21:I[96321,["/_next/static/immutable/chunks/2jw6zpyb3ztv3.js","/_next/static/immutable/chunks/28qqwn_rgmt5g.js","/_next/static/immutable/chunks/3soq3d5moe345.js","/_next/static/immutable/chunks/3tyfdios5mddj.js","/_next/static/immutable/chunks/2boyao-wet1f_.js"],"SpreadReader"] 22:T3461,

Инна Сергеевна пришла на тринадцать минут раньше. Как всегда.

Соня уже не сверяла часы — просто услышала звонок в 09:47 и пошла открывать. Кофемашина загудела сама, по таймеру. К тому моменту, когда Инна Сергеевна села на стул у зеркала и положила сумку на колени, кофе был готов.

Примерка: жакет серый, приталенный, полуготовый. Один рукав вшит, второй на булавках.

— Руки поднимите?

Инна Сергеевна подняла. Пройма не тянула. Соня заложила защип у лопатки — полсантиметра лишнего, — переколола, отошла, посмотрела.

— Вот тут уберу. Видите?

— Ничего не вижу.

— Значит, будет идеально.

В одиннадцать Инна Сергеевна ушла. В двенадцать пришла новая — Катя, двадцать пять, с телефоном в вытянутой руке:

— Вот! Хочу такой. Прям вот такой, один в один.

На экране — пиджак из Pinterest. Оверсайз, шесть рельефов на полочке, сложный крой. На модели ростом метр восемьдесят. Катя была метр шестьдесят, узкоплечая.

— Такой можно, — сказала Соня. — Но будет висеть. Давайте покажу, как изменить, чтобы на вас сидел.

Она взяла блокнот, нарисовала силуэт. Объяснила: линия плеча короче, рельефы сместить. К концу разговора Катя забыла про Pinterest и смотрела на эскиз.

— Блин, вы прям поняли, чего я хочу. Я сама не понимала.

Аванс пришёл, пока Катя ещё стояла в дверях.

Соня закрыла за ней. Тишина. Студия — двадцать три квадратных метра, два окна под потолком, сейчас в них серое октябрьское небо и ноги прохожих. Манекен с жакетом. Стеллажи, крашенные в разные цвета — какой краской хватило. Кофемашина цвета мокрого асфальта. Голубая кружка с кривым принтом неба, сорок рублей с барахолки.

Нормальный день. Две клиентки, два заказа, один почти готов.

На раскроечном столе лежал конверт.

Соня его видела с утра. Принесла из почтового ящика, положила на край и весь день смотрела мимо. Стандартный конверт, с окошком. В окошке — её ИНН.

В семь вечера она закончила жакет Инны Сергеевны. Пуговицы — завтра. Повесила на манекен, выключила машинку. Убрала нитки. Протёрла стол.

Конверт лежал.

— Ладно.

Она взяла его. Дёрнула клапан.

Одна страница.

«Уведомление о необходимости погашения задолженности… в течение 14 (четырнадцати) рабочих дней…»

Сумма: 23 417 рублей. Пени за прошлый квартал плюс штраф за просрочку.

Соня открыла банк в телефоне. 18 200. Аренда первого — 15 000. Ткань для Кати — 8 000 в четверг.

Она считала. Аванс Кати — 7 000. Остаток от Инны Сергеевны — 6 000 завтра. Если оплатить аренду, останется 9 200. Плюс 6 000 — пятнадцать. Минус ткань — семь. На налоговую — семь.

Не хватает шестнадцать тысяч.

Четырнадцать дней.

Соня положила письмо на стол. Накрыла отрезом хлопка. Проблема не исчезла, но хотя бы не смотрела на неё белым прямоугольником.

Она выключила верхний свет. Осталась лампа над машинкой — жёлтый круг, а вокруг темнота. Обогреватель в углу щёлкнул, подумал, загудел. Привычный звук. Соня села на диван и достала телефон.

Листать — проще, чем думать.

В соцсетях чужие ателье, панорамные окна, кремовые стены. Реклама: «Ваш главный враг — это вы сами. Мышление богатства начинается с…» Соня закрыла вкладку.

Иногда чтобы расслабиться перед сном она читала электронные книги по подписке в разных сервисах. Ведьмы с пекарнями. Травницы в избушках. Никаких деклараций, никаких писем. «Обыкновенное чудо». Бытовое фэнтези. Магия в повседневности.

— Обыкновенное чудо, — сказала Соня. — Мне бы хоть какое-нибудь. Хоть статистическую погрешность в счёте.

Она отложила телефон. Встала. Подошла к стеллажу.

Когда не знаешь, что делать — трогай ткань. Когда страшно — считай метры. Когда хочется лечь и не вставать — крои.

Пальцы прошлись по рулонам. Хлопок — прохладный. Лён — шершавый. Шерсть — тёплая.

И — футер. Тёмно-серый, с синим подтоном. Двунитка.

Соня вытащила отрез. Полтора метра. Она помнила, откуда он: заказ, который отменился в мае. Клиентка хотела худи «для дома, чтобы уютно». Выбрали ткань, обсудили крой. А потом — «извините, передумала». Без аванса, без объяснений. Ткань осталась лежать. Соня хотела продать — не продала. Хотела сшить на заказ — не подходила никому по цвету. Хотела выбросить — рука не поднялась.

Пять месяцев этот отрез ждал. Чего — она не знала.

Может, этого вечера.

Соня положила ткань на стол. Достала ножницы — большие, портновские, с чёрными ручками. Бабушкины.

Без выкройки. На глаз.

Она не делала так полтора года. Всё было по лекалам, по чужим меркам, по чужим хотелкам. Сейчас — для себя. Впервые за полтора года — для себя.

Свитшот с прямым кроем. Манжеты длиннее — чтобы натянуть на ладони, когда холодно. Без капюшона. Хороший дизайн — когда нечего убрать.

Ножницы пошли легко. Соня кроила и думала — не о налоговой. О другом.

О том, что она хочет от этой вещи.

«можно встать завтра» — «ты справишься» — «ещё одна попытка»

Она думала об этом, пока резала ткань. Думала, пока строчила на машинке — серые нитки, игла девяностая, натяжение слабое. Думала, пока соединяла плечевые швы, втачивала рукава, подгибала низ.

В 01:50 она закончила. Обрезала нитку. Вывернула на лицо.

Обычный серый свитшот. Ничё особенного.

Соня надела его и он сел точно по ней — хотя кроила на глаз, без мерок. Вес на плечах — правильный: чувствуется, но не давит.

Она постояла и вдохнула.

И поняла, что узел в животе — исчез.

Не «стало легче». Не «отвлеклась». Исчез — как будто его вынули. Четырнадцать дней — на месте. Шестнадцать тысяч — никуда не делись. Но внутри, где обычно скручивалась тревога, стало тихо. Пусто. Спокойно.

Соня посмотрела на свои руки в рукавах. На ровные швы и на ткань — обычную двунитку, которая пять месяцев лежала на полке.

— Так устала, — сказала она вслух. — Зато хорошо сшила.

Голос прозвучал неуверенно.

Она легла на диван, не снимая свитшот. Закрыла глаза. Обычно в такие ночи она лежала часами, считая несуществующие стежки на потолке.

Сейчас — уснула сразу.

Телефон зазвонил в 07:32.

Соня открыла глаза. Серый свет из окон, холодный воздух — обогреватель выключился ночью. На ней — свитшот.

Пять часов сна. Обычно после пяти часов она вставала разбитая, с песком в глазах и тяжестью в затылке. Сейчас — ничего. Голова ясная. Тело лёгкое.

Она потянулась к телефону. Маша.

— Иду к тебе, — сказала Маша вместо «привет». — Несу молоко и плохие новости. Какую сначала?

— Молоко.

— Молоко через пятнадцать минут. Плохая новость — Вероника знает, что ты её избегаешь. Она «очень обеспокоена твоим состоянием». Цитирую.

Соня села. Хотела снять свитшот, переодеться — и остановилась.

Не хотелось.

Не то чтобы он не снимался. Физически — всё нормально, руки двигаются, ткань тянется. Но снимать его было… неправильно. Как выйти из тёплой ванны в холодную комнату. Как отпустить чью-то руку.

— Соня? Ты там?

— Да. Жду.

Она повесила трубку и посмотрела на рукав.

Швы. Серые, ровные. Она их шила ночью, уставшая, без выкройки. Они должны были получиться хотя бы немного кривыми. Хотя бы где-то.

Они были идеальными.

Соня провела пальцем по строчке. Стежки — ровные, один к одному. Как машинная вышивка. Как будто не она шила, а кто-то, кто не умеет ошибаться.

— Всё таки… хорошо сшила, — сказала она.

Свитшот молчал. Он был тёплым и уютным, и в нём хотелось жить дальше.

Соня встала. Включила кофемашину. Обогреватель щёлкнула, загудел.

Через пятнадцать минут придёт Маша с молоком и плохими новостями.

День начинался.

23:T40aa,

Маша пришла через двенадцать минут. Соня уже знала, что «пятнадцать минут» у Маши означает «где-то между десятью и сорока, в зависимости от того, встречу ли я по дороге кота».

Дверь открылась без стука. Маша входила в студию как к себе домой — потому что ключ у неё был, и потому что понятие «личные границы» она воспринимала как что-то из западных сериалов.

— Молоко, — сказала Маша, ставя пакет на край раскроечного стола. — Отборное. Отобрали у каких-то очень грустных коров, судя по картинке.

— Убери от ткани.

Маша переставила пакет на подоконник. Потом посмотрела на Соню. На свитшот.

— Это что?

— Свитшот.

— Вижу, что свитшот. Откуда?

— Сшила ночью.

Маша моргнула. Потом подошла ближе, потрогала рукав — Соня чуть отступила, непроизвольно.

— Ночью, — повторила Маша. — Вместо сна.

— Вместо.

— Из-за налоговой?

Соня не спрашивала, откуда Маша знает про налоговую. Маша знала всё. Не потому что подслушивала — просто у неё был талант появляться в момент, когда человек уязвим, и задавать правильные вопросы. Или неправильные. Или никаких — просто стоять рядом с молоком и ждать.

— Не из-за налоговой. Просто… захотелось.

— Угу, — сказала Маша. — «Захотелось». Ночью. Без выкройки.

— Откуда ты знаешь, что без выкройки?

— Потому что он на тебе сидит как влитой. А ты полтора года не шила себе ничего и наверняка забыла свои мерки.

Соня промолчала. Маша была права.

— Ладно, — Маша достала из пакета вторую вещь — бумажный свёрток, пятно жира на дне. — Пончик. Тебе. С заварным кремом. Не спорь.

Соня не стала спорить. Пончик лёг на стол рядом с кружкой цвета выцветшего неба.

— Так что там с Вероникой?

Маша села на диван — на продавленную левую сторону, как обычно. Вытянула ноги.

— Она звонила мне вчера в одиннадцать вечера. В одиннадцать, Соня. Я уже спала.

— Ты никогда не спишь в одиннадцать.

— Это не важно. Важно, что она могла разбудить меня, если бы я спала. И она сказала, — Маша изобразила кавычки пальцами, — что ты «закрылась», что она «чувствует дистанцию», и что ей «больно видеть, как ты избегаешь близости».

Соня откусила пончик. Крем был сладкий, ванильный. Хороший пончик.

— Я не избегаю близости. Я избегаю Веронику.

— Это я ей и сказала.

— Маша.

— Что? Она спросила — я ответила. Это называется «здоровая коммуникация». Она сама так говорит.

Соня подавила смех. Не получилось до конца — фыркнула в пончик.

— И что она ответила?

— Она сказала, что я «транслирую твою агрессию» и что это «тревожный симптом созависимости».

— Она использовала слово «созависимость»?

— Она использовала слово «созависимость», — подтвердила Маша. — И ещё «травма», и «триггер», и «границы». Всё любимое.

Соня доела пончик. Вытерла пальцы салфеткой. Маша смотрела на неё — внимательно, без улыбки.

— Сонь.

— М?

— Ты нормально?

— В смысле?

— В прямом. Ты как?

Соня подумала. Честный ответ был: не знаю. Вчера — письмо из налоговой, шестнадцать тысяч, четырнадцать дней. Ночью — свитшот, который она сшила в каком-то странном трансе. Утром — пять часов сна и ясная голова. Свитшот, который не хочется снимать. Швы, которые слишком ровные.

— Нормально, — сказала она. — Правда. Выспалась даже.

Маша смотрела ещё секунду. Потом кивнула.

— Ладно. Верю. Но если что — я рядом. Через два квартала и один переулок.

— Я знаю.

— И если Вероника придёт — не открывай.

— Она не придёт, — сказала Соня. — Она никогда не приходит. Она только звонит и пишет.

— Это пока, — сказала Маша мрачно.

Она встала, застегнула куртку — кирпичного цвета, потёртую на локтях, Соня помнила эту куртку три года назад, когда она была новой.

— Мне на вечер стихов. Репетиция в кафе. Хочешь прийти послушать?

— Когда?

— Суббота. Восемь вечера. В «Кофеине» на Апрельской.

— Может быть, — сказала Соня, зная, что скорее всего — нет.

— «Может быть» — это «нет» на вежливом?

— Это «может быть».

Маша хмыкнула. Потянулась обнять — Соня обняла в ответ, коротко, привычно. Маша пахла кофе и холодным воздухом.

— Не снимай свитшот, — сказала Маша уже от двери. — Он тебе идёт.

— Не собиралась.

Дверь закрылась. Соня осталась одна.

Она постояла минуту, глядя на закрытую дверь. Потом — на свитшот. Провела ладонью по рукаву. Ткань была мягкая, тёплая. Футер цвета мокрого асфальта с едва заметным индиговым подтоном.

Не снимай свитшот.

Она и не собиралась.

В десять пришла Инна Сергеевна — забрать жакет. Пуговицы Соня пришила с утра, пока грелся кофе: три штуки, костяные, цвета топлёного молока. Инна Сергеевна выбрала их сама вчера, из трёх вариантов.

Примерка заняла пять минут. Жакет сел идеально — плечо, пройма, талия. Соня смотрела, как Инна Сергеевна поворачивается перед зеркалом. Ткань — шерсть с кашемиром, цвет маренго — двигалась вместе с ней, не тянула, не топорщилась.

— Прекрасно, — сказала Инна Сергеевна. — Как всегда.

Она расплатилась — шесть тысяч, остаток от полной суммы. Соня положила деньги в ящик стола, туда, где лежала папка с квитанциями. Не в банк, не на карту — наличные. Инна Сергеевна была из тех, кто не доверяет переводам.

