Глава 4
Обратная дорога от моста заняла семь минут. Обратная дорога от моста к нормальной жизни — не закончилась до сих пор.
На кухне мама грела гречку. Телевизор по-прежнему не работал, и она включила старый радиоприёмник — отцовский, «ВЭФ», который стоял на холодильнике с девяностых. Из приёмника шло шипение. Ни одной станции. Даже «Маяк» молчал.
Мама крутила колёсико настройки с тем терпеливым упорством, с которым она делала всё в жизни — медленно, не сдаваясь, веря, что если покрутить достаточно долго, мир наладится сам.
Гречку ели молча. За окном начинало темнеть — в феврале темнеет рано, к пяти уже сумерки, но сегодня темнота подступала особенно быстро, как будто кто-то убавлял яркость вручную. Плавно. Неторопливо.
После обеда мама легла отдохнуть. Давление, сказала. Голова тяжёлая.
В квартире стало тихо. Тихо и пусто — два состояния, которые в панельном доме на двенадцатом этаже обычно невозможны одновременно. Всегда что-нибудь гудит. Трубы. Лифт. Холодильник соседей через стенку. Музыка сверху.
Сейчас — только гул. Тот самый. Далёкий, постоянный, как будто земля под фундаментом работала на холостых оборотах.
В дверь позвонили.
Дима Ковальчук стоял на пороге в домашних штанах и футболке, будто вышел до мусоропровода и не вернулся. Худое лицо, трёхдневная щетина, очки на переносице слегка запотевшие — он спустился с одиннадцатого пешком и запыхался.
Тридцать пять лет. Сосед снизу. Работал на удалёнке в какой-то конторе, которая занималась серверным администрированием, — этажом ниже, прямо под Лёхиной спальней. Иногда виделись в подъезде. Здоровались. Один раз помог перетащить системный блок из машины.
Не друзья. Просто люди, которые живут в одном доме и делят одну лестничную клетку.
Сейчас Дима смотрел так, как смотрит человек, который три дня не разговаривал вслух и наконец нашёл кого-то, способного выслушать.
— Можно зайти? — Шёпот. Глаза метнулись к лестнице, потом обратно. — Мне надо кое-что показать.
Мама спала. Говорить на кухне было нельзя — стены тонкие, она просыпалась от любого голоса. Вышли на лестничную площадку. Сели на подоконник. Между одиннадцатым и двенадцатым этажом — здесь окно выходило во двор, и в тусклом свете фонаря было видно: внизу снова стояли люди. Трое. Неподвижные.
Дима держал ноутбук. Тонкий, серебристый, с наклейкой «I void warranties» на крышке.
— Ты ночью слышал? — спросил он.
— Слышал.
— У меня ноут включился сам. В ноль тридцать две.
Пауза. Дима открыл крышку. Экран зажёгся — не привычный рабочий стол, не окно браузера. Чёрный фон, по которому бежали строки. Белый текст на чёрном, без интерфейса, без курсора. Цифры и буквы. Очень много.
— Я пытался выключить. Кнопка не реагирует. Закрыл крышку — работает с закрытой. Вытащил батарею — экран погас на две секунды и включился снова. Без батареи.
— Как — без батареи?
— Вот так.
Дима перевернул ноутбук. Нижняя крышка была снята. Внутри — пустой слот. Никакой батареи. Ноутбук работал.
Они оба посмотрели на экран. Строки продолжали бежать.
— Что это считает? — спросил он, хотя не ждал понятного ответа.
Дима поправил очки. Движение привычное, нервное — прикосновение к единственному, что ещё подчинялось его пальцам.
— Сначала я думал — майнинг. Кто-то взломал и гонит крипту. Но структура другая. Это не вычисления в обычном смысле. Это… обмен. Мой ноут отправляет данные и получает данные. Постоянно. Он стал частью чего-то большого.
— Частью чего?
— Если бы я знал.
Строки бежали. Нечитаемые. Слишком быстро для глаза, слишком чужие для понимания. Но иногда — на долю секунды — мелькало что-то почти знакомое. Обрывки. Буквы кириллицей. Цифры, похожие на координаты.
Дима листнул экран. Или попытался — пальцы прошли по тачпаду, и вместо обычной реакции строки замедлились. Как будто ноутбук прислушался к прикосновению и решил показать кое-что.
На экране застыл блок текста.
Таблица. Простая. Три столбца. В первом — буквенные сокращения: МЕД, ТЕХ, СОЦ, ЛОГ, ПРО. Во втором — одиночные буквы: А, Н, Д. В третьем — знаки: плюсы, минусы, нули, вопросительные знаки. И строки. Сотни строк.
Одна из них выглядела так:
ФСТ4-11-КОВ-ДМ-35
— Это я, — сказал Дима тихо. — Фестивальная четыре, одиннадцатый этаж. Ковальчук Дмитрий, тридцать пять лет.
Рядом с его именем стояли три пометки. Первая — ТЕХ. Вторая — А. Третья — знак «плюс».
— Что это значит? — Вопрос вышел хриплым.
Дима снял очки. Протёр полой футболки. Надел обратно. Руки чуть дрожали.
— ТЕХ — я думаю, это функция. Что я умею. Техническая специальность. МЕД — медицинская. ПРО — производственная. И так далее.
— А буква?
— Состояние. А — скорее всего «адаптивный». Работаю нормально. Есть ещё Н — нейтральный. И Д — я не знаю, но мне не нравится, как это звучит.
— А плюс?
