Глава 2
Лёха проснулся – будильник почему-то не сработал. В комнате было странное, ватное молчание, которое бывает, пожалуй, только в деревне зимой, когда снег накрывает мир и звуки тонут в нём, как камни в реке.
Но это была не деревня, то есть раньше это была деревня Аксиньино, но сейчас это был двенадцатый этаж панельного дома на Фестивальной улице, и за окном в восемь утра субботы должна была жить Москва. Леха спал с приоткрытым окном и привык по утрам слышать гул моторов. Хлопанье дверями подъездов. Голоса детей, которых вывели на площадку.
Лёха лежал и слушал. Ничего.
Только гул. Еле слышный. Низкий. Ровный. Как будто кто-то далеко-далеко держал одну ноту на органе — без начала и без конца.
Он сел в кровати. Голова была ясной — непривычно ясной для восьми утра после рабочего дня. Никакой тяжести. Никакого тумана. Он выспался так, как не высыпался месяцами. И это было неправильно.
Лёха подошёл к окну и отодвинул штору.
Двор выглядел нормально. Почти. Февральское небо — низкое и серое. Снег на газонах — грязный, как положено. Машины стоят вдоль бордюра. Детская площадка пуста, но в восемь утра в субботу это нормально.
Он смотрел минуту, пытаясь понять, что не так. Потом понял.
Люди.
Внизу стояли люди. Человек семь или восемь, у разных подъездов. Они не разговаривали. Не курили. Не ждали такси и не выгуливали собак. Просто стояли. Неподвижно. Как будто вышли из дома с какой-то целью, дошли до двора — и забыли, зачем.
Один мужчина в синей куртке стоял посреди тротуара лицом к небу. Не двигался. Просто смотрел вверх, в серую пелену, как будто видел там что-то, чего не видел Лёха.
Женщина у третьего подъезда держала в руке телефон — но не смотрела в него. Рука с телефоном висела вдоль тела. Экран светился. Женщина смотрела прямо перед собой и не шевелилась.
Лёха отступил от окна.
На кухне пахло кофе. Мама уже не спала — сидела за столом в халате, перед ней стояла чашка. Телевизор был выключен. Это Лёху удивило: мама включала телевизор первым делом, как просыпалась. Каждое утро. Годами. Новости, потом кулинарное шоу, потом сериал. Ритуал.
— Мам, а телек?
— Не работает. С утра. Щёлкает и не включается.
Лёха взял пульт, нажал кнопку. Экран мигнул — на секунду появилось что-то, не картинка и не помехи, а странное мерцание, будто телевизор думал, что ему показывать. Потом погас.
— С ночи так, — сказала мама. — И интернет не грузит. Я Людмиле Петровне хотела написать, поздравить — сегодня же двадцать третье. У неё Коля служил.
Двадцать третье февраля. Лёха вспомнил: праздник. Нерабочий день. Но он записался на смену — праздники для курьера это двойная ставка.
Он достал свой телефон. Сети не было. Ни одного деления. Wi-Fi роутер горел всеми лампочками, но интернета не давал. Лёха перезагрузил его. Лампочки мигнули и зажглись снова — все зелёные, всё в порядке, только интернета по-прежнему нет, как будто сигнал уходил в пустоту и не возвращался.
— Мам, я выйду. Посмотрю, что там.
— Куда ты пойдёшь? Выходной же.
— На линию хотел, но если сеть лежит — заказов не будет. Просто пройдусь. Проветрюсь.
Мама посмотрела на него тем взглядом, который он знал с детства. Она видела кое-что, о чём не спрашивала. Засохшую кровь у ноздри, которую он не до конца отмыл вчера. Бледность. Странную ясность в глазах.
— Куртку надень нормальную. Не эту.
— Мам.
— Нормальную, говорю. Зимнюю.
Он надел зимнюю. Чмокнул её в макушку и вышел.
В подъезде Лёха остановился на площадке между одиннадцатым и двенадцатым этажом.
Перила. Он вчера не придумал — они действительно стояли как новые. При утреннем свете из окна это было видно ещё яснее: крепёж блестел чистым металлом, ни пятнышка ржавчины, ни следа инструмента. Как будто перила выросли из стены сами — аккуратно, точно, с инженерной чистотой, на которую ни одна московская управляющая компания не была способна в принципе.