— Через месяц — пальто? — спросила Инна Сергеевна уже у двери.

— Через месяц — пальто, — согласилась Соня.

Дверь закрылась.

Шесть тысяч. Плюс восемнадцать на счёте. Двадцать четыре. Минус аренда — пятнадцать. Минус ткань — восемь. Один. Один тысяча рублей.

И письмо из налоговой.

Соня посмотрела на стол. Письмо всё ещё лежало там, под отрезом небелёного хлопка. Четырнадцать дней. Тринадцать теперь.

Она села на крутящийся стул. Закрыла глаза. Свитшот был тёплым. Тревога — молчала.

Это было странно. Раньше в такие моменты — когда числа не сходились — узел в животе затягивался до боли. Она не могла думать ни о чём другом. Всё закручивалось в спираль: считать, пересчитывать, искать выход, не находить, снова считать.

Сейчас — ничего. Тишина внутри. Как будто кто-то выключил тревогу, и она просто смотрела на проблему снаружи. Объективно. Спокойно.

Тринадцать дней. Нужно двадцать три тысячи. Есть — одна.

Она откроет телефон. Посмотрит на текущие заказы. Посчитает. Решит.

Не сейчас. Через час.

Сейчас — кофе.

В два часа дня позвонил телефон. Незнакомый номер.

Соня обычно не брала незнакомые — мошенники, банки, опросы. Но что-то заставило её ответить. Может, скука. Может, интуиция.

— Алло?

— Здравствуйте. Это… ателье? Студия? Я правильно попала?

Голос женский. Лет сорок, может меньше. Неуверенный. Как будто она не ожидала, что кто-то ответит.

— Правильно. Студия Сони. Чем могу помочь?

— Мне… — пауза. — Мне вас посоветовали. Лена. Лена Морозова. Вы ей платье шили, на юбилей.

Соня вспомнила. Лена — год назад, платье винного цвета с запахом, размер пятидесятый. Хорошая ткань, сложный крой, три примерки. Осталась довольна.

— Да, помню Лену. Рада, что понравилось.

— Она сказала, вы… — снова пауза. — Что вы слушаете. Что вы понимаете, чего человек хочет.

Соня подождала. Женщина явно хотела сказать что-то ещё, но не решалась.

— Я слушаю.

— Мне нужна блузка. Для работы. Но не обычная офисная…

Пауза длилась пять секунд. Соня считала про себя.

— Меня повысили. Два месяца назад. Я теперь руковожу отделом. Двенадцать человек. И я… не могу. Не в смысле — не умею. Я умею работать, я хороший специалист, поэтому и повысили. Но я не могу… говорить. На совещаниях. Все смотрят на меня, и я…

— Замолкаете?

— Да. Как будто горло перехватывает. И голос становится тихий, и все думают, что я не уверена. А я уверена. Я знаю, что говорю. Просто не могу — сказать.

Соня молчала. Слушала.

— Лена сказала, что вы сшили ей платье, и она впервые за десять лет чувствовала себя красивой. Не потому что платье было красивое — она сказала, потому что платье было её. Как будто оно знало, что она хочет чувствовать. Это… странно звучит, да?

— Нет, — сказала Соня. — Не странно.

— Мне нужна такая блузка. В которой я смогу говорить. Это возможно?

Соня посмотрела на свитшот. На швы — ровные, идеальные. На ткань, которую пять месяцев ждала именно этого момента.

Она не знала, что ответить. Она не знала, почему свитшот работает. Она не знала, может ли повторить.

— Приходите, — сказала она. — Завтра в три? Поговорим, посмотрим ткани. Я пойму, что вам нужно.

— Спасибо, — голос женщины изменился. Стал теплее. — Спасибо. Меня зовут Тамара.

— Соня. До завтра, Тамара.

Она повесила трубку.

Новый заказ. Блузка для уверенности.

Соня посмотрела на свои руки. Руки как руки. Она шила ими двенадцать лет — с семнадцати, когда впервые села за бабушкину машинку. Тысячи вещей. Платья, юбки, пальто, жакеты. Хорошие вещи. Качественные.

Но ни одна из них не делала того, что делал этот свитшот.

Она достала блокнот. Написала: «Тамара, блузка, уверенность, говорить на совещаниях».

Потом посмотрела на написанное.

Потом дописала:»???»

Потому что она понятия не имела, как это работает.

Но завтра — попробует понять.

24:T484f,

Утро началось с дождя.

Соня проснулась от звука капель по стеклу — мелкого, ровного, октябрьского. Окна студии были под потолком, и дождь стучал по ним как-то особенно близко, почти интимно. Она лежала на диване, не открывая глаз, и слушала.

Свитшот был на ней. Третью ночь подряд.

Она снимала его, чтобы помыться — и сразу надевала обратно. Снимала, чтобы постирать — и стояла у машинки, пока он крутился в барабане, а потом сушила феном, потому что ждать было невыносимо. Это было странно. Она знала, что это странно. Но свитшот делал что-то, чему у неё не было названия, и пока он работал — она не хотела разбираться почему.

Тринадцать дней до налоговой. Нет — двенадцать. Она сбилась.

Соня встала. Включила кофемашину. Пока та гудела, умылась холодной водой над раковиной в углу — нормальной ванной в студии не было, только туалет и раковина, всё остальное дома, а дома она бывала через день, когда уставала спать на продавленном диване.

Кофе. Кружка цвета выцветшего неба. За окнами — ноги прохожих под зонтами, мокрый асфальт, отражения фонарей.

Сегодня в три — Тамара.

Соня открыла блокнот. «Тамара, блузка, уверенность, говорить на совещаниях.???»

Три вопросительных знака никуда не делись. Она не знала, как это работает. Не знала, работает ли вообще — может, свитшот был случайностью. Может, плацебо. Может, она просто хорошо выспалась, и тревога ушла сама.

Но Лена Морозова, год назад, сказала: «Платье было моё. Как будто оно знало».

И Тамара позвонила именно сейчас.

Совпадение.

Соня допила кофе и пошла к стеллажам.

К двум часам она разложила на столе шесть отрезов.

Блузка для работы — значит, не слишком яркая, не слишком плотная. Ткань должна держать форму, но не стоять колом. Дышать, но не мяться. Выглядеть дорого — но не кричать об этом.

Первый отрез: хлопок-сатин, цвет слоновой кости. Классика. Может пожелтеть от пота, если Тамара нервничает — а она нервничает, иначе не звонила бы.

Второй: вискоза с шёлком, пыльная роза. Красиво, женственно. Но для совещаний — слишком мягко. Нужен характер.

Третий: поплин, глубокий индиго. Плотный, структурный. Цвет власти. Но — может давить. Если Тамара не готова к такому цвету, он её раздавит, а не поддержит.

Четвёртый: шёлковый креп, цвет тумана — серо-голубой, с молочным подтоном. Нежный, но с характером. Струится, не мнётся. Требует подкладки — тонкий.

Пятый: хлопок-сатин, цвет мокко — тёплый коричневый с красноватым подтоном. Спокойный, но не скучный. Хорошо смотрится на любом тоне кожи.

Шестой: смесовая шерсть с вискозой, цвет маренго. Плотная, держит форму. Но это скорее для жакета, не для блузки. Соня убрала её обратно.

Пять отрезов на столе. Пять вариантов.

Она не знала, какой выберет Тамара. Не знала, какой выберет сама. Это зависело от того, что Тамара скажет. Как она выглядит. Как двигается. Чего на самом деле хочет.

Соня умела слушать.

Это было единственное, что она умела лучше, чем шить.

Тамара пришла без пяти три. Позвонила в дверь — Соня видела её силуэт через матовое стекло — и ждала. Не вошла сама, хотя дверь была приоткрыта. Ждала разрешения.

Соня открыла.

Тамара была невысокой — метр шестьдесят, может меньше. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост. Лицо — приятное, обычное, из тех, что не запоминаются в толпе. Одежда — жакет цвета тёмной сливы, брюки графитовые, шарф — кашемир, светлый беж. Всё качественное, всё подобранное. Но как будто не её.

Как будто она оделась в то, что должна носить, а не в то, что хочет.

— Проходите, — сказала Соня. — Кофе?

— Нет, спасибо. Я… — Тамара переступила порог, огляделась. — У вас уютно.

Соня посмотрела на студию её глазами. Двадцать три квадратных метра, стеллажи разных цветов, манекен без головы, стол с пятью отрезами ткани. Обогреватель гудел в углу. Пахло кофе и утюгом.

— Садитесь, — Соня указала на стул у зеркала. — Расскажите мне про совещания.

Тамара села. Положила сумку на колени — точно как Инна Сергеевна, но по-другому. Инна Сергеевна делала это с достоинством. Тамара — чтобы занять руки.

— Что рассказать?

— Всё. Как они проходят. Сколько людей. Где вы сидите. Кто говорит первым. Что вы чувствуете, когда приходит ваша очередь.

Тамара помолчала. Соня ждала.

— Нас двенадцать в отделе, — начала Тамара. — Совещания по понедельникам, в десять утра. Большой зал, овальный стол. Директор сидит во главе, справа от него — финансовый, слева — я. Потому что я теперь руковожу.

— Где вы сидели раньше?

— В конце стола. У окна.

— А теперь — слева от директора.

— Да.

— На виду.

Тамара сглотнула. Кивнула.

— И когда вы говорите — все смотрят.

— Все смотрят. — Голос Тамары стал тише. — И я знаю, что они ждут. Что я ошибусь. Потому что я была как они, а теперь — над ними. И они… не злые. Просто ждут. И мне кажется, что я должна быть идеальной, чтобы доказать, что меня не зря повысили. А когда я открываю рот — голос пропадает. Становится тонким. Детским. И все думают: ну вот, она не справляется.

— Они говорят это вслух?

— Нет. Но я вижу по лицам.

Соня кивнула. Встала, подошла к столу с тканями.

— Идите сюда.

Тамара подошла. Посмотрела на отрезы — без понимания, как смотрят на чужой язык.

— Потрогайте, — сказала Соня. — Каждую. Не думайте — трогайте.

Тамара протянула руку. Коснулась слоновой кости — пальцы скользнули, не задержались. Пыльная роза — она погладила, но без интереса. Индиго — отдёрнула руку, почти сразу.

— Слишком, — сказала она.

— Слишком что?

— Слишком… уверенный.

— А вы хотите быть уверенной?

Тамара замерла. Посмотрела на Соню — быстро, испуганно.

— Я хочу… — она замолчала. Потом сказала тихо: — Я хочу, чтобы меня слышали. Не громко. Просто — слышали. Чтобы я говорила, а они слушали. Как… как вы сейчас слушаете меня.

Соня кивнула.

Тамара потрогала туман. Шёлковый креп, серо-голубой. Пальцы задержались.

— Этот… мягкий.

— Но с характером, — сказала Соня. — Он струится, но держит форму. Не мнётся. Не кричит, но его видно.

— Как… — Тамара запнулась. — Как я хочу говорить.

— Да.

Они постояли молча. Тамара гладила ткань. Соня смотрела на её руки — на то, как пальцы двигаются, как расслабляются плечи.

— Этот, — сказала Тамара. — Пожалуйста.

Мерки заняли пятнадцать минут. Грудь — 98. Талия — 78. Бёдра — 102. Длина плеча — 12. Длина рукава — 58. Обхват запястья — 16.

Соня записывала в блокнот, и Тамара постепенно расслаблялась. Стояла ровнее. Дышала глубже.

— Какой крой? — спросила Соня.

— Простой. Без рюш, без бантов. Просто… чистый.

— Воротник?

— Небольшой. Не стойка, но и не слишком открытый.

— Рукав?

— Длинный. До запястья. С манжетой на пуговице.

Соня кивала, записывала. Тамара знала, чего хочет — она просто не знала, что знает. Нужно было задать правильные вопросы.

— Пуговицы, — сказала Соня. — Перламутр или ткань?

— Ткань, — сказала Тамара сразу. — Чтобы не блестели. Чтобы не отвлекали.

— Понятно.

Соня закрыла блокнот.

— Приходите через неделю. Будет готово к первой примерке.

— Через неделю, — повторила Тамара. — Спасибо.

Она достала кошелёк — Соня назвала сумму, аванс пятьдесят процентов. Тамара отсчитала наличные. Восемь тысяч.

Восемь тысяч. Плюс то, что есть. Минус ткань, минус подкладка…

Соня отогнала мысль. Потом посчитает.

Тамара ушла. Дверь закрылась. В студии стало тихо.

Соня посмотрела на отрез цвета тумана. Потрогала — шёлковый креп, прохладный, гладкий. Сквозь пальцы — как вода.

«Чтобы меня слышали. Не громко. Просто — слышали».

Она достала ножницы.

Кроить она начала в семь вечера. Без выкройки — сначала. Сначала она просто сидела с тканью в руках и думала о Тамаре.

Невысокая. Тёмные волосы. Голос — тихий, но не слабый. Руки — спокойные, когда трогала ткань. Глаза — внимательные, умные. Она знала, чего хотела. Она просто не знала, как это получить.

Соня думала о совещаниях. Об овальном столе. О том, как Тамара сидит слева от директора, на виду, и открывает рот — и голос пропадает. Не потому что ей нечего сказать. Потому что её не слышат ещё до того, как она начинает говорить.

Ей нужна была не уверенность. Уверенность у неё была — внутри, глубоко. Ей нужен был голос. Способ транслировать то, что она знает.

Соня взяла ножницы.

Крой был простым: перед, спинка, два рукава, воротник. Классическая блузка. Но пропорции — чуть другие. Плечо — ровно по линии, не спущенное, не поднятое. Чтобы выглядеть собранной. Вырез — небольшой, V-образный, но не глубокий. Чтобы не прятаться, но и не выставляться. Рукав — чуть заужен к запястью. Чтобы манжета подчёркивала руки, когда Тамара будет жестикулировать.

Потому что она будет жестикулировать. Соня видела, как она трогала ткань — пальцы длинные, выразительные. Ей нужно говорить руками. Ей просто никто не разрешал.

Соня кроила и думала. О голосе. О тишине, которую нужно заполнить. О том, как ткань ложится на плечи и меняет осанку. О том, как цвет — этот серо-голубой туман — будет отражать свет на совещании, делать лицо мягче, но не бледнее.

Она думала: «Пусть её слышат».

Не словами. Не молитвой. Просто — думала, пока резала, пока строчила, пока соединяла плечевые швы.

За окнами темнело. Дождь перестал, потом начался снова. Обогреватель гудел. Кофемашина варила чашку за чашкой.

