Глава 6
О том, что люди собираются у школы, рассказала тётя Галя.
Не специально. Она стояла у подъезда — снова с пустой авоськой, снова с тем выражением безмятежного покоя, от которого у него каждый раз сжималось что-то внутри — и когда он проходил мимо, вдруг сказала:
— Лёшенька, а ты в школу не ходил ещё? Там народ собрался и обсуждают.
— Какую школу?
— Нашу. Сто шестьдесят седьмую. Во дворах.
Школа стояла в пяти минутах ходьбы, за гаражами. Кирпичное здание восьмидесятых годов, три этажа, спортплощадка с дырявым забором, тополя вдоль фасада. Он учился здесь до девятого класса. Потом ушёл в колледж. Потом — курьером. Обычная левобережная биография.
К школе он пошёл пешком. Самокат оставил дома — после позавчерашней поездки к мосту что-то мешало пользоваться электрическими вещами. Суеверие, конечно. Глупость. Но суеверие было сильнее логики.
По дороге считал изменения. Три новых фонаря — там, где раньше стояли мёртвые столбы с разбитыми плафонами. Свежая разметка на парковке у дома номер восемь — белая, ровная, как будто нарисованная линейкой. Контейнерная площадка у шестого дома перестроена: баки стоят в ряд, крышки закрыты, площадка вымыта.
Район улучшался. Тихо, ночь за ночью, без спроса и без подписи. Как будто невидимая управляющая компания наконец вышла на работу и решила за неделю сделать всё, что копилось годами.
И это было бы прекрасно, если бы не мальчик в синем комбинезоне, стоящий на месте своей горки.
У школы собралось человек сорок.
Не митинг. Не собрание. Скорее — стихийный рынок разговоров. Люди стояли группами по три-четыре, курили, говорили вполголоса. Некоторые сидели на скамейках у спортплощадки. Несколько человек расположились прямо на ступеньках крыльца, несмотря на холод.
Почему именно школа — никто не знал. Может, потому что здание большое, знакомое, из тех мест, куда ноги приводят сами, когда мир перестаёт быть понятным. Может, потому что дроны сюда почему-то не залетали. За два дня ни один квадрокоптер не появился над школьным двором.
Может, для системы школа была неинтересна. А может, она знала, что людям нужно место, где можно поговорить, и сознательно оставила его в покое.
Обе версии пугали одинаково.
Он пришёл и встал у забора. Не в центре. С краю. Слушал.
Голоса сливались в общий невнятный гул — тревожный, взвинченный, похожий на шум приёмной в поликлинике, где все больны, но никто не знает чем. Постепенно из этого гула начали выделяться отдельные разговоры, лица, истории.
Женщина в зелёном пуховике рассказывала соседке, что у неё холодильник перестал открываться. Не сломался — именно перестал открываться. Дверца держалась, как приваренная. Внутри что-то гудело.
Старик с палочкой говорил кому-то по телефону — по кнопочному, без сети — просто говорил в трубку, как будто верил, что на том конце кто-то слышит.
Двое мужчин в рабочих куртках спорили о генераторах. Один утверждал, что бензиновый генератор в гараже ещё работает и можно запитать подъезд. Другой отвечал, что генератор включился сам позавчера ночью и теперь работает на что-то другое.
И посреди всего этого — трое, которых он запомнил сразу. Не потому что они выделялись внешне. Потому что они слушали.
Первый — мальчишка. Лет семнадцать, худой, в школьной куртке с капюшоном. Сидел на корточках у стены и писал в толстый блокнот. Быстро, мелким почерком, не поднимая головы. Иногда останавливался, смотрел по сторонам — цепким, быстрым взглядом, как камера наблюдения — и снова писал.
— Что пишешь? — спросил кто-то из взрослых.
— Записываю, — ответил мальчишка, не поднимая головы.
— Что записываешь?
— Всё.
Ваня. Семнадцать лет. Учился в этой школе — одиннадцатый класс, ЕГЭ через четыре месяца, хотя какое теперь ЕГЭ. Жил с отцом в доме через дорогу. Отец пил. Ваня не пил, не курил, не гулял — читал, считал и записывал. С детства. Учителя говорили «одарённый». Одноклассники говорили другое.
Сейчас его одарённость впервые в жизни оказалась нужна.
Вторая — женщина. Сорок четыре года. Тёмные волосы, собранные в хвост, лицо без косметики, прямая спина. Стояла на крыльце и говорила — негромко, но так, что слушали все, кто стоял рядом.
— Нам нужно понять, сколько нас. Кто где живёт. Кто что умеет. У кого есть запасы. У кого — дети. У кого — больные.
Правильные слова. Разумные. Необходимые.
— Я предлагаю составить списки. По домам. По подъездам. Записать имя, адрес, профессию, состояние здоровья. Чтобы мы знали, с чем работаем.
Люди кивали. Кто-то доставал телефоны — по привычке, хотя записывать было не на что. Женщина вытащила из сумки тетрадь — обычную школьную, в клетку, с таблицей умножения на обложке — и начала записывать.
Таня. Татьяна Викторовна Сорокина. Учитель математики в этой самой школе. Кабинет на втором этаже, у окна. Двадцать лет стажа. Муж умер пять лет назад. Дочь в Петербурге — если Петербург ещё существовал в том виде, в каком они его помнили.
Она говорила правильные вещи. Действовала правильно. Организовывала.
И что-то в этом было не так.
Третий стоял в стороне. Руки в карманах, ноги расставлены, подбородок чуть поднят — поза человека, который привык оценивать пространство и людей в нём одним взглядом.