Лампочка на площадке горела белым. Новая. В старом патроне.
Лёха потрогал перила. Холодный металл. Настоящий. Не галлюцинация.
Он спустился вниз и вышел во двор.
Воздух был странным. Не холодным и не тёплым — никаким. Февраль в Москве пахнет выхлопом и мокрым снегом. Этот воздух не пах ничем. Как будто его отфильтровали.
Гул стал чуть слышнее. Не в ушах — в груди. В рёбрах. Тихая вибрация, которую можно было не замечать, если не прислушиваться. Но Лёха прислушивался.
У первого подъезда стояла тётя Галя с третьего этажа. Шестьдесят два года. Каждое утро — магазин, потом скамейка, потом снова магазин. Лёха знал её всю жизнь. Она держала авоську — пустую — и смотрела куда-то мимо дома, мимо двора, мимо всего.
— Тёть Галь.
Она повернула голову. Медленно. Глаза были спокойные. Не пустые — именно спокойные. Как у человека, который решил трудную задачу и теперь отдыхает.
— Доброе утро, Лёшенька.
— Вы куда собрались?
Пауза. Тётя Галя посмотрела на свою авоську. Потом на дом. Потом снова на Лёху.
— Не знаю, — сказала она.
Без тревоги. Без растерянности. Просто факт.
— Вышла и стою. Хорошо тут.
— Тёть Галь, сеть у вас работает? Телефон ловит?
Она достала из кармана старенький кнопочный телефон. Посмотрела на экран. Покачала головой.
— Нет. Но ничего, Лёш. Мне звонить некому.
Она улыбнулась — светло и безмятежно — и снова повернулась к двору. К пустому двору, в котором ничего не происходило.
Лёха пошёл дальше.
Он шёл по двору и считал людей. Одиннадцать. Все стояли или сидели по одному. Никто не разговаривал. У мужчины в синей куртке Лёха заметил странное: он держал в руке сигарету, но она давно потухла. Пепел упал на ботинок. Мужчина не замечал.
Лёха прошёл мимо — и мужчина вдруг моргнул. Повернул голову. Посмотрел на свою руку с сигаретой. На ботинок. На пепел.
— Чёрт, — сказал он нормальным голосом. — Долго я тут стою?
— Не знаю, — ответил Лёха. — Когда вышли?
Мужчина потёр лоб.
— Я… не помню. Покурить хотел. Вышел — и как-то…
Он посмотрел на Лёху. Моргнул. Выражение лица менялось — как у человека, которого разбудили и который ещё не понял, где реальность, а где сон.
Лёха сделал три шага дальше по тротуару.
Мужчина за его спиной замолчал. Лёха обернулся. Мужчина снова стоял неподвижно. Снова смотрел в небо. Потухшая сигарета в пальцах.
Лёха посмотрел на свои руки. Посмотрел на мужчину. Посмотрел на расстояние между ними.
Десять метров. Может, двенадцать.
Когда он подошёл ближе — мужчина очнулся. Когда отошёл — мужчина снова уплыл.
Совпадение. Наверное.
Лёха пошёл дальше и старался не думать о числе в телефоне.
За углом дома он увидел самокат.
Не свой — прокатный, с логотипом Whoosh. Самокат стоял у бордюра, аккуратно припаркованный. Рядом — ещё один. И ещё. Три штуки. Все ровно, на одинаковом расстоянии друг от друга, с точностью, которую ни один курьер и ни один пьяный студент никогда бы не обеспечил.
Вчера они ехали сами. Приехали сюда. Встали.
Лёха подошёл ближе. Наклонился. Зелёные индикаторы горели. Полный заряд. Экраны мерцали какими-то символами, которых он не видел раньше — не цифры батареи, не код разблокировки. Что-то другое.
Он протянул руку, чтобы потрогать руль ближайшего.
Самокат мигнул. Все три мигнули одновременно. Экраны погасли и зажглись снова. Символы исчезли, вернулся обычный интерфейс.
Лёха отдёрнул руку.
Ему показалось — показалось? — что в тот момент, когда его пальцы были в сантиметре от руля, самокат чуть-чуть сдвинулся. Не от него. К нему. Как собака, которая тянется к руке, ожидая, что её погладят.
— Нет, — сказал он вслух. — Нет-нет-нет.