В одиннадцать вечера Соня остановилась.

Блузка была почти готова — собрана, не отутюжена, без петель и пуговиц. Она повесила её на манекен. Посмотрела.

Ткань цвета тумана висела мягко, но с формой. Плечи — ровные. Вырез — правильный. Рукава — как надо.

Обычная блузка. Хорошо сшитая.

Соня выключила свет.

И — ничего.

Никакого свечения. Никакой странности. Просто блузка в темноте.

Она стояла и смотрела. Минуту. Две.

Ничего.

«Значит, свитшот был случайностью», — подумала она. — «Значит, я просто устала тогда. Значит — показалось».

Она включила свет. Блузка висела на манекене — серо-голубая, обычная.

Соня легла на диван. Закрыла глаза.

Завтра — петли, пуговицы, утюг. Через неделю — примерка.

И она узнает, работает это или нет.

25:T45b5,

Неделя прошла в привычном ритме.

Понедельник: дошить блузку Тамары — петли, пуговицы обтяжные из той же ткани, финальная утюжка. Вторник: раскрой для Кати — тёмно-синий, почти полуночный, поплин с сатиновым блеском. Среда: начать сборку. Четверг: примерка, корректировка плеча, Катя довольна. Пятница: работа над воротником.

Деньги: Аванс Тамары — восемь тысяч. Остаток от Инны Сергеевны — шесть. Аванс Кати — семь. Минус подкладка для блузки — полторы. Минус ткань для Кати — четыре. Минус аренда — пятнадцать. Итого на счёте: пятьсот рублей.

На налоговую не хватает, а осталось одиннадцать дней. Соня старалась не думать об этом. Свитшот помогал — она носила его каждый день, снимала только чтобы постирать. Тревога молчала. Но числа никуда не девались: она видела их каждый раз, когда открывала банковское приложение.

В субботу утром позвонила Вероника.

Соня смотрела на экран. Имя мигало. Палец завис над кнопкой.

Она могла не брать. Сбросить, написать «перезвоню», забыть. Так она делала последние три недели. Вероника звонила — Соня не отвечала. Вероника писала — Соня отвечала через день, короткими сообщениями. «Занята». «Потом». «Давай на следующей неделе».

Следующая неделя никогда не наступала.

Соня взяла трубку.

— Наконец-то, — сказал голос Вероники. Не «привет». Не «как дела». — Я уже думала, тебя похитили.

— Привет, Вероника.

— Три недели, Соня. Три недели ты меня игнорируешь. Я звоню — ты не берёшь. Я пишу — ты отвечаешь через сутки. Я предлагаю встретиться — ты находишь отговорки. Что происходит?

Соня села на диван. Свитшот был тёплым. Привычно тёплым.

— Я работаю. Много заказов.

— Ты всегда работаешь. Это не ответ.

— Это ответ. Просто не тот, который ты хочешь услышать.

Пауза. Соня почти видела, как Вероника на том конце провода собирается с мыслями. Подбирает слова. Выбирает тактику.

— Соня, — голос стал мягче. Терапевтически мягким. — Я чувствую, что ты отдаляешься. И мне от этого больно. Мы подруги уже семь лет, и я думала, что могу рассчитывать на честность между нами.

— Я не отдаляюсь. Я просто занята.

— Это защитный механизм. Ты закрываешься, когда тебе плохо. Я это вижу.

Соня закрыла глаза. Вдохнула. Свитшот — мягкий, тёплый. Тревога молчала, но раздражение — нет.

— Вероника. Мне не плохо. Мне нормально. У меня работа, клиенты, сроки. Я не закрываюсь — я работаю.

— Ты избегаешь близости.

— Я избегаю разговоров, в которых мне объясняют, что я чувствую.

Тишина. Долгая. Соня слышала дыхание Вероники — ровное, контролируемое. Потом:

— Это агрессия, Соня. Я слышу агрессию в твоём голосе. И я хочу, чтобы ты знала: мне это больно, но я не буду отвечать агрессией на агрессию. Я выбираю диалог.

Соня открыла глаза. Посмотрела на потолок.

— Вероника. Я не агрессивна. Я устала. Это разные вещи.

— Усталость — это симптом. Ты устала, потому что не умеешь просить о помощи. Ты всё тянешь на себе, потому что боишься показаться слабой. Это паттерн, Соня. Я вижу его с первого дня нашего знакомства.

Соня молчала. Что тут скажешь? Вероника была права — частично. Она действительно не умела просить о помощи. Она действительно всё тянула на себе. Но это не значило, что Вероника имела право тыкать в это пальцем каждый раз, когда Соня не брала трубку.

— Я хочу тебя увидеть, — сказала Вероника. — Сегодня. Давай встретимся, поговорим нормально. Лицом к лицу. Без телефона, без текстов. Как люди.

— Я не могу сегодня. У меня примерка в три.

— После примерки.

— После примерки я буду работать.

— Соня.

— Вероника.

Снова тишина. Соня ждала.

— Хорошо, — сказала Вероника наконец. Голос изменился — стал холоднее, твёрже. — Хорошо. Ты не хочешь встречаться — я не буду заставлять. Но я хочу, чтобы ты знала: я вижу, что происходит. Ты отталкиваешь людей, которые тебя любят. И однажды ты останешься одна, и тогда ты поймёшь, что я была права.

— Может быть, — сказала Соня.

Она повесила трубку.

Руки дрожали.

Соня положила телефон на стол. Посмотрела на свои пальцы — мелкая дрожь, почти незаметная. Свитшот был тёплым. Тревога молчала. Но внутри что-то скручивалось — не тревога, другое. Злость? Обида? Вина?

Она не знала.

Вероника была её подругой семь лет. Они познакомились на вечеринке у общих знакомых — Соня тогда только открыла студию, первую, которая закрылась через восемь месяцев. Вероника казалась такой яркой и уверенной по сравнению с другими. Она говорила то, что думала и не боялась конфликтов. Без сомнений, Соня была очарована.

А потом постепенно что-то в ней изменилось.

Вероника начала говорить терминами:

«Ты избегаешь близости» если Соня не могла встретиться.

«Ты закрываешься» если Соня не хотела обсуждать личное

«Это паттерн» если Соня делала такое, что Веронике не нравилось.

И Соня не знала, кто из них прав. Может, она действительно избегала и закрывалась. Может, Вероника видела что-то, чего Соня в себе не замечала или Вероника специально использовала правильные слова, чтобы Соня чувствовала себя виноватой. Она не знала. В этом и была проблема.

Соня встала. Подошла к столу. На манекене висела блузка Тамары — готовая, отутюженная, ждущая примерки. Ткань цвета тумана мягко отражала свет из окна. Пуговицы обтяжные, в тон. Швы — ровные.

Она потрогала рукав. Прохладный и гладкий, шёлковый креп.

Через три часа придёт Тамара. Заберёт блузку. Наденет на совещание. И либо — что-то изменится. Либо — нет.

Соня села за машинку.

У неё был ещё один заказ — юбка для клиентки, которая пришла вчера. Простая юбка-карандаш, ткань костюмная, цвет антрацит. Ничего сложного. Мерки сняты, ткань раскроена. Нужно только собрать.

Она заправила нитку. Положила детали под лапку. Начала строчить.

И поймала себя на том, что думает о Веронике.

«Ты отталкиваешь людей, которые тебя любят».

Строчка пошла криво. Соня остановилась. Посмотрела на шов — ушёл влево на два миллиметра. Для юбки-карандаш — критично. Пришлось пороть.

Она распустила шов. Снова заправила. Снова начала.

«Однажды ты останешься одна».

Опять криво. Теперь вправо.

Соня отодвинулась от машинки. Посмотрела на свои руки. Дрожь прошла, но что-то осталось — напряжение в пальцах, скованность в запястьях.

Она не могла шить. Не сейчас. Не с этим внутри. Встала и включила чайник. Достала кружку с кривым небом и заварила чай.

Юбка подождёт. Тамара пришла ровно в три. Соня открыла дверь. Тамара стояла на пороге, в том же сливовом жакете, с той же сумкой на плече. Но что-то изменилось. Соня не сразу поняла что. Плечи. Тамара стояла ровнее. Не сутулилась, как в прошлый раз.

— Проходите.

Блузка ждала на манекене. Тамара подошла, посмотрела. Провела пальцем по ткани.

— Красиво, — сказала она тихо.

— Примерьте.

Тамара сняла жакет. Под ним была простая водолазка — чёрная, базовая. Она стянула её через голову, осталась в бельевой майке. Соня отвернулась, давая переодеться.

— Можно смотреть, — сказала Тамара.

Соня повернулась.

Блузка сидела идеально. Плечо — ровно по линии. Вырез — там, где нужно. Рукав — чуть заужен к манжете, подчёркивает запястья.

Но дело было не в крое.

Тамара стояла перед зеркалом и смотрела на себя — по-другому. Не как в прошлый раз, когда она разглядывала отражение с сомнением. Сейчас она смотрела так, будто видела кого-то знакомого, кого давно не встречала.

— Как? — спросила Соня.

Тамара молчала. Потом подняла руку — медленно, как будто проверяя. Ткань двинулась вместе с ней, мягко, без натяжения. Опустила. Повернулась боком.

— Я… — Тамара замолчала. — Это странно.

— Что странно?

— Я чувствую себя по-другому. В ней.

Соня ждала.

— Как будто… — Тамара искала слова. — Как будто я могу сказать то, что хочу. Прямо сейчас. И меня услышат.

Она посмотрела на Соню в зеркало.

— Это глупо звучит, да?

— Нет, — сказала Соня. — Не глупо.

Тамара ушла с блузкой в бумажном пакете. Остаток оплаты — восемь тысяч наличными — лежал в ящике стола.

Соня стояла у окна и смотрела, как Тамара идёт по переулку. Спина прямая. Шаг — уверенный.

Совпадение?

Соня вернулась к столу. К юбке, которую не смогла дошить утром. Детали лежали на месте — передняя, задняя, пояс. Ткань цвета антрацита, костюмная, плотная.

Она села за машинку. Заправила нитку. Положила ткань под лапку.

И поняла, что не помнит клиентку.

Как её звали? Что она говорила? Зачем ей юбка?

Соня открыла блокнот. «Марина, юбка-карандаш, на работу, размер 46, срок — среда».

Марина. На работу. Размер 46. Ничего. Никаких деталей. Никакого понимания, кто эта женщина, чего она хочет, как она живёт.

Соня пришла вчера, сняла мерки, выбрала ткань. Быстро, по-деловому. Без разговоров. Потому что было много работы. Потому что Тамарина блузка требовала внимания. Потому что — некогда.

Она попробовала шить.

Шов лёг ровно. Технически — идеально. Никакого увода, никакой кривизны.

Но — пусто. Просто шов. Просто ткань.

Соня шила и чувствовала разницу. Когда она делала свитшот — было что-то. Когда кроила блузку Тамары — тоже. Намерение. Понимание. Мысль о человеке, для которого это шьёт.

Сейчас — ничего. Марина, юбка, на работу. Размер 46. Пустые слова.

Соня остановилась. Посмотрела на юбку — наполовину собранную, ровную, аккуратную.

Технически — хорошая работа.

Внутри — мёртвая.

Она встала. Отошла от машинки. Посмотрела на свитшот — на себе, тёплый, мягкий.

Значит, дело не в руках. Не в ткани. Не в машинке.

Дело — в ней.

Когда она слушает человека, понимает его, думает о нём, пока шьёт — что-то происходит. Когда шьёт на автомате, ради денег, ради срока — ничего.

Это было правило.

Соня достала блокнот. Написала:

«Работает, когда понимаю человека. Не работает, когда нет».

26:T3793,

Соня позвонила Марине в воскресенье утром.

Трубку взяли не сразу — пять гудков, шесть. Соня уже хотела сбросить, когда услышала голос:

— Алло?

Сонный. Хриплый. Воскресенье, девять утра — наверное, разбудила.

— Марина? Это Соня, из ателье. Извините, что рано.

Пауза. Шорох — Марина, видимо, садилась в кровати.

— Да, слушаю. Что-то с заказом?

— Нет. То есть — да. Я хотела уточнить кое-что. По юбке.

— Уточнить?

Соня посмотрела на манекен. Юбка висела там со вчерашнего вечера — собранная, но без пояса и подкладки. Ткань цвета антрацита, ровные швы. Мёртвая.

— Вы сказали, что юбка для работы. Но я не спросила — для какой работы. Что вы делаете? Где работаете? Как проходит ваш день?

Тишина. Долгая.

— Это… важно для юбки?

— Да, — сказала Соня. — Важно.

Ещё тишина. Потом Марина вздохнула — не раздражённо, скорее удивлённо.

— Я бухгалтер. В строительной компании. Сижу в офисе, считаю сметы. Иногда езжу на объекты — тогда нужны брюки, а не юбка. Юбка — для офиса. Для совещаний с подрядчиками.

— С подрядчиками?

— Мужики в основном. Прорабы, инженеры. Они… — Марина замялась. — Они не воспринимают серьёзно. Думают, раз женщина — значит, можно спорить с каждой цифрой. А я считаю правильно. Я всегда считаю правильно.

Соня слушала.

— Мне нужна юбка, в которой я выгляжу так, чтобы они не спорили. Чтобы смотрели и понимали: эта женщина знает, что говорит. Не строгая, не злая — просто… точная. Как мои цифры.

— Точная, — повторила Соня.

— Да. Это глупо звучит, наверное. Юбка — это просто юбка.

— Нет, — сказала Соня. — Не глупо.

Она записала в блокнот: «Марина. Бухгалтер. Точность. Чтобы не спорили».

— Спасибо, — сказала она. — Я перезвоню, когда будет готово.

— Хорошо, — Марина помолчала. — Странный вы человек.

— Знаю.

Соня повесила трубку.

Она распорола юбку полностью.

Три часа работы — в мусор. Швы ровные, ткань целая, но — неправильно. Она шила для «клиентки, размер 46, срок среда». Теперь будет шить для Марины.

Детали снова легли на стол. Передняя часть, задняя, пояс. Соня смотрела на них и думала.

Точность. Не строгость — точность. Как цифры в смете.

Она взяла ножницы.

Крой остался тем же — юбка-карандаш, классика. Но мелочи изменились. Вытачки — чуть глубже, чтобы ткань лежала ровнее, без единой складки. Пояс — на полсантиметра шире стандарта, чтобы подчеркнуть талию, но не перетягивать. Шлица сзади — короче обычного, чтобы не было лишнего движения ткани при ходьбе.

