Глава 3
Лёха не собирался никуда ехать.
Он стоял у подъезда с пакетом молока и хлеба, смотрел на пустой двор и думал только об одном: занести продукты маме, сесть на кухне, выпить чаю и подождать, пока всё это кончится. Проводка. Авария. Что бы это ни было — починят. Приедут люди в оранжевых жилетах, раскопают асфальт, поматерятся, починят. Так устроена Москва. Так было всегда.
Потом он увидел велосипедиста.
Парень лет двадцати пяти выехал из-за соседнего дома и гнал по тротуару — быстро, стоя на педалях, с рюкзаком за спиной. Лицо мокрое от пота, хотя на улице было не больше двух градусов. Он увидел Лёху и затормозил так резко, что заднее колесо занесло на мокром асфальте.
— Брат. Ты в курсе, что там? — Он махнул рукой в сторону Ленинградского шоссе.
— Где?
— На мосту. На выезде. Ты не ходил?
— Нет.
— Там армия стоит. Никого не выпускают.
Парень не стал ждать ответа. Крутанул педали и поехал дальше — в сторону Прибрежного проезда, к другому выезду из района. Лёха смотрел ему вслух, пока он не скрылся за домами.
Армия.
Лёха постоял ещё минуту. Занёс пакет маме. Сказал — пройдусь ещё. Она кивнула и не стала спорить, хотя глаза говорили всё, что она думала о прогулках в день, когда не работает телевизор.
Он вытащил самокат из подвала. Свой, не прокатный. Тот самый Ninebot, который вчера заряжался от розетки, которая уже не его. Индикатор показывал полный заряд. Лёха встал на деку и поехал.
До моста через канал было десять минут.
Обычно эта дорога выглядела так: машины на Фестивальной, светофоры, пешеходы у остановки, автобус-девятьсот-пятый идёт к метро. Обычная жизнь обычного спального района, настолько привычная, что её не замечаешь, как не замечаешь собственное дыхание.
Сейчас Фестивальная была почти пуста. Редкие машины ехали медленно. Некоторые стояли у обочины с открытыми дверями — водители вышли и не вернулись. Одна серебристая «Шкода» стояла посреди правой полосы с работающим двигателем. Дверь открыта. Никого внутри.
Лёха объехал её и поехал дальше.
У остановки «Фестивальная улица» сидели трое. Мужчина и две женщины. Ждали автобус. Лёха не стал говорить им, что автобуса не будет. Он это знал, хотя не мог объяснить откуда.
Чем ближе к мосту, тем больше людей он встречал. Не стоящих. Идущих. Все в одну сторону — к выезду из района. Некоторые несли сумки. Одна женщина катила детскую коляску. Мужчина в деловом пальто шёл с портфелем, как будто собрался на работу и отказывался признать, что работы больше нет.
Лёха доехал до поворота на мост и остановился.
Он увидел их за двести метров.
Два армейских грузовика стояли поперёк дороги. Между ними — бетонные блоки, выставленные ровно, с зазорами, в которые не проехал бы даже мотоцикл. За блоками — ещё один грузовик, развёрнутый кузовом к району. И люди в форме.
Солдаты. Человек двенадцать, может, пятнадцать. Полная экипировка — каски, бронежилеты, автоматы на груди. Стояли цепью вдоль заграждения. Не двигались. Не переговаривались между собой. Просто стояли и смотрели на толпу, которая собралась с этой стороны.
Толпа была небольшой — человек тридцать. Стояли на тротуаре у моста. Некоторые кричали. Большинство молчали.
Лёха подкатил ближе. Встал в стороне, у фонарного столба. Слушал.
Мужчина в чёрной куртке стоял ближе всех к заграждению. Кричал — не зло, скорее растерянно, как человек, который привык решать проблемы громким голосом и впервые обнаружил, что это не работает.
— У меня мать в Тушино! Ей лекарства нужны! Вы слышите? Диабет! Инсулин!
Солдат напротив него смотрел сквозь. Не на него, не мимо — именно сквозь. Как будто мужчины в чёрной куртке не существовало. Как будто крик был ветром, а ветер не требует ответа.
— Хотя бы скажите, что случилось! Авария? Утечка? Что?!
Ничего. Солдат моргнул. Один раз. Медленно. И снова замер.
Женщина с коляской стояла чуть левее. Не кричала. Держала ребёнка на руках — закутанного, спящего. Тихо плакала. К ней подошла другая женщина — старше, в пуховике — обняла за плечо. Они стояли так молча.
Лёха обратил внимание на одну деталь. Солдаты не разговаривали. Вообще. За пять минут, которые он стоял у столба, ни один не повернулся к другому. Ни один не поправил ремень, не переступил с ноги на ногу, не кашлянул. Они стояли как перила в его подъезде — ровно, точно, неподвижно. С нечеловеческой дисциплиной, которую Лёха не видел даже в кино про армию.
Или с нечеловеческой причиной.
Он отогнал эту мысль.
Мужчина в чёрной куртке перестал кричать. Повернулся к толпе.
— Есть кто из местных? Другие выезды проверяли?
— Прибрежный тоже перекрыт, — сказал кто-то сзади. — Там ещё хуже. Колючка.
— А через дворы? Через гаражи к железке?
— Пробовали. Везде одинаково. Стоят.
Тишина. Толпа переваривала это. Лёха видел, как меняются лица: от злости через страх к тому тупому оцепенению, которое наступает, когда понимаешь, что кричать некому.
Мужчина у заграждения — крупный, в камуфляжных штанах и ботинках, лицо обветренное, из тех, кто когда-то служил и с тех пор не снял берцы — развернулся и полез через бетонный блок. Решительно. Молча. Одной рукой схватился за край, закинул ногу.
Звук пришёл раньше, чем Лёха успел увидеть откуда.
Низкое жужжание сверху. Быстрое. Точное. Чёрный квадрокоптер — такой же, как во дворе утром, только крупнее — спикировал и завис перед лицом мужчины. В полуметре. Камера — прямо в глаза. Винты гнали холодный воздух в лицо.
Мужчина замер на блоке. Одна нога по эту сторону, одна по ту.
Дрон висел. Не гудел. Ждал.
Секунда. Две. Три.
Мужчина медленно снял ногу с блока. Спустился назад. Отступил на шаг. На два.
Дрон поднялся и вернулся на свою высоту — метров пятнадцать над заграждением. Лёха только сейчас заметил: там были ещё два. Висели неподвижно. Три чёрные точки в сером небе.
— Суки, — сказал мужчина негромко. Голос был ровный. Без истерики. Голос человека, который понимает расклад и не тратит эмоции на то, что нельзя изменить.
Лёха стоял у столба и наблюдал.
Один из дронов — верхний, самый дальний — отделился от группы и начал медленный облёт толпы. Не быстро. По дуге. Как будто пересчитывал людей.
Он шёл от края к центру. Над каждым человеком замедлялся на мгновение — едва заметно, если не следить — и двигался дальше. Женщина с коляской. Мужчина в чёрной куртке. Старик с палочкой. Девушка в красном пуховике. Пауза. Следующий. Пауза. Следующий.
Дрон добрался до Лёхи.
И остановился.
Не замедлился на мгновение, как над остальными. Остановился. Завис. Камера развернулась — Лёха видел, как объектив чуть сдвинулся, перефокусировался. Дрон смотрел на него так, как утром смотрел тот, во дворе. Внимательно. Долго.
Люди вокруг начали оборачиваться.
Пять секунд. Семь. Десять.
Дрон резко развернулся и ушёл вверх. Быстро. Не плавно, как прилетел, а рывком, как будто получил команду — срочно, немедленно, прямо сейчас. Через три секунды он был точкой. Через пять — исчез.
Два оставшихся дрона продолжали висеть над заграждением, как ни в чём не бывало.
Лёха почувствовал на себе взгляды. Мужчина в камуфляже смотрел на него в упор.
— Ты кто?
— Курьер, — сказал Лёха. — Из четвёрки. Фестивальная.
— Курьер, — повторил мужчина. Не поверил и не не поверил. Просто запомнил.
Лёха взял самокат и поехал назад. Не оглядываясь.
Он ехал по Фестивальной и думал.
Точнее — пытался не думать. Пытался сосредоточиться на дороге, на трещинах в асфальте, на привычных вещах. Дом номер десять. Аптека на углу, закрытая. Детский сад с забором, на котором нарисованы медведи. Обычный район. Его район. Всё на месте.
Но одна мысль не уходила.
Дрон завис над ним дольше, чем над остальными. Не на секунду. На десять. Потом улетел — не спокойно, а рывком. Как будто увидел что-то, чего не ожидал. Как будто данные не сошлись.
И телефон. Лёха достал его на ходу, одной рукой. Один столбик сети. Мерцает, но есть. Он обернулся — вдалеке, у заграждения, толпа всё ещё стояла. Тридцать человек без связи. Без ответов. Без выхода.
А у него — столбик. Один.
Лёха убрал телефон и прибавил скорость.
Ладони покалывало. Он снял перчатку и посмотрел на правую руку. Искр не было. Но кожа на тыльной стороне была тёплой. Теплее, чем должна быть на февральском ветру.
Он подъехал к своему двору. Самокаты Whoosh стояли на том же месте. Три штуки в ряд. Тётя Галя ушла. Двор был пуст.
Лёха убрал самокат в подвал. Замок на двери в дальний конец — туда, где парковка — всё ещё висел. Новый. Аккуратный. ФСТ4-01 на наклейке.
Он поднялся домой. Мама смотрела в окно.
— Лёш, а что за машины на мосту?
— Учения, мам. Двадцать третье же. Военные тренируются.
Она кивнула. Поверила или сделала вид, что поверила, — с мамами никогда нельзя знать наверняка.
Лёха зашёл в свою комнату. Сел на кровать. Достал телефон.
Столбик сети мерцал. Он открыл браузер. Загрузилась пустая страница. Попробовал новостной сайт — тайм-аут. Телеграм — серые галочки, ничего не уходит. Попробовал поиск. Набрал: «Левобережный Москва 23 февраля».
Страница грузилась восемь секунд. Потом появился один результат. Не ссылка. Не новость. Просто строка текста на белом фоне, без оформления, без источника.
«Район Левобережный: локальная авария на объекте связи. Ведутся восстановительные работы. Просьба к жителям сохранять спокойствие и не покидать дома».
Лёха перечитал три раза. Потом обновил страницу. Строка исчезла. Белый экран. Больше ничего.
Он закрыл браузер. Положил телефон на тумбочку. Лёг на спину и уставился в потолок.
Локальная авария на объекте связи.
Перила починены за ночь. Лампочка заменена. Самокаты ездят сами. Дроны пересчитывают людей. Солдаты не моргают. Тётя Галя не помнит, зачем вышла из дома. Марина не уходила с работы. Район оцеплен.
Локальная авария.
Лёха закрыл глаза. Гул в груди не утихал. Тихий, ровный. Как сердцебиение чего-то огромного, что лежит под домом и дышит.