Выпрямился. Отошёл. Самокаты стояли неподвижно. Три штуки в ряд. Послушные. Ждущие.
Лёха пересёк двор и вышел на Фестивальную.
Улица была пуста. Не совсем пуста — несколько машин проехали мимо, медленно, как будто водители не были уверены, куда едут. Светофор на перекрёстке с Смольной работал. Мигал зелёным. Только зелёным. Без красного и жёлтого.
Лёха дошёл до продуктового на углу. Двери были открыты. Свет горел. Кассирша Марина стояла у стеллажа и раскладывала банки. Тушёнка. Ровными рядами. Этикеткой к покупателю. С аккуратностью, которой Лёха за ней раньше не замечал.
— Марин, привет. Работаете?
— Доброе утро, — сказала Марина, не оборачиваясь. Она поставила банку. Взяла следующую. Поставила. Взяла следующую. — Конечно, работаем. Выходных не будет.
— А сеть у вас есть? Терминал работает?
— Терминал работает, — она поставила ещё одну банку. — Наличные тоже принимаем.
Лёха посмотрел на неё внимательнее. Марину он знал два года — покупал здесь воду и шоколадки между доставками. Обычная женщина лет сорока, из тех, кто работает в продуктовых не по призванию, а потому что надо. Любила жаловаться на начальство и рассказывать про сына, который учится в Твери.
Сейчас она была другой. Не сломанной. Не больной. Просто очень сфокусированной — как человек, который нашёл занятие и больше не отвлекается ни на что. Движения точные. Лицо спокойное. Ни одного лишнего жеста.
— Марин, а ты давно тут? С утра?
— С утра, — сказала она.
— А вчера? Вечером ты уходила домой?
Пауза. Банка замерла в воздухе на полсекунды. Потом встала на полку.
— Я здесь, — сказала Марина. — Я работаю.
Лёха хотел спросить что-то ещё, но не стал. Что-то подсказало — не надо. Не сейчас.
Он купил хлеб и молоко. Заплатил наличными. Марина дала сдачу — точную, до копейки, не считая. Как автомат.
На улице Лёха остановился и посмотрел назад через стеклянную дверь. Марина уже вернулась к стеллажу. Банка. Ещё банка. Ещё. Ровные ряды.
Он пошёл домой.
За углом дома он остановился.
Посреди тротуара, в десяти метрах от него, сидел квадрокоптер.
Не висел в воздухе. Сидел. На асфальте. Как птица. Чёрный, компактный, с четырьмя сложенными лучами. Камера на подвесе была направлена вперёд. На Лёху.
Он замер.
Дрон не двигался. Не жужжал. Просто сидел и смотрел — если можно сказать «смотрел» про объектив камеры, но Лёха не мог подобрать другого слова. Это был взгляд. Внимательный. Изучающий. Без угрозы, но без равнодушия.
Три секунды они смотрели друг на друга. Человек и машина. Посреди пустого двора, в тишине, которая ещё вчера была обычным московским утром.
Потом дрон поднялся. Плавно, без рывка, с тихим свистом моторов. Завис на уровне второго этажа. Камера всё ещё на Лёхе.
И улетел. Не быстро. Спокойно. Как будто увидел всё, что хотел увидеть.
Лёха стоял и смотрел, как чёрная точка растворяется в сером небе.
Потом достал телефон.
Сеть. Один столбик. Слабый, мерцающий, но — есть.
Он оглянулся. У третьего подъезда стояла тётя Галя с авоськой. Лёха подошёл к ней.
— Тёть Галь, можно ваш телефон на секунду?
Она протянула. Кнопочный. Экран показывал: «Нет сети».
Лёха вернул телефон. Отошёл к скамейке. Проверил свой.
Один столбик. Есть.
Посмотрел на двор. У каждого подъезда — люди. Стоят. Молчат. И ни у кого из них, Лёха был готов поспорить, телефон сеть не ловил.
Только у него.
Он убрал телефон в карман и ничего никому не сказал.
Пакет с хлебом и молоком тихо шуршал в руке. Обычный пакет. Обычный хлеб. Обычное молоко.
Мир вокруг был тем же самым. Те же дома. Те же дворы. Те же люди.
Только мир этого не знал.
А Лёха — уже начинал понимать.