Марина — бухгалтер. Она считает. Она замечает, когда что-то не сходится. Юбка должна быть такой же: каждая линия на месте, каждый шов — логичен.

Соня строчила и думала о подрядчиках, которые спорят с цифрами. О мужчинах, которые смотрят на женщину и видят не специалиста, а помеху. О том, как Марина каждый день доказывает то, что не должна доказывать.

«Чтобы не спорили».

Не чтобы боялись. Не чтобы уважали из-за страха. Просто — чтобы видели. Чтобы смотрели и понимали: с этой женщиной спорить бессмысленно, потому что она права.

Соня шила до вечера. Пояс, подкладка, потайная молния. Обтачка — из той же ткани, цвет антрацита. Всё точно, всё на месте.

В девять вечера она повесила юбку на манекен. Отошла. Посмотрела.

Обычная юбка-карандаш. Ровная, аккуратная. Но что-то изменилось — Соня чувствовала это, хотя не могла объяснить. Ткань лежала иначе. Увереннее. Как человек, который знает своё место.

Она выключила верхний свет. Посмотрела в темноте.

Ничего. Никакого свечения.

Но это ничего не значило. Свитшот тоже не светился — или светился только в ту первую ночь. Соня уже не была уверена.

Она включила свет обратно. Достала телефон.

Одиннадцать дней до налоговой. Точнее — десять. Она снова сбилась.

На счёте — восемь тысяч пятьсот. Остаток от Тамары минус подкладка. Марина заплатит ещё шесть. Четырнадцать. Минус ткань для следующего заказа — если он будет…

Телефон зазвонил.

Соня посмотрела на экран. Незнакомый номер.

Она ответила.

— Соня? — Голос женский, знакомый. — Это Тамара.

— Я говорила.

Голос Тамары звучал иначе. Не тихий, не извиняющийся — звонкий. Живой.

— На совещании. Вчера. Я говорила, и они слушали.

Соня села на диван. Свитшот — тёплый, мягкий.

— Расскажите.

— Я надела блузку утром. Просто надела — и почувствовала… не знаю, как объяснить. Как будто голос уже был там, внутри. Как будто он ждал.

Соня слушала.

— Совещание в десять. Я села на своё место — слева от директора, на виду. Финансовый начал отчёт. Потом — моя очередь. Я открыла рот, и…

Пауза.

— И голос вышел. Нормальный. Мой. Не тихий, не детский. Просто — мой. Я говорила пятнадцать минут. О проекте, о сроках, о рисках. Они слушали. Не перебивали. Не переглядывались. Слушали.

— Что сказали после?

— Директор сказал: «Чётко». Одно слово. Но он никогда так не говорил о моих выступлениях. Раньше — молчал. Или кивал вежливо. А тут — «чётко».

Соня закрыла глаза.

— Спасибо, — сказала Тамара. — Я не знаю, как вы это делаете. Но — спасибо.

— Я тоже не знаю, — сказала Соня. — Честно.

Тамара засмеялась. Лёгкий смех, удивлённый.

— Это лучший ответ, который я могла услышать.

Она повесила трубку.

Соня сидела в тишине. Обогреватель щёлкнул, загудел.

Блузка сработала. Не показалось. Не совпадение.

Она посмотрела на юбку Марины на манекене. Потом на свои руки.

Это было по-настоящему.

В понедельник Марина забрала юбку.

Примерка прошла быстро — юбка села идеально. Марина смотрела на себя в зеркало долго, молча. Поворачивалась. Проводила ладонью по ткани.

— Странно, — сказала она наконец.

— Что странно?

— Я выгляжу… как я себя чувствую. Когда считаю. Когда знаю, что цифры сошлись.

Соня кивнула.

Марина расплатилась — шесть тысяч наличными. Ушла. Спина прямая, шаг ровный.

Соня осталась одна.

Четырнадцать тысяч пятьсот на счёте. До налоговой — девять дней.

Она открыла блокнот. Перечитала записи последних дней.

«Работает, когда понимаю человека. Не работает, когда нет».

«Тамара — слышать, не громко».

«Марина — точность, чтобы не спорили».

Два заказа. Два результата.

Она пролистала дальше. Чистые страницы.

Соня взяла ручку. Написала:

«Что я делаю?»

Посмотрела на написанное.

Зачеркнула.

Написала:

«Как это работает?»

Снова зачеркнула.

Написала:

«Шью. Слушаю. Понимаю. И вещи — работают».

Она закрыла блокнот. Положила на стол.

Это было правдой. Она не знала, как это работает. Не знала, почему. Но это работало.

И это пугало её больше, чем письмо из налоговой.

Вечером пришло сообщение.

Вероника: «Ты не ответила на мой вопрос. Почему ты меня избегаешь? Я заслуживаю честности».

Соня смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой.

Честность. Вероника хотела честности.

Соня начала печатать:

«Потому что после разговоров с тобой я чувствую себя виноватой. Даже когда не сделала ничего плохого».

Посмотрела на текст. Удалила.

Написала:

«Потому что ты используешь правильные слова, чтобы я чувствовала себя неправильной».

Удалила.

Написала:

«Я занята. Поговорим позже».

Отправила.

Ответ пришёл через минуту:

«„Позже“ — это избегание. Ты это понимаешь?»

Соня положила телефон экраном вниз. Отвернулась.

Свитшот был тёплым. Тревога — тихой, далёкой, как звук машин за окном.

Девять дней. Двадцать три тысячи. Вероника.

И руки, которые делают что-то, чему нет названия.

Она подошла к стеллажу. Провела пальцами по тканям. Лён, хлопок, шерсть. Прохладное, тёплое, мягкое.

Нужны новые заказы. Нужны деньги. Нужно понять, что происходит.

Но сначала — нужно выспаться.

Соня легла на диван. Закрыла глаза. Свитшот обнял её — привычно, мягко.

Завтра.

Всё — завтра.

27:T3ffe,

Вторник начался с заказа.

Женщина написала в директ: «Срочно нужно платье на юбилей свекрови. Суббота. Успеете?»

Четыре дня. Соня посмотрела на календарь — Катин пиджак почти готов, осталась подкладка и пуговицы. Если работать вечерами, можно успеть.

«Смотря какое платье. Приходите сегодня в два, обсудим».

Ответ пришёл через минуту: «Приду в три. В два не могу».

Соня хотела написать, что в три у неё обычно перерыв, но не стала. Деньги были нужнее перерыва.

«Хорошо. В три».

Женщину звали Алёна. Тридцать пять, рыжие волосы — крашеные, видно по корням, — острые скулы, тонкие губы. Она вошла в студию, окинула взглядом стеллажи, манекен, кофемашину, и её лицо сказало: «Я ожидала другого».

Соня привыкла к таким лицам.

— Садитесь. Кофе?

— Нет, спасибо. Я ненадолго.

Алёна не села. Осталась стоять посреди студии, сумка на сгибе локтя, телефон в руке.

— Мне нужно платье на юбилей свекрови. Шестьдесят лет. Ресторан, сорок человек. Я должна выглядеть идеально.

— Что значит «идеально»?

— Красиво. Дорого. Чтобы все видели.

Соня кивнула. Достала блокнот.

— Какой цвет?

— Изумрудный. Или винный. Что-то такое, праздничное.

— Крой?

— Приталенный. Длина миди. Рукав — не знаю, какой-нибудь интересный.

Соня записывала. Слова были правильными — изумрудный, приталенный, миди. Но за ними ничего не стояло. Пустота.

— Расскажите про свекровь.

Алёна моргнула.

— Что?

— Какая она? Как вы с ней общаетесь? Почему важно выглядеть именно так?

Пауза. Алёна смотрела на Соню как на человека, который задаёт вопросы на собеседовании и вдруг спросил про любимый цвет.

— Это важно для платья?

— Да.

— Почему?

Соня подумала. Как объяснить то, чего сама не понимала??

— Потому что платье — это не просто ткань. Это то, что вы хотите сказать. И мне нужно понять, что именно.

Алёна нахмурилась. Посмотрела на часы.

— Слушайте, у меня мало времени. Свекровь — обычная свекровь. Критикует, придирается, думает, что её сын женился неудачно. Юбилей — её праздник, но я должна выглядеть так, чтобы она подавилась своим тортом. Понятно?

Соня записала: «Чтобы свекровь подавилась тортом».

— Понятно.

— Отлично. Тогда мерки?

Мерки Соня сняла за десять минут. Грудь — 92. Талия — 68. Бёдра — 96. Алёна стояла прямо, руки по швам, смотрела в телефон.

— Ткань выберем сейчас, — сказала Соня. — Пойдёмте к стеллажу.

Она показала три варианта. Шёлк цвета тёмного изумруда — глубокий, с холодным подтоном. Бархат винного оттенка — тёплый, тяжёлый. Креп-сатин цвета старого золота — неожиданный, но эффектный.

— Потрогайте.

Алёна потрогала — быстро, небрежно. Пальцы скользнули по ткани, не задержались.

— Изумруд. Первый.

— Почему?

— Потому что красиво. И подойдёт к моим глазам.

Соня посмотрела на глаза Алёны. Светло-карие, с жёлтыми искрами. Изумруд — холодный. Будет контраст, но не тот, который льстит.

— Золотой подойдёт лучше.

— Я хочу изумруд.

Соня помолчала. Потом кивнула.

— Хорошо. Изумруд.

Алёна расплатилась — аванс, половина суммы. Двенадцать тысяч. Ушла, не попрощавшись.

Дверь закрылась. В студии остался запах её духов — сладкий, тяжёлый, чужой.

Соня стояла с деньгами в руке и смотрела на изумрудный шёлк.

«Чтобы свекровь подавилась тортом».

Звучит как заказ на чужую злость, которую Соня должна была вшить в ткань, как бракованную нитку. Она не хотела.

Весь вечер она кроила пиджак для Кати. Знакомая работа, понятный человек. Катя хотела выглядеть взрослее — не строже, а увереннее. Соня понимала это, чувствовала. Ножницы шли легко, ткань слушалась.

Но изумрудный шёлк лежал на краю стола и ждал.

В девять Соня отложила пиджак. Посмотрела на шёлк.

Четыре дня. Двенадцать тысяч аванса. Восемь дней до налоговой.

Она развернула ткань. Холодный зелёный цвет, глубокий, как вода в лесном озере. Красивая ткань. Дорогая.

Соня взяла ножницы.

И поняла, что не может.

Руки не слушались. Не физически — она могла резать, строчить, делать всё что угодно. Но внутри было пусто. Ни образа, ни понимания, ни намерения. Только слова: «приталенное, миди, интересный рукав» — и злость на свекровь, которую Соня в глаза не видела.

Она положила ножницы. Отошла от стола.

Это было неправильно. Она брала заказы и раньше — сотни заказов. Шила для людей, которых не знала, не понимала, не хотела понимать. И всё работало. Вещи получались хорошими. Клиенты были довольны.

Но теперь — что-то изменилось.

Она вспомнила юбку Марины. Как шила её сначала — по меркам, по срокам, без понимания. Шов лёг ровно, технически идеально. Но внутри — мёртвая.

И как потом — после разговора — распорола и сшила заново. И юбка стала другой.

«Работает, когда понимаю человека. Не работает, когда нет».

Соня села на диван. Посмотрела на свои руки.

Раньше она просто шила. Теперь — не могла. Не физически, а как-то иначе. Как будто руки отказывались делать то, что раньше делали на автомате.

Это был дар.

Или проклятие.

В среду утром в дверь постучали.

Соня открыла — на пороге стояла Вероника.

Она выглядела идеально. Пальто цвета пыльной розы, шарф кашемировый, макияж безупречный. Волосы уложены. Улыбка — та самая, терапевтически тёплая.

— Привет, — сказала Вероника. — Ты не отвечаешь на сообщения, и я решила прийти лично.

Соня стояла в дверях. Свитшот, джинсы, волосы в хвосте. Никакого макияжа.

— Привет.

— Можно войти?

Соня хотела сказать «нет». Хотела сказать «я работаю», «мне некогда», «давай в другой раз». Но Вероника уже переступила порог, и момент был упущен.

— Кофе?

— С удовольствием.

Вероника прошла к дивану. Села — не на продавленную сторону, на правую. Положила ногу на ногу. Огляделась.

— У тебя мило. Уютно.

— Спасибо.

Соня варила кофе и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не тревога — тревога молчала. Что-то другое. Напряжение. Ожидание удара.

— Вот, — она протянула чашку.

Вероника взяла. Отпила. Поставила на стол — без подставки, Соня поморщилась внутренне.

— Я пришла поговорить, — сказала Вероника. — Честно. Открыто. Как подруги.

— О чём?

— О нас. О том, что происходит.

Соня села на крутящийся стул у машинки. Не на диван — рядом с Вероникой. Дистанция.

— Что происходит?

— Ты отдаляешься. Я это чувствую. И я хочу понять — почему.

Соня молчала.

— Это из-за того, что я сказала в прошлый раз? Про паттерны? Про избегание близости?

— Отчасти.

— Я не хотела тебя обидеть. Я хотела помочь.

— Я знаю.

— Тогда почему ты закрылась?

Соня посмотрела на Веронику. На её идеальный макияж, идеальную укладку, идеальное пальто. На её «терапевтически тёплую» улыбку.

— Потому что каждый раз, когда мы разговариваем, я чувствую себя виноватой. Даже когда не сделала ничего плохого.

Вероника моргнула. Улыбка дрогнула.

— Это… интересно. Расскажи подробнее.

— Ты используешь слова — «паттерн», «избегание», «близость» — как инструменты. Чтобы я чувствовала себя неправильной. И тогда я начинаю оправдываться. И ты — побеждаешь.

Тишина.

— Это обвинение, — сказала Вероника. Голос изменился. Теплота ушла, осталась сталь. — Ты обвиняешь меня в манипуляции.

— Я описываю то, что чувствую.

— Твои чувства — твоя ответственность. Я не контролирую твои реакции.

— Ты не контролируешь. Но ты знаешь, какие слова их вызывают. И используешь это.

Вероника встала. Чашка осталась на столе — пятно от кофе расплывалось по дереву.

— Я пришла с открытым сердцем, — сказала она. — А ты нападаешь. Это очень показательно.

— Показательно для чего?

— Для того, как ты относишься к людям, которые тебя любят.

Соня молчала. Внутри — ничего. Пусто. Даже злость ушла.

— Я вижу, что ты не готова к разговору, — сказала Вероника. — Когда будешь готова — позвони. Если захочешь.

Она пошла к двери.

— Вероника.

Та остановилась. Обернулась.

— Я не позвоню, — сказала Соня. — Не сейчас. Может быть, не никогда. Мне нужно время. Не для того, чтобы «стать готовой к разговору». Для того, чтобы понять, хочу ли я этих разговоров вообще.

Вероника смотрела на неё долго. Лицо застыло — ни тепла, ни стали. Маска.

— Хорошо, — сказала она. — Твой выбор.

Дверь закрылась и Соня осталась одна. Стояла посреди студии и думала о пятне от кофе на столе. Потом взяла тряпку и вытерла. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Она сказала то, что думала. Впервые за семь лет. И мир не рухнул. Соня посмотрела на изумрудный шёлк. Потом на часы. Три дня до юбилея Алёниной свекрови. Семь дней до налоговой. Достала телефон и набрала номер Алёны.

— Алло?

— Алёна, это Соня, из ателье. Я хочу задать вам несколько вопросов. Про платье.

— Мы же всё обсудили.

— Не всё. Расскажите мне — не про свекровь. Про себя. Кем вы хотите себя чувствовать на этом юбилее?

Долгая пауза.

— Это важно?

— Да, — сказала Соня. — Очень важно.

И Алёна начала рассказывать.

28:T46a3,

Алёна молчала в трубку несколько секунд. Соня слышала её дыхание — неровное, как будто она решала, стоит ли говорить.

— Я не понимаю, зачем вам это.

— Чтобы сшить правильное платье.

— Платье — это ткань и нитки. При чём тут я?

Соня посмотрела на изумрудный шёлк. Холодный, красивый, чужой.

— При всём. Вы будете его носить. Вы будете в нём входить в зал, садиться за стол, говорить тосты. Оно должно быть вашим.

— Моим?

— Вашим. Не «красивым». Не «дорогим». Вашим.

Снова молчание. Потом Алёна вздохнула — длинно, устало.

— Ладно. Что вы хотите знать?

— Расскажите про юбилей. Не про свекровь. Про вас. Что вы будете чувствовать, когда войдёте?

Пауза.

— Страх.

Соня ждала.

— Страх, что все будут смотреть. Что они будут думать — вот она, та самая. Которая увела Серёжу. Которая недостаточно хороша для их семьи.

— Вы его увели?

— Нет. Мы познакомились, когда он уже развёлся. Но его мать считает иначе. И сёстры. И тётки. Вся их… — Алёна запнулась. — Вся их стая.

Соня записывала в блокнот. Не слова — ощущения. «Страх. Смотрят. Недостаточно хороша. Стая».

— Сколько вы вместе?

— Четыре года. Два в браке.

— И за четыре года…

— Ничего не изменилось. Я прихожу на их праздники, приношу подарки, улыбаюсь, говорю правильные вещи. А они смотрят. Как будто ждут, когда я ошибусь.

— И вы хотите платье, в котором они подавятся.

— Да. Нет. Я не знаю.

Алёна замолчала. Соня слышала, как она дышит — тяжело, со всхлипом.

— Я хочу… — голос дрогнул. — Я хочу, чтобы хоть один раз они посмотрели и увидели не «ту самую». Просто — меня. И подумали: может, она неплохая. Может, Серёжа не ошибся.

Соня закрыла глаза.

— Вы хотите, чтобы вас приняли.

— Да. Глупо, да?

— Нет. Совсем не глупо.

Она шила до трёх ночи.

Изумрудный шёлк лежал на столе — тот же, что выбрала Алёна. Но теперь Соня смотрела на него иначе. Не холодный. Глубокий. Цвет, в котором можно спрятаться — и одновременно быть увиденной.

Крой изменился. Не приталенный до удушья — мягкий, летящий. Лиф с запахом, драпировка на талии. Юбка — не миди, а чуть ниже колена, с разрезом сбоку. Небольшим, целомудренным. Рукав три четверти, открывающий запястья.

Соня кроила и думала об Алёне.

О том, как она входит в ресторан. Сорок человек — родственники мужа, друзья семьи, люди, которые смотрят и ждут ошибки. И она идёт через этот зал в платье цвета тёмного изумруда, и ткань струится вокруг неё как вода, и она — не прячется. Не нападает. Просто — есть.

Достойная. Вот какое слово.

Не «чтобы подавились». Не «чтобы завидовали». Достойная.

Соня шила и вкладывала это слово в каждый стежок. В драпировку, которая смягчает силуэт. В разрез, который позволяет двигаться свободно. В вырез, который открывает ключицы — красиво, не вызывающе.

За окнами темнело, потом светлело. Кофемашина работала трижды. Обогреватель гудел, замолкал, гудел снова.

В три ночи платье было готово.

Соня повесила его на манекен. Отошла. Посмотрела.

Изумрудный шёлк поймал свет от лампы и засиял — глубоко, тихо. Драпировка легла мягкими складками. Рукава струились.

Красивое платье. Но не кричащее. Не «смотрите на меня». Скорее — «я здесь, и мне не нужно ничего доказывать».

Соня выключила свет.

В темноте — ничего. Никакого свечения.

Она не знала, хороший это знак или плохой. Свитшот светился — один раз, в ту первую ночь. Блузка Тамары не светилась. Юбка Марины — тоже. Но они работали.

Может, свечение — не главное. Может, главное — другое.

Она включила свет и легла на диван. Не снимая свитшота. Привычка.

Четверг. Шесть дней до налоговой.

Утром пришла Катя — забрать пиджак. Соня закончила его вчера, между стежками на платье Алёны. Пуговицы костяные, цвета слоновой кости. Подкладка — вискоза, оттенок дымчатой розы.

Катя надела пиджак и замерла перед зеркалом.

— Ого.

— Нравится?

— Это… — Катя повернулась боком. — Это я?

Соня улыбнулась. Катя в зеркале выглядела старше, увереннее. Не «девочка с картинкой из Pinterest». Женщина, которая знает, чего хочет.

— Вы сделали не то, что я просила, — сказала Катя.

— Нет?

— Нет. Вы сделали лучше.

Она расплатилась — остаток, восемь тысяч. Ушла в новом пиджаке, старый — в пакете под мышкой.

Соня пересчитала деньги. Двадцать тысяч на счёте. Осталось найти три с половиной.

И Алёна заплатит вторую половину в субботу.

Может, получится.

В два часа Соня вышла за кофе.

Зёрна закончились вчера, она забыла купить. Ближайший магазин — на проспекте Мира, пять минут пешком. Октябрьский воздух был холодным, но свежим, и Соня шла медленно, разглядывая витрины.

Аптека с зелёным крестом. Парикмахерская — в окне женщина с ножницами, быстрые точные движения. Табачка с латинскими буквами.

И — угловое помещение с тремя окнами.

Соня остановилась.

Раньше здесь была сантехника. Унитазы в витрине, раковины, смесители. Теперь окна были заклеены бумагой, но дверь — открыта. На ступеньках стояли картонные коробки.

Внутри кто-то двигался.

Соня не знала, зачем подошла. Любопытство. Или что-то другое — то самое чувство, которое иногда подталкивало её к людям и вещам без видимой причины.

Она заглянула в дверь.

Внутри — пустое помещение, залитое светом из высоких окон. Стены — голые, штукатурка местами облупилась. На полу — коробки, инструменты, банки с краской. Посреди всего этого стояла женщина.

Высокая. Тёмные волосы, собранные в небрежный узел. Джинсы в пятнах краски, свитер oversize цвета овсянки. В руках — рулетка.

Она измеряла стену и что-то бормотала себе под нос.

— Здравствуйте, — сказала Соня.

Женщина обернулась. Лицо — открытое, с широкими скулами и тёмными глазами. На вид — около тридцати.

— О. Привет. Вы ко мне?

— Нет. Просто… увидела открытую дверь. Вы здесь открываетесь?

Женщина улыбнулась — широко, искренне.

— Пытаюсь. Магазин. «Тысяча мелочей» — это название, не описание, хотя… — она обвела взглядом коробки. — Может, и описание тоже. Я Лида.

— Соня. У меня студия в переулке. Шью одежду.

— О! — Лида просияла. — Соседка! Подождите, я про вас слышала. Катя говорила — она заказывала пиджак?

— Да, сегодня забрала.

— Она в восторге. Написала мне утром — «нашла волшебницу». Я думала, преувеличивает.

Соня не знала, что ответить. «Волшебница» — слишком близко к правде, которую она сама ещё не понимала.

— Преувеличивает, — сказала она. — Просто шью.

Лида смотрела на неё внимательно. Не оценивающе — с интересом.

— «Просто шью», — повторила она. — Ага. А я «просто открываю магазин». Без опыта, без бизнес-плана, без понимания, во что ввязалась.

— Знакомо.

— Да?

— У меня третья попытка. Первая закрылась через восемь месяцев. Вторая — через год.

Лида присвистнула.

— И вы ещё пробуете?

— А что ещё делать?

Они посмотрели друг на друга. Что-то прошло между ними — не дружба ещё, но узнавание. Два человека, которые лезут в гору, зная, что могут упасть.

— Кофе? — спросила Лида. — У меня есть термос. Правда, растворимый, но горячий.

— У меня кончился, — сказала Соня. — Поэтому и вышла.

— Тогда — судьба.

Лида нырнула в коробку, достала термос и две пластиковые крышки. Налила.

— За соседство, — сказала она, поднимая крышку.

— За соседство.

Кофе был растворимый, слишком сладкий и почти остывший. Соня выпила его до дна.

Алёна пришла в субботу в десять утра.

Раньше назначенного — на двадцать минут. Соня ещё заканчивала отпаривать платье, когда дверь открылась.

— Можно?

Алёна выглядела иначе. Не напряжённая, не колючая. Усталая. Под глазами — тени, волосы собраны небрежно.

— Проходите. Платье готово.

Алёна подошла к манекену. Посмотрела.

Молчала.

— Это не то, что я просила, — сказала она наконец.

— Да.

— Я просила приталенное. Миди. «Интересный рукав».

— Я помню.

Алёна повернулась к ней.

— Почему?

— Потому что вам не нужно платье, в котором вы нападаете. Вам нужно платье, в котором вам не нужно нападать.

Тишина. Алёна смотрела на Соню — долго, пристально. Потом снова на платье.

— Можно примерить?

— Конечно.

Соня отвернулась, пока Алёна переодевалась. Шорох ткани, тихое «ох».

— Можно смотреть.

Соня обернулась.

Алёна стояла перед зеркалом. Изумрудный шёлк обнимал её — мягко, без давления. Драпировка скрывала то, что не нужно показывать, подчёркивала то, что стоило. Рукава три четверти открывали тонкие запястья.

И лицо Алёны — изменилось.

Не размягчилось. Не засияло. Просто — успокоилось. Как будто что-то внутри перестало бороться.

— Я… — Алёна замолчала. Сглотнула. — Я выгляжу…

— Достойной, — сказала Соня.

Алёна посмотрела на неё. Глаза блестели.

— Да. Достойной. Именно так.

Она простояла у зеркала ещё минуту. Поворачивалась, смотрела. Провела ладонью по ткани — медленно, осторожно, как гладят что-то живое.

— Как вы узнали? — спросила она тихо. — Что мне нужно именно это?

— Вы сами сказали. Я просто услышала.

Алёна ушла с платьем в чехле и чеком на вторую половину суммы. Двенадцать тысяч.

Соня посмотрела на цифры в телефоне. Тридцать две тысячи на счёте. Минус налоговая — двадцать три с половиной. Остаётся восемь.

Шесть дней. И — получилось.

Она села на диван. Посмотрела на пустой манекен, на стеллажи с тканями, на кофемашину цвета мокрого асфальта.

Получилось.

Не чудом. Не случайностью. Работой. Слушанием. Пониманием.

Соня достала блокнот. Открыла страницу с записями.

«Работает, когда понимаю человека. Не работает, когда нет».

Она дописала:

«Алёна. Достойная. Не нападать — быть».

Закрыла блокнот.

За окном октябрь перетекал в ноябрь. Небо было серым — нет, не серым. Цвета мокрого жемчуга. Цвета ожидания.

Соня встала и пошла варить кофе. Зёрна — новые, купленные после разговора с Лидой.

Впереди было ещё много работы.

29:T3f4b,

Понедельник.

Соня стояла в очереди в налоговой и считала людей впереди: семь человек. Восьмая — женщина с папкой, которая что-то доказывала инспектору уже двадцать минут.

За окном шёл дождь. Ноябрьский, мелкий, настойчивый. В здании пахло мокрыми куртками и бумажной пылью. Лампы гудели под потолком — люминесцентные, холодные, превращающие лица в маски.

Соня держала в руке квитанцию. Двадцать три тысячи четыреста семнадцать рублей. Вся сумма.

Очередь продвинулась. Шесть человек. Пять.

Она думала о том, как странно устроена жизнь. Две недели назад эта сумма казалась невозможной. Концом. Закрытием студии, возвратом к работе на кого-то, признанием поражения. А теперь — просто цифры на квитанции. Просто очередь. Просто понедельник.

Три человека. Два.

— Следующий.

Соня подошла к окошку. Протянула квитанцию.

Женщина за стеклом посмотрела на неё, на бумагу, снова на неё. Пробила что-то в компьютере. Принтер зажужжал.

— Вот. Оплачено. Следующий платёж — до пятнадцатого января.

— Спасибо.

Соня взяла чек. Посмотрела на него — цифры, печать, дата. Доказательство того, что она справилась.

Маленькая победа. Но настоящая.

На обратном пути она купила кофе в зёрнах — хороший, не тот, что обычно. И пирожное — эклер с заварным кремом, из кондитерской на проспекте Мира. Праздник.

Дождь перестал. Небо было цвета мокрого жемчуга, низкое, тяжёлое. Соня шла по переулку и думала ни о чём — редкое ощущение. Просто шла. Просто дышала.

У двери студии стояла Лида.

В руках — бумажный пакет, из которого торчала бутылка вина и что-то завёрнутое в салфетку. На голове — вязаная шапка цвета горчицы, криво натянутая. Джинсы всё ещё в пятнах краски.

— О! — Лида заулыбалась. — Я уже думала, вы переехали.

— Была в налоговой.

— Сочувствую. Я там была на прошлой неделе. До сих пор снится.

Соня открыла дверь.

— Заходите.

Лида вошла и остановилась посреди студии. Огляделась — медленно, внимательно. Не как клиентка, не как гостья. Как человек, который смотрит на пространство.

— Интересно, — сказала она.

— Что?

— Как вы расставили. Машинка — у окна, свет падает слева. Стеллажи — вдоль глухой стены, не загораживают проход. Манекен — в углу, но видно от входа. Вы думали об этом?

Соня посмотрела на свою студию — глазами Лиды.

— Не специально. Просто… так получилось правильно.

— Вот. Это и интересно. У меня в магазине — хаос. Коробки стоят там, где поставила. Стеллажи — где влезли. Я смотрю и не понимаю, что не так. А здесь захожу — и сразу понятно, где что. Негативное пространство работает.

— Вы знаете про негативное пространство?

Лида усмехнулась.

— Я читала одну книгу. Про дизайн магазинов. Поняла половину. Остальное — делаю вид, что понимаю.

Соня улыбнулась. Первый раз за день — по-настоящему.

— Кофе?

— С удовольствием. А я принесла вино. И сыр. На случай, если вы не против.

— Я не против.

Они сидели на диване — Лида на продавленной стороне, Соня на правой. Кофе в кружках, вино в пластиковых стаканчиках из пакета Лиды. Сыр — мягкий, с белой корочкой — лежал на салфетке между ними.

— Расскажите про магазин, — сказала Соня. — Что будете продавать?

Лида откинулась на спинку дивана.

— Всё. Нет, правда — всё. Мелочи для дома, для рукоделия, для жизни. Пуговицы, ленты, крючки для картин. Свечи, которые приятно пахнут. Блокноты, в которых хочется писать. Вещи, которые не нужны — пока не увидишь.

— Звучит… размыто.

— Звучит как катастрофа, — Лида засмеялась. — Я знаю. Все говорят: выбери нишу, сфокусируйся, найди целевую аудиторию. А я хочу магазин, в который заходишь и находишь то, что не искал.

Соня отпила кофе. Подумала.

— У вас есть название. «Тысяча мелочей». А визуал?

— Визуал?

— Логотип. Вывеска. Фирменный стиль. Как люди поймут, что это — ваш магазин?

Лида поморщилась.

— Я пробовала рисовать. Получилось… никак. Заказывала у дизайнера на фрилансе — прислали что-то с завитушками и розочками. Не моё.

— Покажите.

Лида достала телефон, полистала, протянула. На экране — логотип: слово «1000 мелочей» с вензелями, в рамке из цветочков. Шрифт — декоративный, нечитаемый.

Соня смотрела и видела проблему. Слишком много. Слишком громко. Магазин, который продаёт «мелочи», должен выглядеть иначе. Тише. Точнее.

— Это не вы, — сказала она.

— Я знаю. Но какая — я?

Соня поставила кофе на стол. Посмотрела на Лиду — на горчичную шапку, на джинсы в краске, на широкую улыбку.

— Вы — простота. Не минимализм — простота. Разница есть. Минимализм — это когда мало. Простота — это когда достаточно.

Лида молчала. Слушала.

— Ваш магазин — это не «красивые вещи». Это — нужные вещи. Которые ложатся в руку правильно. Пуговица, которая подходит к пальто. Крючок, который держит картину. Блокнот, в котором не страшно писать черновики.

— Да, — сказала Лида тихо. — Именно так.

Соня взяла салфетку. Достала ручку из кармана. Начала рисовать.

Круг. В круге — цифра «1000», простой шрифт, без засечек. Под цифрой — слово «мелочей», мельче, скромнее. Никаких завитушек. Никаких рамок.

Она показала Лиде.

— Что-то такое?

Лида смотрела на салфетку. Потом на Соню. Потом снова на салфетку.

— Откуда вы знаете? — спросила она. — Мы знакомы три дня.

— Я слушала.

Они допили вино. За окнами стемнело — ноябрьские сумерки, ранние, густые. Обогреватель гудел в углу. Пахло кофе и сыром.

— У меня к вам предложение, — сказала Лида.

— Какое?

— Мне нужны фартуки. Для работы в магазине. Два — для меня, один — для помощницы, когда найду. Вы шьёте такое?

— Шью.

— Тогда — закажу. Только… — Лида замялась. — Я хочу, чтобы они были правильные. Как логотип. Как магазин. Не «красивые» — нужные.

Соня посмотрела на неё.

— Расскажите, как вы работаете. Что делаете руками. Куда кладёте вещи. Где у вас карманы должны быть.

Лида засмеялась.

— Это интервью?

— Это — начало.

Они проговорили ещё час. Лида рассказывала: как таскает коробки, как раскладывает товар, как наклоняется к нижним полкам и каждый раз всё вываливается из карманов. Как хочет, чтобы ножницы были под рукой, но не мешали. Как ненавидит фартуки, которые завязываются сзади — никогда не может развязать сама.

Соня слушала. Записывала.

Не слова — образы. Ткань — плотная, но лёгкая. Цвет — не белый, не чёрный. Может, небелёный лён. Или хлопок цвета овсянки. Крой — свободный, не стесняющий движений. Карманы — два больших спереди, один маленький на груди, для ручки. Застёжка — спереди, на кнопках.

Фартук, в котором работа — в удовольствие.

— Когда будет готово? — спросила Лида, уже в дверях.

— Через неделю. Приходите на примерку.

Лида улыбнулась. Надела свою горчичную шапку — снова криво.

— Знаете, — сказала она, — когда я открывала магазин, все говорили: найди связи, найди поставщиков, найди инвесторов. Никто не говорил — найди соседей. А это, кажется, важнее.

— Может быть.

— Точно. Спокойной ночи, Соня.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Соня осталась одна.

Она убрала стаканчики, сложила салфетку с логотипом в блокнот. Посмотрела на запись: «Лида. Фартуки. Простота. Работа в удовольствие».

Это был не просто заказ. Это было что-то другое. Коллаборация. Партнёрство. Связь.

Она думала о Лиде — о её хаосе из коробок, о горчичной шапке, о магазине, который ещё не открылся, но уже существовал в её голове. Лида видела пространство. Соня видела людей. Может быть, вместе они могли видеть больше.

Телефон зазвонил. Маша.

— Ты идёшь в субботу?

— Куда?

— На вечер стихов! Я же приглашала. «Кофеин», Апрельская набережная, восемь вечера. Я читаю. Ты — слушаешь. Всё просто.

Соня хотела сказать «не знаю», «может быть», «посмотрим». Привычные слова, которые означали «нет».

Но сегодня она заплатила налоговую. Сегодня она нарисовала логотип на салфетке. Сегодня она почувствовала, что что-то меняется.

— Приду, — сказала она.

— Правда?

— Правда.

Маша помолчала. Потом:

— Ты в порядке? Ты никогда не соглашаешься сразу.

— Может, я меняюсь.

— Ого. Ладно. Тогда — до субботы.

— До субботы.

Соня повесила трубку.

Суббота. Вечер стихов. Люди, которых она не знает. Место, где она давно не была.

Раньше это пугало. Сейчас — нет.

Может, это свитшот. Может — что-то другое. Может, она просто устала бояться.

Соня подошла к стеллажу. Провела рукой по рулону небелёного льна — плотный, с характерной текстурой, чуть шершавый под пальцами. Хороший для фартуков. Честный.

Завтра — раскрой.

Сегодня — спать.

Она легла на диван, привычно, не снимая свитшота. За окнами ноябрьская ночь — тёмная, тихая. Фонарь не мигал, светил ровно.

Пять тысяч на счёте. Три заказа в работе. Один — новый, для соседки с горчичной шапкой.

Маленькая жизнь. Но — её.

Соня закрыла глаза.

2a:T46f7,

Суббота. Семь сорок вечера.

Соня стояла на Апрельской набережной и смотрела на воду. Волга была тёмной, маслянистой, с редкими бликами от фонарей. Ветер шёл с реки — холодный, влажный, пахнущий осенью и чем-то металлическим, как старые трубы.

Она пришла на двадцать минут раньше. Специально. Чтобы привыкнуть.

Кофейня «Кофеин» светилась жёлтыми окнами через дорогу. Маленькая, с яркой вывеской — бирюзовые буквы на белом фоне. Через стекло видны были столики, люди, движение.

Соня не любила такие места. Много людей. Много звуков. Много всего.

Но она обещала.

Свитшот под курткой был тёплым. Привычно тёплым. Она застегнула куртку до подбородка — пальто цвета жжёной умбры, которое сшила себе два года назад — и пошла через дорогу.

Внутри пахло кофе, корицей и чем-то сладким — может, ванилью, может, выпечкой. Столики стояли тесно, стулья — разномастные: деревянные, металлические, один плетёный. На стенах — фотографии города: набережная летом, трамвай на проспекте Мира, церковь в снегу.

Маша нашлась в углу, у небольшой сцены — просто помост в две ступеньки, микрофон на стойке, табурет. Она сидела на полу, скрестив ноги, и что-то читала в телефоне. Волосы — сегодня тёмно-рыжие, почти медные — падали на лицо.

— Маша.

Та подняла голову. Улыбнулась — быстро, нервно.

— О, ты пришла. Реально пришла.

— Я же сказала.

— Ты много чего говоришь. Не всё делаешь.

Соня хотела возразить, но — Маша была права. Она часто обещала и не приходила. Отменяла в последний момент. Находила причины.

— Сегодня — пришла.

— Вижу. Садись, я выступаю через полчаса. Третья в списке. Перед девушкой, которая пишет про кошек.

— Про кошек — это плохо?

— Про кошек — это после меня. Значит, все запомнят кошек, а не меня.

Соня села на стул рядом. Маша выглядела иначе, чем обычно — собраннее, острее. Руки чуть дрожали.

— Ты нервничаешь.

— Нет. Да. Немного. — Маша потёрла лицо ладонями. — Я давно не выступала. Полгода. Или больше. Я забыла, каково это.

— Каково?

— Стоять там, — Маша кивнула на сцену, — и говорить слова. Свои слова. А люди смотрят. И ты не знаешь — слышат они или просто ждут, когда кончится.

Соня посмотрела на сцену. Микрофон, табурет. Мало места, чтобы спрятаться.

— Я знаю это чувство, — сказала она.

Маша повернулась к ней.

— Ты же не выступаешь.

— Я показываю вещи. Клиентам. Говорю — вот, я сшила это для вас. И жду. И не знаю — увидят они или нет.

Маша молчала. Потом кивнула.

— Да. Похоже.

Зал наполнялся. К восьми почти все столики были заняты — в основном молодые, лет двадцать-тридцать. Студенты, фрилансеры, люди с ноутбуками и блокнотами. Соня наблюдала за ними — привычка. Смотрела, кто во что одет.

Девушка у окна — свитер оверсайз, цвет пыльного шалфея, явно дорогой. Но сидит неправильно — плечо сползает, рукава слишком длинные. Купила на размер больше, потому что модно. Ей бы — приталеннее, короче.

Парень у барной стойки — кожаная куртка, потёртая, настоящая. Носит давно, любит. Это — его вещь. Видно по тому, как он в ней стоит.

Женщина у входа — пальто цвета мокрого асфальта, строгое, по фигуре. Но шарф — яркий, коралловый — выбивается. Как будто она хотела добавить цвета, но побоялась добавить больше.

Соня смотрела и думала: что бы она сшила каждому из них? Что им нужно — не красивое, не модное, а нужное?

— Ты что делаешь? — спросила Маша.

— Смотрю на людей.

— Это я вижу. Но ты смотришь по-особенному. Как будто читаешь.

Соня повернулась к ней.

— Я вижу одежду. Как она сидит. Что она говорит.

— И что она говорит?

— Разное. Что человек хочет показать. Что — спрятать. Где он врёт себе. Где — честен.

Маша смотрела на неё долго. Потом сказала:

— Это страшно.

— Почему?

— Потому что это значит, что ты видишь и меня.

Соня посмотрела на Машу. Джинсы — те же, что всегда, вытертые на коленях. Свитер — чёрный, мешковатый, прячет фигуру. Ботинки — тяжёлые, грубые. Всё — как броня. Как способ сказать «не смотри на моё тело, смотри на мои слова».

— Ты прячешься, — сказала Соня.

Маша вздрогнула.

— Что?

— Ты прячешься в одежде. Делаешь себя незаметной. Чтобы заметили только стихи.

Маша молчала. Глаза блестели — не слёзы, что-то другое.

— Да, — сказала она наконец. — Да.

— Это не плохо. Это — выбор. Твой.

Маша кивнула. Потом встала.

— Мне пора. Скоро моя очередь.

Она пошла к сцене. Соня смотрела ей вслед — на чёрный свитер, на сутулые плечи, на волосы цвета меди.

Маша пряталась. Но на сцене — придётся выйти.

Первая выступающая читала про город. Про проспект Мира, про трамваи, про то, как меняются вывески. Стихи были неплохие — ритм ровный, образы понятные. Соня слушала и думала о своих стеллажах, которые красила в разные цвета, потому что не хватило одной краски.

Вторая — девушка с короткой стрижкой — читала про любовь. Соня не запомнила ни строчки.

Потом — Маша.

Она поднялась на сцену медленно. Встала у микрофона. Не села на табурет — стояла, руки вдоль тела.

Молчала.

Зал затих.

— Это стихотворение называется «Пять тридцать пять», — сказала Маша. Голос — тихий, но чёткий. — Про автобус. Про край города. Про то, как не спится.

Она начала читать.

Соня слушала — не слова, сначала. Голос. Как он менялся, когда Маша говорила о конечной остановке, о фонаре, который мигает каждые двадцать секунд. О том, как темнота пахнет железом. О том, как холодно ждать, когда ты не знаешь, чего ждёшь.

Слова были простые. Рубленые. Без красивостей.

И — настоящие.

Соня смотрела на Машу и видела: она не прячется. Сейчас — не прячется. Стоит в своём мешковатом свитере и говорит правду. Про автобус. Про пять тридцать пять утра. Про себя.

Зал молчал.

Маша закончила. Тишина — секунда, две. Потом — аплодисменты. Негромкие, но настоящие.

Маша кивнула. Спустилась со сцены. Села рядом с Соней.

Руки дрожали — сильнее, чем до выступления.

— Ну? — спросила она.

— Ты не пряталась, — сказала Соня.

Маша посмотрела на неё.

— Нет?

— Нет. Это было… — Соня искала слово. — Голое. В хорошем смысле.

Маша засмеялась — тихо, нервно.

— Голое. Это новое слово для стихов.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Знаю.

Они сидели рядом, пока девушка читала про кошек. Маша постепенно успокаивалась — дрожь уходила, плечи расправлялись.

— Спасибо, что пришла, — сказала она.

— Спасибо, что позвала.

После выступлений Соня вышла на улицу — подышать. Набережная была пустой, фонари горели редко, вода блестела тёмным золотом.

Она стояла у парапета и думала о Маше. О том, как она стояла на сцене — маленькая, в мешковатом свитере — и говорила правду. О том, как одежда может прятать, а слова — открывать.

— Холодно.

Соня обернулась.

У входа в кофейню стояла женщина — та самая, с коралловым шарфом. Пальто цвета мокрого асфальта, строгое, по фигуре. Вблизи — лет сорок, может меньше. Лицо — усталое, но красивое.

— Да, — сказала Соня. — Ноябрь.

Женщина подошла ближе. Остановилась рядом, глядя на воду.

— Вы с Машей пришли?

— Да.

— Она хорошо читала. Честно.

— Согласна.

Женщина повернулась к ней. Протянула руку.

— Вера. У меня книжная лавка. На проспекте Мира, рядом с аптекой.

— Соня. Студия. В переулке.

— Знаю, — Вера улыбнулась. — Маша рассказывала. Говорит, вы шьёте так, что вещи работают.

Соня не знала, что ответить.

— Она преувеличивает.

— Маша не преувеличивает. Она врёт или говорит правду. Между — не умеет.

Соня посмотрела на Веру — на её пальто, на шарф. На то, как она стоит — ровно, но не расслабленно. Как человек, который привык держать спину.

— Ваш шарф, — сказала Соня.

— Что с ним?

— Он — вы. Пальто — нет. Пальто — для других. Шарф — для себя.

Вера молчала. Потом засмеялась — коротко, удивлённо.

— Маша не преувеличивала.

— Простите. Я не хотела…

— Нет, всё правильно. Пальто — осталось от прежней жизни. Когда я работала в Москве. Юрист. Серьёзная профессия, серьёзная одежда. А шарф — купила здесь, когда вернулась. Первая вещь, которую выбрала сама.

— Почему вернулись?

— Бабушкин магазин. Книжная лавка. Её хотели отобрать — долгая история. Я приехала воевать. Отвоевала. Осталась.

Соня кивнула. Она понимала — не слова, а что-то под ними. Выбор, который меняет всё. Вещь, которая становится символом.

— Заходите как-нибудь, — сказала Вера. — В лавку. Посмотрите книги. Или просто — поговорим.

— Зайду.

Вера кивнула. Пошла обратно к кофейне. Коралловый шарф мелькнул в свете фонаря и исчез за дверью.

Соня осталась одна.

Она смотрела на воду — тёмную, тяжёлую — и думала.

Маша, которая прячется в одежде и открывается в стихах. Вера, которая носит чужое пальто и свой шарф. Лида, которая строит магазин из хаоса. Алёна, которая хотела быть достойной.

Все они — прятались или показывали. Врали себе или говорили правду. И одежда — рассказывала.

Соня умела читать этот язык. Умела — всегда. Но теперь она умела кое-что ещё.

Отвечать.

Шить вещи, которые говорят человеку: я тебя вижу. Я тебя понимаю. Вот — ты.

Это был дар. Она больше не сомневалась.

Вопрос был — что с ним делать.

Ветер с Волги усилился. Соня застегнула пальто, спрятала руки в карманы. Пора возвращаться.

В кофейне за окном Маша смеялась чему-то, что говорила Вера. Две женщины — рыжая и темноволосая — сидели за столиком и пили кофе.

Соня улыбнулась. Толкнула дверь.

— Эй, — сказала Маша. — Мы думали, ты сбежала.

— Думала об этом, — сказала Соня. — Передумала.

Она села рядом. Официант принёс третью чашку — кофе, чёрный, без сахара.

— За вечер стихов, — сказала Вера, поднимая свою.

— За честные слова, — сказала Маша.

Соня подняла чашку.

— За то, что видно, — сказала она. — И за то, что пока нет.

Они выпили.

За окном Волга несла свою тёмную воду к морю. Фонари горели. Ноябрь продолжался.

Всё только начиналось.

2b:T2cdc,

Соня проснулась и не сразу поняла, где находится.

Потолок. Трещина в углу. Студия. Диван.

Она попробовала сесть — руки не послушались с первого раза. Пришлось опереться на локоть, переждать, пока комната перестанет плыть. В носу — сухо, как будто дышала пылью всю ночь. Во рту — привкус железа.

Десять утра. Будильник она не слышала.

На столе лежал небелёный лён для фартуков Лиды. Три комплекта деталей, раскроенных позавчера.

Соня встала. Ноги держали — еле-еле. Дошла до раковины, открыла воду, умылась. Посмотрела в зеркало: под глазами — тени, кожа сероватая, губы потрескались.

Кофе.

Она насыпала зёрна, нажала кнопку. Машина загудела. Соня смотрела на тёмную струю — и не сразу заметила, что чашки под ней нет.

Кофе растекался по поддону.

Она вытерла. Налила заново. Руки двигались медленно, пальцы опаздывали за мыслью.

Соня села за машинку. Положила детали фартука под лапку.

Лида. Магазин. Карманы спереди, застёжка на кнопках, чтобы не просить помощи.

Она помнила слова. Образа — не было.

Начала строчить.

Нитка порвалась на третьем сантиметре. Перезаправила. Снова порвалась. Проверила натяжение — вроде нормально. Начала опять.

Шов пошёл криво, с уводом влево. Полсантиметра. Она бы раньше не допустила такого. Руки знали, как вести ткань. Сейчас — забыли.

Карман — простой накладной. Игла ушла не туда, машинка вгрызлась в три слоя не там, где нужно. Соня вздрогнула от звука.

Распорола. Попробовала снова.

В переносице нарастало давление — тупое, неприятное. Она потёрла нос. Пальцы остались сухими, но ощущение не ушло.

К полудню фартук был готов. Соня повесила его на манекен.

Карман — криво. Строчка на поясе — неровная. Плохая работа. Не её уровень.

Дверь открылась.

— Молоко, — сказала Маша. — И пирожок. Ешь.

Она вошла, сунула Соне в руки что-то тёплое в бумаге. Потом посмотрела — и замерла.

— Ты чего?

— Ничего.

— У тебя руки трясутся.

Соня посмотрела. Мелкая дрожь — почти незаметная.

— Не выспалась.

— Ты когда ела? Нормально, не кофе?

Соня попыталась вспомнить. Не смогла.

— Вот, — Маша ткнула пальцем в пирожок. — Ешь. Ты сейчас развалишься, если ещё раз сядешь за машинку.

Соня откусила. Картошка. Тёплая. Вкуса не было.

Маша посмотрела на фартук. Потом на Соню.

— Слушай. Я хотела попросить тебя кое о чём. Но не буду.

— О чём?

— Потом. Когда ты будешь похожа на человека, а не на тряпку после отжима.

Она не стала объяснять. Просто ушла — быстро, по-своему.

Соня осталась с недоеденным пирожком.

В три часа пришло сообщение от Лиды.

«Привет! Я тут подумала — у меня завтра вывеску вешают, и если фартук хоть как-то готов, я бы глянула, какой длины делать передник для персонала. Можно забежать на 5 мин? Я рядом совсем»

Соня посмотрела на фартук. На кривой карман.

Написала: «Он не готов нормально. Я сегодня плохо шью. Прям физически. Лучше в другой день»

Ответ пришёл через минуту: «Да мне не критично! Просто на глаз гляну, как сидит, пойму длину. 2 минуты!»

И ещё через десять секунд: «Я уже у двери))»

Стук.

Лида вошла — в горчичной шапке, в куртке с белыми пятнами краски.

— Стены, — объяснила она, не дожидаясь вопроса. — Не спрашивай какой цвет, я сама запуталась. Так, где фартук?

Она подошла к манекену. Сняла куртку, накинула фартук через голову. Застегнула кнопки — быстро, одной рукой.

— О, кнопки работают. Класс.

Повернулась к зеркалу.

Соня смотрела.

Лида стояла ровно — секунду. Потом переступила с ноги на ногу. Поправила лямку. Ещё раз поправила. Потёрла шею.

— Хм, — сказала она.

— Что?

— Не знаю. — Лида нахмурилась, провела рукой по ткани. — Он вроде нормальный. Удобный. Но мне в нём как-то… хуже?

— Хуже?

— Не знаю, как объяснить. Тесно. Хотя он свободный. И раздражает что-то. Как бирка, которая колется, только бирки нет.

Она повернулась, посмотрела на Соню.

— Ты так не шьёшь обычно. Что случилось?

Соня молчала. В переносице — давление, сильнее, чем утром.

— Сними его, — сказала она.

— Что?

— Сними. Сейчас.

Лида посмотрела на неё — удивлённо. Но послушалась. Расстегнула кнопки, сняла, повесила на манекен.

Постояла.

— Странно, — сказала она. — Сразу легче.

Соня смотрела на фартук. На кривой карман. На строчку, которая пошла не туда.

— Мне не надо было его шить, — сказала она. — Не сегодня. Не так.

— Почему?

Соня не знала, как ответить. Сказать правду — какую? Что она вкладывает что-то в вещи, и они работают? Что сегодня вложила пустоту — и фартук стал чужим?

— Я не знаю, — сказала она. — Но ты права. Я так не шью. Сегодня — не могу нормально.

Лида смотрела на неё долго. Потом села рядом на диван.

— Слушай, — сказала она. — Я не буду спрашивать, что происходит. Ты мне сама расскажешь, когда захочешь. Или не расскажешь. Но я вижу: ты выжатая. До дна. Так что отдыхай. Сколько надо. Вывеска подождёт, форма подождёт, всё подождёт.

— Ты не злишься?

— На что? На то, что ты не робот? — Лида встала, надела куртку. — Я открываю магазин без бизнес-плана, на последние деньги, по наитию. Мне ли судить.

Она пошла к двери. Остановилась.

— И вот ещё что. Этот фартук — распори его. Не потому что кривой. Потому что он неправильный. Я не знаю, как это объяснить, но… вещь должна быть для человека. А этот — ничей. Пустой.

Дверь закрылась.

Соня осталась одна.

Она смотрела на фартук. На небелёный лён, который должен был стать чем-то хорошим — и не стал.

«Вещь должна быть для человека. А этот — ничей».

Лида не знала. Не могла знать. Но — почувствовала.

Соня подошла к манекену. Взяла фартук. Посмотрела на швы — кривые, чужие, не её.

Завтра — распороть. Начать заново. Когда будет — чем.

Она положила фартук на стол. Хотела дойти до дивана — и качнулась. Схватилась за край стола, чтобы не упасть.

Давление в переносице стало острым, горячим.

Соня подняла руку к носу — и почувствовала тепло, влагу.

Посмотрела на пальцы.

Кровь. Тёмная, почти чёрная. Густая. Пахнет железом — сильно, резко, как будто держишь монету на языке.

Капля упала на фартук.

Соня смотрела, как расплывается пятно на небелёном льне. Тёмное на светлом. Идеальный круг, ровный, как нарисованный.

Кровь не останавливалась.

2c:T36fe,

Кровь остановилась через десять минут.

Соня сидела на полу у раковины, запрокинув голову, прижимая к носу мокрое полотенце. Вода из крана текла тонкой струйкой — звук помогал не думать. Или думать о чём-то простом: вода, раковина, полотенце, дышать ртом.

Полотенце было белым. Теперь — с тёмными пятнами.

Когда она наконец встала, ноги держали плохо. Она посмотрела в зеркало: бледная, под глазами — не тени, а ямы. Губы серые.

На столе лежал фартук. Пятно крови на небелёном льне — круглое, чёткое — не расплылось, как обычное пятно. Застыло. Как печать.

Соня отвернулась.

Она дошла до дивана, легла. Потолок плыл, покачивался. Закрыла глаза.

Телефон зазвонил.

Она не хотела отвечать. Но телефон лежал рядом, и имя на экране — Вероника — не давало просто отключиться.

Маша говорила: «Она плохо. По-настоящему плохо».

Соня взяла трубку.

— Алло.

Тишина. Дыхание — рваное, со всхлипами.

— Соня. — Голос Вероники был другим. Не холодным. Не стальным. — Мне плохо.

Соня молчала. Ждала.

— Я знаю, что ты… что я… — всхлип. — Я всё порчу. Всегда. С тобой, со всеми. Я это знаю.

Соня слушала. За окном темнело — ноябрьский вечер, ранний.

— Я проснулась в четыре, — продолжала Вероника. — И не смогла уснуть. Лежала и думала — зачем. Зачем я такая. Почему не могу по-другому.

— Почему не можешь?

Пауза.

— Не знаю. — Голос тише. — Когда я была… раньше… там было проще. Понятные правила. Ты — товар. Они — покупатели. Никаких чувств, никаких ожиданий. А теперь я пытаюсь жить как нормальный человек — и не умею. И использую слова… те слова, терапевтические… потому что если я говорю их первая — я контролирую. А если не контролирую — мне страшно.

Соня слушала. Голова болела, в носу — сухо и горячо.

Вероника говорила. Про мать, которая помогает деньгами и ни о чём не спрашивает. Про стыд, который не объяснить. Про ночи, когда кажется, что лучше бы не просыпаться — не всерьёз, но мысль приходит.

Соня слушала — и чувствовала, как уходят последние силы. Как будто каждое слово Вероники — ещё одна капля из неё самой.

Но это было настоящее. Не манипуляция. Человек, которому больно.

— Вероника, — сказала она, когда та замолчала.

— Да?

— Я слышу тебя. Но я сейчас не могу… — она запнулась. — Мне тоже плохо. Физически. Я не могу быть для тебя тем, кто спасает. Не сегодня. Может, не никогда.

Тишина. Долгая.

— Я не прошу спасать, — сказала Вероника. Голос — тусклый. — Просто… поговорить.

— Я знаю. И я слушала. Но у меня кончилось. Понимаешь? Кончилось.

Снова тишина.

— Ты злишься на меня?

— Нет. Я просто… пустая. Сегодня. Мне нечего дать.

Вероника молчала. Соня слышала её дыхание — всё ещё неровное, но тише.

— Ладно, — сказала Вероника наконец. — Ладно.

— Позвони маме. Или кому-нибудь. Не оставайся одна сегодня. Это единственное, что я могу сказать.

— Маме…

— Да. Она рядом. Она поможет.

— Она не знает. Про… раньше.

— Ей не обязательно знать всё. Просто — чтобы кто-то был рядом.

Пауза.

— Я попробую, — сказала Вероника. — Спасибо. Что ответила.

— Береги себя.

Трубка замолчала.

Соня лежала и смотрела в потолок.

Она сказала правду. Ей нечего дать. И она сказала это вслух — не оправдываясь, не извиняясь.

Это было странное чувство. Не облегчение — слишком устала для облегчения. Но что-то похожее на ясность. Маленькое, холодное.

Она достала телефон. Написала Маше:

«Вероника звонила. Плохо ей. Позвони ей завтра, проверь»

Отправила.

Потом написала Лиде:

«Распорю фартук. Начну заново через несколько дней. Спасибо что поняла»

Отправила.

Потом положила телефон и закрыла глаза.

Нужно было встать. Поесть что-нибудь. Попить воды.

Она не двигалась.

Сон пришёл рывками — тёмный, без снов. Соня просыпалась, смотрела на часы, проваливалась обратно. Два ночи. Четыре. Шесть.

В семь она встала.

Голова болела меньше. Руки — всё ещё ватные, но слушались. В носу — сухо, но без давления.

Она посмотрела на фартук. Пятно крови — тёмное на светлом — не исчезло. Не расплылось за ночь. Стояло как метка.

Соня взяла ножницы. Распорола боковой шов. Потом плечевой. Потом карман.

Ткань разваливалась под её руками — обратно в детали, обратно в куски. Неправильная вещь переставала существовать.

Когда она закончила, на столе лежали отдельные части. Лён, нитки, кнопки. Ничего целого. Так — лучше.

Соня собрала всё в пакет. Тот кусок, с пятном — отдельно. Его она не будет использовать. Никогда.

Она вынесла пакет к мусорке — через двор, по холодному ноябрьскому воздуху. Вернулась.

В студии стало легче дышать.

День прошёл странно.

Соня не шила. Не кроила. Не трогала машинку.

Она сидела у окна и смотрела на ноги прохожих. Пила чай — много, чашку за чашкой. Съела остатки Машиного пирожка, потом — яблоко, которое нашла в сумке. Позвонила маме — коротко, ни о чём. «Да, всё хорошо. Нет, не болею. Просто голос севший».

Потом вышла на улицу.

Переулок Сосновского, пять минут до проспекта Мира. Она шла медленно, разглядывая витрины. Аптека, зелёный крест мигает. Парикмахерская — в окне женщина с ножницами. Табачка с латинскими буквами.

Угловое помещение — «Тысяча мелочей». Окна всё ещё заклеены бумагой, но на двери — новая табличка: «Скоро открытие».

Соня улыбнулась. Первый раз за два дня.

Она дошла до набережной. Волга была тёмной, тяжёлой, с белыми барашками от ветра. Пахло холодом и рекой. Соня стояла у парапета и смотрела на воду.

Не думала ни о чём. Просто — стояла.

Это было странно. Она привыкла думать. Считать. Планировать. А сейчас — голова была пустой, и это не пугало. Как комната, из которой вынесли мебель — но можно дышать, можно ходить, можно просто быть.

Ветер с реки холодил лицо. Соня засунула руки в карманы пальто.

Она не знала, сколько времени нужно, чтобы наполниться обратно. Маша говорила — полгода. Может, меньше. Может, больше.

Но она знала одно: шить сейчас — нельзя. Вкладывать то, чего нет — нельзя. Фартук это доказал.

Нужно было научиться — не делать. Просто жить. Просто ждать.

Это было страшнее, чем шить по ночам.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Маши:

«Позвонила Веронике. Она у мамы. Вроде норм. Сказала спасибо тебе. Что ответила вчера»

Соня прочитала. Написала:

«Хорошо»

Хотела добавить что-то ещё. Не нашла слов. Отправила как есть.

Потом ещё одно сообщение — от Лиды:

«Открытие через две недели. Если успеешь с фартуками — супер. Если нет — открою без формы, буду как бомж в краске, мне не привыкать)) Не гони себя»

Соня улыбнулась.

Две недели. Может, хватит. Может — нет. Она не знала.

Но впервые за долгое время это незнание не душило.

Она вернулась в студию к вечеру.

Свет из окон — серый, ноябрьский. Обогреватель она не включала весь день, и в студии было холодно. Соня нажала кнопку — щелчок, пауза, гудение. Привычный звук.

На столе — пусто. Машинка накрыта чехлом. Стеллажи с тканями стоят ровно, рулоны не тронуты.

Соня села на диван.

Она не будет шить сегодня. И завтра. И, может, неделю.

Она будет есть, спать, гулять. Смотреть на реку. Пить чай. Разговаривать с людьми — короткими разговорами, ни о чём. Не слушать глубоко. Не понимать насквозь. Не вкладывать.

Просто — жить.

Это было задание. Самое сложное из всех, которые она себе давала.

Соня достала телефон. Открыла заметки. Написала:

«День 1. Не шила. Жива»

Посмотрела на написанное.

Добавила:

«Кровь остановилась. Фартук распорот. Вероника у мамы»

Закрыла.

За окном темнело. Ноябрьский вечер, ранний и тихий. Фонарь загорелся — тёплый, оранжевый.

Соня легла на диван. Укрылась пледом.

Завтра — день второй.

2d:T46c8,

День третий.

Соня проснулась и первое, что сделала — посмотрела на руки.

Пальцы лежали на одеяле, расслабленные. Она согнула их, разогнула. Работают. Физически — работают.

Она села. Свитшот был на ней — как всегда, как все эти недели. Но сегодня утром она впервые заметила: ткань не грела. Не холодила — просто лежала. Как обычная одежда. Как футер, которым он и был.

Соня положила ладонь на грудь. Под пальцами — шов. Ровный, идеальный. Она помнила ту ночь: ножницы, машинка, мысль «можно встать завтра». И тепло, которое появилось, когда она надела его. Тепло, которого не было в ткани, — оно было в ней.

Сейчас — пусто.

Свитшот не сломался. Она — опустела.

Соня встала. Чай. Яблоко. Тост — хлеб нашёлся в пакете, чуть подсохший, но годный. Она ела медленно, без аппетита, потому что нужно.

Машинка стояла под чехлом. Стол — чистый, пустой. Ни ткани, ни лекал, ни ножниц. Соня смотрела на стол и чувствовала — зуд. Не в пальцах, глубже. В том месте, где начинается работа. Где руки хотят взять ткань, а голова — начать считать.

Она отвернулась.

Вышла из студии в одиннадцать. Куртка поверх свитшота, шарф — серый, вязаный, купленный на рынке два года назад.

Переулок Сосновского был мокрым — ночью шёл дождь. Листья прилипли к асфальту, рыжие на сером. Воздух пах землёй и холодом.

Соня шла без цели. Мимо аптеки, мимо парикмахерской, мимо табачки. Ноги привели к угловому помещению — к «Тысяче мелочей».

Бумага на окнах исчезла. За стеклом — хаос: стеллажи стояли как попало, коробки громоздились пирамидами, на полу — раскатанные рулоны обёрточной бумаги.

Дверь была открыта.

Соня заглянула.

Лида стояла посреди всего этого, руки в боки, и смотрела на стеллаж у правой стены с выражением человека, проигравшего спор с мебелью.

— Он не встаёт, — сказала Лида, не оборачиваясь. Видимо, услышала шаги.

— Кто?

— Стеллаж. Я его двигала три раза. Он не хочет стоять нигде. Везде — неправильно.

Соня вошла. Посмотрела.

Помещение было большим — метров сорок, с тремя окнами на улицу и одним во двор. Свет шёл слева и спереди. Потолок высокий, стены — свежевыкрашенные, цвет тёплый белый, почти сливочный.

Стеллаж стоял у правой стены, между дверью и окном. Тёмное дерево, четыре полки. Он загораживал свет из окна и стоял так, что входящий упирался в него взглядом.

— Его нужно к задней стене, — сказала Соня.

Лида повернулась.

— Привет. Я тебя не видела. Ты как?

— Нормально. Стеллаж — к задней стене. Окно будет открыто, свет пойдёт вглубь. И человек, который входит, увидит сначала пространство, а потом — вещи.

Лида моргнула. Посмотрела на стеллаж. На стену. На окно.

— Чёрт, — сказала она. — Точно.

Они двигали мебель полтора часа.

Стеллаж — к задней стене. Витрина с мелочами — ближе к входу, но не впритык: два шага от двери, чтобы человек мог войти, остановиться, осмотреться. Прилавок — слева, у окна во двор, чтобы Лида стояла в свете.

Соня не рисовала схем. Не считала метры. Просто смотрела на пространство и видела, как оно должно работать. Как человек войдёт, куда посмотрит, что потрогает первым.

Это было похоже на крой. Но — без ткани. Без ножниц. Без машинки.

Руки были заняты — тяжёлым, физическим. Таскать, двигать, переставлять. Она вспотела. Болела спина.

И — зуд утих.

— Стой, — сказала Лида.

Они остановились. Лида стояла у входа, смотрела на то, что получилось.

Помещение изменилось. Не стало красивым — стало понятным. Каждая вещь — на месте. Стеллаж, витрина, прилавок, два табурета для тех, кто устанет выбирать. Между ними — воздух. Пространство для движения.

— Вот, — сказала Лида. — Вот так. — Она повернулась к Соне. — Откуда ты знаешь, как это делать?

— Не знаю. Просто вижу.

— «Просто видишь». — Лида покачала головой. — Катя говорила — «волшебница». Я думала, про шитьё.

— Это не волшебство. Это… — Соня замолчала.

— Что?

Соня села на табурет. Ноги гудели. Спина болела. Свитшот под курткой был мокрый от пота.

— Я не знаю, как это назвать, — сказала она. — Когда я шью — для человека, конкретного, которого понимаю — что-то происходит. Вещь получается… правильной. Не просто хорошо сшитой. Правильной. Человек надевает её и чувствует себя — собой. Не лучше, не красивее. Собой.

Лида слушала. Не перебивала.

— Я думала, это мастерство. Двенадцать лет за машинкой. Но потом — фартук. Твой. Я шила его без… без тебя в голове. Без понимания. И он получился — мёртвый. Ты сама сказала.

— «Ничей», — кивнула Лида.

— Ничей. А до этого — свитшот. Себе. Ночью, без выкройки, без мерок. И он… — Соня замолчала. Потрогала рукав. — Он работал. Убирал тревогу. Не отвлекал — убирал. Как будто я вшила в него что-то.

— Что?

— Не знаю. Желание выжить, наверное.

Тишина. За окном прошёл трамвай — звонок, грохот, тишина.

— У моей бабушки был этот магазин, — сказала Лида. — «Тысяча мелочей». Тот самый. Она держала его тридцать лет. Продавала пуговицы, нитки, ленты. Чепуху.

Соня ждала.

— Она говорила: у каждой вещи есть хозяин. Пуговица лежит в коробке и ждёт своё пальто. Лента ждёт свой подарок. Если отдашь правильному человеку — вещь оживает. Если неправильному — умирает. Лежит в ящике, тускнеет, теряется.

— Ты думала, это метафора.

— Я думала, это старческое. — Лида улыбнулась. — А потом надела твой фартук. И поняла, что нет.

Соня молчала.

— Я не знаю, что ты делаешь, — сказала Лида. — И мне не нужно знать. Но я вижу: ты это делаешь не руками. Руки — инструмент. Делаешь — чем-то другим. И это другое — кончилось. Правильно?

— Правильно.

— Значит, нужно наполнить.

— Чем?

Лида пожала плечами.

— Откуда я знаю? Я магазин расставить не могла. Ты пришла — расставила. Может, тебе тоже нужен кто-то, кто расставит.

Соня вышла от Лиды в два часа.

Небо посветлело — ноябрьское, но без дождя. Ветер стих. На проспекте Мира было людно: обеденный перерыв, люди с пакетами и стаканчиками кофе.

Она шла мимо аптеки и увидела — через дорогу, между цветочным и ломбардом — вывеску. Маленькую, синюю, с белыми буквами: «Книги. Открыто».

Вера.

Соня перешла дорогу.

Книжная лавка была узкой — шесть метров в глубину, три в ширину. Полки от пола до потолка. Стремянка у дальней стены. Запах — бумага, старое дерево, что-то травяное, может, лаванда в саше.

Вера стояла за прилавком и раскладывала стопку книг. Увидела Соню — кивнула, как знакомой.

— Зашла.

— Чай?

— Можно.

Вера достала из-под прилавка электрический чайник — маленький, красный, с пятном от накипи. Две чашки — фарфоровые, разные, с трещинками.

Чай был зелёный, с жасмином. Соня пила и молчала. Вера — тоже. Молчание было нормальным, как между людьми, которым не нужно заполнять паузы.

— Ты не шьёшь, — сказала Вера наконец.

— Откуда знаешь?

— У тебя руки пустые. Обычно ты их держишь так, — Вера показала: пальцы чуть согнуты, как будто держат что-то невидимое. — Сейчас — просто висят.

Соня посмотрела на свои руки. Вера была права.

— Не могу сейчас. Отдыхаю.

Вера кивнула. Отпила чай.

— У меня бывает похожее, — сказала она. — С книгами. Иногда человек приходит, и я точно знаю, какую книгу ему дать. Не по запросу — по нему. Как он стоит, как смотрит, как дышит. И книга — попадает. Человек читает и потом приходит сказать: «Откуда вы знали?»

Соня слушала.

— А иногда — ничего. Человек приходит, спрашивает, я показываю полку, он выбирает сам. Покупает. Уходит. И я знаю — мимо. Не его книга. Но я ничего не почувствовала, и нечего было предложить.

— И что ты делаешь?

— Ничего. Жду. Читаю сама. Перебираю полки. Пью чай. — Вера улыбнулась. — Оно возвращается. Всегда. Но не тогда, когда торопишь.

Соня поставила чашку.

— А если не вернётся?

Вера посмотрела на неё. Тёмные глаза, спокойные.

— Тогда ты просто хороший портной. Это тоже немало.

Соня вышла из лавки с книгой. Вера не предложила — Соня сама взяла с полки. Тонкая, в мягкой обложке, без картинки. Японский автор, незнакомое имя. На обороте — одна строчка: «О женщине, которая чинит одежду и чужие жизни».

— Эту, — сказала Соня.

Вера посмотрела на обложку. Потом на Соню.

— Бесплатно, — сказала она.

— Почему?

— Потому что она тебя ждала.

Обратный путь — через набережную. Волга была спокойной, серо-стальной. Баржа шла далеко, еле заметная.

Соня шла и думала о том, что сказала Лида: «Может, тебе тоже нужен кто-то, кто расставит». И о том, что сказала Вера: «Оно возвращается. Не тогда, когда торопишь».

Она не знала, правы ли они. Она не знала, вернётся ли. Но сегодня она таскала стеллажи, пила чай из треснутой чашки и впервые за три дня не чувствовала пустоту как яму. Скорее — как комнату, в которую можно что-то поставить.

Когда будет — что.

Студия встретила её тишиной. Обогреватель, щелчок, гудение. