, уже когда я жил в Москве. В городе сверкающем оскалом из купюр, жизнь в подвалах и на теплотрассе к 2018-19 году казалась "слишком"

Идея началась с вопроса который я не мог перестать задавать себе: что происходит с человеком когда у него отнимают всё, включая имя?

Отдельно стоит сказать, что я имел опыт потери памяти после нападения на меня в Краснодаре и пару раз в год я просыпался полностью в "чужом" теле. Это просто описать: проснулся, открыл глаза, всё. Ни имени, ни города, ничего. И я легко был тем самым исикаем (с жанром этим я ознакомился только в этом году)

Повторю ещё раз, я знаю что это не метафорически. Буквально. Когда ты просыпаешься в чужом теле, в чужой стране, в чужой жизни — и единственное что у тебя есть, это то чем ты являешься внутри. Не должность, не квартира, не счёт в банке. Только характер. Только выбор: картировать среду как менеджер или просто сидеть рядом с человеком которому плохо.

Алексей Соколов — топ-менеджер, человек в костюме Tom Ford, читатель Довлатова — попадает в тело Райана Кэллахана, бездомного из Лас-Вегаса, в туннеле под Strip. У него нет документов, нет денег, нет языка которым он умел говорить раньше. Зато у него есть мозг антикризисного управленца и постепенно — с каждой главой — понимание что кризис которым он управляет, это он сам.

Это роман про трансформацию. Но не ту трансформацию которую продают на бизнес-тренингах, которые я обошёл тоже, ведь сам был частью больших компаний. Ту которая происходит, когда падаешь на самое дно и обнаруживаешь что дно населено людьми. С историями. С именами. С детьми которые рисуют открытки с надписью DAD AND JAKE. MAY.

✦

Моя любовь к Хантеру Томпсону определила что я буду писать именно про Лас-Вегас.

Дальше. Я провёл много месяцев изучая реальную жизнь в туннелях под Лас-Вегасом. Читал репортажи в блогах, СМИ, изучал отчёты фондов, смотрел интервью с людьми которые живут там годами (в видеохостингах). Верифицировал каждую деталь — стоимость лицензии на торговлю на Strip, расписание автобуса 24, программу SSVF для ветеранов, часы работы Catholic Charities. И другие данные, изучал LV в google maps. Я не стал специалистов по ЛВ. Но я понял что я готов! Потому что у этих людей есть только их история. И если я её рассказываю — я обязан рассказывать точно.

✦

Когда я писал главу девятнадцатую — про волонтёров Shine a Light Foundation которые каждую субботу четыре года подряд спускаются в туннели с носками и сэндвичами — я решился и написал им напрямую.

Ответил сам Роб Бангарт, вице-президент фонда.

Он сказал что ему нравится идея и что он прочитает главу когда будет время. Мы подружились в запрезенных соцсетях. Это был странный, трепетный день — мой текст дошёл до человека который реально ходит по этим туннелям каждую субботу! Нужно понимать разницу человека которые реально там и моим

«Никто не выйдет отсюда пока не будет готов. Это не наше решение — когда готов. Наше дело прийти. Чтобы когда момент настанет — они знали что мы здесь.» — Роб Бангарт, Shine a Light Foundation

Это лучшее определение того что я пытался написать в этом романе. И это относится ко многим людям, которые застряли в своих тоннелях, и не могут взлететь.

II. О чём эта книга на самом деле

Формально — это попаданец. Русский менеджер в теле американского бездомного. Жанр на Author.Today проверенный, аудитория есть, механика работает.

Но настоящий жанр этой книги — Американреал. Это слово придумал читатель Колесников Николай в комментариях на второй неделе публикации. Я принял его как точное.

Американреал — это когда фантастический элемент (переселение в чужое тело) служит не развлечению, а увеличительному стеклу. Соколов видит американское дно так как не мог бы увидеть Ry — потому что он чужой, потому что у него нет защитного слоя привычки, потому что каждая деталь для него новая и поэтому видная.

Полторы тысячи человек живут в шестистах милях туннелей под Лас-Вегасом. Каждую ночь. Пока наверху туристы проигрывают в казино суммы на которые можно было бы жить год. Это не метафора. Это буквальная топография города от которой меня пробирают и злость и слёзы.

«Что случилось в Вегасе — остаётся в Вегасе» — слоган для тех кто приехал наверх и я не испытываю к ним никаких чувств уже. Для тех кто живёт снизу — всё что с ними случилось пришло с ними. Из Детройта, из Огайо, из Луизианы. Ничего не осталось в Вегасе. Всё при них. Вот про что эта книга.

III. Вопрос которого я не могу решить за вас

Том первый заканчивается на границе. Ry написал в тетради: «I woke up today. I called my son. I told him the truth. Today I was his father.» Соколов написал в ответ: «Ry. Я сделал что мог. Остальное — твоё.» Двое в одном теле подписали молчаливый договор о передаче.

И встаёт вопрос: это конец или начало?

С одной стороны — история завершена. Соколов пришёл в туннель никем, стал тем кто слушает людей, помог как мог Деррику позвонить дочери, Питу — решиться на звонок сестре, Антуану — вспомнить что он повар а не просто молчащий человек с наушниками. Ry вернулся к жизни через терминальную ясность и позвонил сыну. Это полная дуга. Это «достаточно» — как я люблю писать в конце глав других своих книг.

С другой стороны — ничего не закончено. Деррик ещё не уехал к внукам. Мэй ещё не нашла детей. Хосе ещё не вылечен. Дэйв ещё не выставил рисунки. Пит ещё в пути к Дженнифер. И где-то в Петербурге — Данила. Тринадцать лет. Его отец умер у Петропавловки в феврале, и никто ему об этом может не сказал, и он ждёт звонка которого не будет. Пока (?)

«Два человека в одном теле. Один хочет остаться. Другой хочет вернуться домой. И в Петербурге — Данила, которому никто не позвонит. Пока.»

«Пока» — это не случайное слово. Это дверь.

Я написал это послесловие в том числе потому что не знаю сам ответа. Если вы дочитали до этой страницы — вы знаете этих людей лучше чем многие реальные их соседи по туннелю. Вы видели как Деррик держит рисунок GRANDPA. Как Мэй несёт ёлочную игрушку через flood. Как Антуан звонит Малии в Батон-Руж через два года молчания.

Стоит ли их история продолжения — это ваш вопрос, не мой.

Мне важно ваше мнение. Оставьте комментарий на Author.Today. Напишите одно слово если больше не хочется — или напишите всё что думаете. Я читаю каждый. Как видите книга бесплатная и не требует от вас ничего кроме внимания и небольшой обратной связи? Здесь и дальше, большая часть всех моих цифровых книг будут бесплатно доступны на этой площадке.

Но мне правда нужно понять, будут ли это дальше читать хотя бы 5-10-15 человек. И какие эмоции у вас вызывает эта книга.

Если вы инвестор или издатель

Тема бездомности в русскоязычной литературе практически не существует как отдельное направление. Есть репортажи, есть публицистика — художественной прозы почти нет. Это плохое табу для нашего общества, которое сильно изменилось за последние несколько лет, где хорошим слоганом стала идея "Своих не бросаем". Бездомные наши тоже свои ведь?

Между тем аудитория которой это важно — огромная: люди которые прошли через сложные жизненные обстоятельства, которые знают кто-то близкий прошедший через это, которые хотят понять как устроен этот мир изнутри а не через статистику.

«Под Стрипом на нулях» — это пилотный проект. Том первый, 24 главы, три арки. Роман читается как веб-сериал — с клиффхэнгерами, с живыми второстепенными персонажами, с нарастающим внутренним конфликтом. Формат Author.Today даёт немедленную обратную связь от читателей.

Том второй — «Май» — уже спланирован. Встреча Соколова с Джейкобом. Данила в Петербурге. Вопрос о котором том первый только намекает: если Ry вернулся — куда идёт Соколов?

Если вас интересует развитие этого проекта — издание, перевод, адаптация — напишите в комментарии на Author.Today или найдите меня напрямую, например, вк - https://vk.com/adiom или tg - adiom

Никакой цели заработать на этом тексте не стоит, а для распространения я могу предложить вам самые лучшие условия.

Если вы автор

Если вы пишете о сложных социальных темах и хотите обсудить как выстраивать такое соавторство — я открыт к разговору. Тема бездомности, тема людей которые выпали из системы — это огромное поле которое требует настоящей работы и переосмысления. Не так давно были 90-ые и истории были очень сложные, достойные русской классики.

Коллесников Николай написал в комментарии: «Затягивает, этот жанр Американреал, очень хорошо прописано». Оля Кайгородова: «Атмосферно. Стиль изложения хороший. Читать удобно.» Sham: «Серьёзная штука, попаданцы обычно живут легче.»

Это читатели которые пришли за попаданцем и остались потому что нашли что-то другое. Таких читателей больше чем кажется.

Если вы работаете с бездомными

Если вы волонтёр, социальный работник, сотрудник НКО — и вы дочитали до этой страницы — я хочу сказать вам прямо: я писал этот роман в том числе для того чтобы люди которые не соприкасаются с вашей работой увидели её изнутри.

Бронсон в романе — реальный образ, вдохновлённый реальными людьми Shine a Light Foundation. Философия «прийти и ждать пока человек будет готов» — это не выдумка, это подход который работает и который заслуживает того чтобы о нём знали больше.

Если в романе есть что-то что описано неточно или что стоит изменить — напишите. Я исправлю.

V. Последнее

В туннеле под Тропикана Авеню в Лас-Вегасе кто-то написал маркером над входом в нишу: HOME.

Без иронии. Просто: HOME.

Я думал об этом слове всё время пока писал этот роман. Что значит дом для человека у которого его нет. Что значит дом для русского топ-менеджера в чужом теле в чужой стране. Что значит дом для мальчика в Петербурге у которого отец не звонит. Для мальчика в Аризоне который нарисовал открытку DAD AND JAKE. MAY.

Дом — это не адрес. Это место где тебя знают по имени и где кто-то нальёт тебе кофе не потому что должен, а потому что ты здесь и потому что кофе горячий. Мой дом - это вся Вселенная, но у кого-то это не так.

Деррик наливал кофе каждое утро. Мэй несла ёлочную игрушку через наводнение. Антуан напевал. Пит спрашивал который час хотя ему некуда было спешить.

Это и был дом. В туннеле под Стрипом. В двух метрах под неоном казино.

Книга получилась сырой как туннель и яркой как неон.

Я — как Ry — жду вас в комментариях на Author.Today.

Скажите мне: стоит ли писать том второй? Или история завершена?

Я буду читать каждый ответ.

С уважением ко всем, Адиом Тимур / Canfly