Пауза. Длинная.
— Полезен, — сказал Дима. — Я думаю, плюс означает «полезен». Для чего бы эта система ни была создана — я ей полезен.
Они помолчали. Внизу во дворе один из неподвижных людей вдруг повернулся и пошёл к подъезду. Шёл медленно, ровно, как будто вспомнил что-то и отправился это выполнять.
— Найди меня, — сказал он.
Дима посмотрел на него. Потом на экран. Пальцы прошлись по тачпаду — строки снова поехали, быстро, нечитаемо. Замедлились. Остановились.
ФСТ4-12-МОР-ОЛ-29
Морозов. Двенадцатый этаж. Олексій — ошибка в транслитерации, но близко. Двадцать девять лет.
Рядом с именем стояло не три пометки, как у Димы. Одно слово: ИНФ. И два числа: R — 11.2. Δ — 0.
Ни функции. Ни состояния. Ни вектора.
— У тебя нет классификации, — сказал Дима. Голос стал ещё тише. — Вообще. Система не считает тебя… — Он замолчал.
— Человеком?
— Жителем. Ресурсом. Единицей. Ты — ИНФ. Инфраструктура. Для неё ты — часть здания. Стена. Труба. Розетка.
Слово «розетка» повисло между ними на лестничной площадке двенадцатого этажа панельного дома серии КОПЭ, и Лёха вспомнил подвал, и зарядку, и провод в общедомовом щитке, и тот момент, когда гул вошёл в кости, — и подумал, что, может быть, это и есть ответ. Может быть, в ту секунду, когда поле родилось, оно увидело его не как человека с самокатом, а как продолжение розетки. Как узел. Как часть проводки.
— А числа?
— R — радиус. Одиннадцать целых два. Метров, наверное.
Одиннадцать и два. А в телефоне — одиннадцать и три. Разница в десять сантиметров. За сутки.
— Δ — дельта. Изменение. Ноль.
— Что значит «ноль»?
— Что ты стабилен. Не меняешься. Не деградируешь. Не адаптируешься. Просто — есть.
Дима закрыл ноутбук. Строки исчезли за крышкой, но было слышно: внутри тихо гудело. Ноутбук продолжал работать. Без батареи. Без воли своего хозяина.
— Дим. Что ты думаешь?
Долгая пауза. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Эхо поднялось по лестничному колодцу и затихло.
— Я думаю, что ночью в подвале нашего дома включилось что-то, что классифицировало каждого жителя района по функции, состоянию и полезности. Вот что я думаю.
— И что оно хочет?
Дима посмотрел в окно. Во дворе было темно. Фонари горели — все, ровным белым светом, хотя три из пяти не работали последние полгода.
— Ты веришь, что VPN может работать, если интернета нет?
— Нет.
— Я тоже нет. Но мой — работает. Полчаса назад я вышел на один форум. Там пишут про похожее. Не здесь. Далеко.
Пальцы холода прошли по спине. Медленно. Снизу вверх.
— Где?
— Шэньчжэнь. Пригород. Отключение связи, оцепление, странное поведение электроники. Дата — девятнадцатое февраля. На три дня раньше нас.
Тишина.
— И ещё один. В Неваде. Двадцатого. Маленький городок рядом с дата-центром.
Дима надел очки. Снял. Надел снова.
— Я не уверен, что это правда. Может быть, мне показали то, что хотели показать. Может быть, форум — не настоящий. Может быть, это часть… — Он кивнул на ноутбук. — Часть всего этого.
— Но ты мне рассказал.
— Да. Потому что у тебя нет классификации. Потому что система считает тебя стеной. А стенам не рассказывают секретов — но стены всё слышат.
Дима встал. Взял ноутбук подмышку. Посмотрел на него последний раз — серьёзно, без улыбки, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они понимают, что только что сделали что-то необратимое.
— Лёх. У меня в базе статус — ТЕХ-А-плюс. Я полезен.
Пауза.
— Я не уверен, что хочу быть полезным.
Шаги вниз по лестнице. Дверь одиннадцатого этажа. Тишина.
Квартира встретила темнотой и запахом гречки.
Мама спала. Дверь в её комнату была прикрыта, из-за неё доносилось ровное дыхание. Старый приёмник на холодильнике молчал — она выключила его перед сном. Или он выключился сам.
На кухне горел свет. Только на кухне — в прихожей и в комнате лампы не зажигались, как будто квартира решала, где нужен свет, а где нет.
Чайник закипел быстрее обычного. Может, показалось. Может, нет.
Чай, кружка, стол. Обычные вещи. Руки обхватили горячий фаянс, и тепло поднялось по пальцам к запястьям. Хорошо. Нормально. По-человечески.
ИНФ. Инфраструктура. Стена. Труба. Розетка.
Чай был горьким. Сахар кончился — забыл купить в магазине у Марины. Марина, которая раскладывала банки тушёнки ровными рядами и не помнила, уходила ли она домой.
Из маминой комнаты донёсся звук: телефон. Кнопочный, старый, с той мелодией звонка, которую ставили на заводе и которую никто никогда не менял. Три гудка — и тишина. Мама не проснулась.
Или проснулась и решила не брать.
Кто мог звонить, если сети нет?
Вопрос остался висеть на кухне вместе с паром от чайника и запахом гречки. Ответа не было. Ответа не хотелось.
За окном стемнело окончательно. Фонари во дворе горели все пять из пяти. Ровно. Ярко. Надёжно. Починенные никем и никогда.