Пятьдесят два года. Широкие плечи, короткая стрижка, обветренное лицо в мелких морщинах. Одет в камуфляжные штаны и берцы. Не те — из магазина «для рыбалки». Настоящие. Носил их, потому что другой обуви не признавал с двадцати лет.
Рашид. Рашид Ильдарович Валеев. Бывший военный — контракт, две командировки, о которых не рассказывал. Сейчас — охранник в торговом центре у метро. Жена ушла давно. Квартира в соседнем доме. Жил один.
Рашид не говорил. Слушал Таню. Смотрел на людей. Считал что-то своё — не в блокноте, а в голове, тем арифметическим способом, которому учат не в школе.
Когда Таня закончила первый список, Рашид подошёл к ней.
— Сколько людей вы насчитали?
— Здесь — тридцать восемь. Но район большой, это малая часть.
— Выходы проверяли?
— Мне говорили — всё перекрыто.
— Кто говорил?
— Люди.
Рашид качнул головой. Не кивок и не отрицание. Движение человека, который услышал недостаточно.
— К центру ходили?
— К какому центру?
— К подвалу. На Фестивальной четыре. Там источник. Я чувствую. Оттуда давит.
Таня посмотрела на него внимательно. Потом записала что-то в тетрадь.
— Давайте сначала разберёмся с людьми. Потом — с источником.
— Сначала нужно разобраться с источником, — сказал Рашид. — Людей можно считать потом. Если будет кому считать.
Они смотрели друг на друга. Два лидера. Два подхода. Учительница, которая начинает со списков, и военный, который начинает с цели.
Между ними стоял Ваня с блокнотом и записывал обоих.
К забору подошёл незаметно. Слушал минут десять, прежде чем кто-то обратил на него внимание.
Первым заметил Ваня. Поднял глаза от блокнота, посмотрел — быстро, оценивающе — и снова опустил.
Таня увидела его позже. Улыбнулась — профессиональной учительской улыбкой, от которой не становится теплее, но становится спокойнее.
— Вы из какого дома?
— Четвёрка. Двенадцатый этаж.
— Профессия?
— Курьер.
Она записала. Потом подняла голову.
— Что-нибудь умеете? Ремонт, электрика, медицина?
— Самокаты чиню.
Таня кивнула и записала «мелкий ремонт электротранспорта» — тем аккуратным учительским почерком, в котором каждая буква стоит отдельно и ровно, как ученик за партой.
Он отошёл. Встал рядом с Ваней. Мальчишка не поднял глаз.
— Много записал?
— Достаточно.
— Можно посмотреть?
Ваня помедлил. Потом протянул блокнот. Нехотя, как протягивают дневник.
Записи шли мелким, но разборчивым почерком. Даты. Адреса. Наблюдения. Схемы — грубые, от руки, но точные. Маршруты дронов. Время появления. Количество.
Одна страница была разделена на три колонки.
В первой — имена. Во второй — краткое описание поведения: «спокойная, работает без остановки», «агрессивен, кричит на оцеплении», «стоит у подъезда, не помнит зачем вышла». В третьей — одно слово. Ваня классифицировал людей по-своему, без кодов и осей. Тремя словами.
«Спящий». «Рабочий». «Странный».
Спящие — те, кто застыл. Тётя Галя. Мужчина с потухшей сигаретой. Марина в магазине. Стоят или работают, но как будто не здесь.
Рабочие — те, кто функционирует. Таня с тетрадью. Рашид с планами. Мужики, спорящие о генераторах. Живые, активные, но встроенные в происходящее.
Странные.
— Странные — это кто? — спросил он.
Ваня забрал блокнот. Перелистнул назад. Открыл страницу с пометкой «стр.» в углу.
— Те, на кого оно смотрит долго.
— Дроны?
— Всё. Дроны, камеры, самокаты. Когда они проезжают мимо обычного человека — секунда. Стандартное сканирование. Когда проезжают мимо странного — зависают. Три секунды. Пять. Иногда десять. Как будто данные не сходятся.
— И много таких?
— Четверо. За три дня — четверо.
Ваня посмотрел на него. Впервые — прямо, без блокнота между ними.
— Тебя я в эту категорию не включил.
— Почему?
— Ты не странный. На странных система смотрит, потому что не может разобраться. А на тебя — не смотрит вообще. Дроны тебя облетают. Самокаты от тебя отъезжают. Камеры на перекрёстке поворачиваются в другую сторону, когда ты проходишь мимо.
Пауза. Ваня закрыл блокнот.
— Ты не странный. Ты — место.
Таня закончила первый список к трём часам. Двадцать семь имён с адресами и специальностями.
Она стояла на крыльце и зачитывала вслух — учительским голосом, от которого хотелось выпрямить спину. Люди слушали. Кивали. Поправляли. «Нет, Михалыч не электрик, он сантехник». «Зина с четвёртого — медсестра, а не врач, но уколы делает».
Обычная работа. Обычная организация. То, что делают люди, когда мир рушится: считают себя, чтобы убедиться, что ещё существуют.
А потом он посмотрел на тетрадь.
Таня держала её открытой, и со своего места у забора — метров пять до крыльца — он видел страницу. Не слова, но структуру. Три колонки. Имя, специальность, состояние.
Три колонки. Три оси.
Как в базе данных Димы.
Как в блокноте Вани.
Три разных человека — программист, школьник и учительница — независимо друг от друга, не сговариваясь, не видя чужих записей, создали одну и ту же структуру. Три колонки. Функция, состояние, вектор. Разные слова — одна архитектура.
Таня подняла глаза от тетради. Встретила его взгляд. Улыбнулась.
— Так логичнее, правда?
Улыбка была тёплой. Учительской. Абсолютно нормальной.
И абсолютно невозможной. Потому что никто не должен был так улыбаться, произнося слова, которые совпадали с языком машины.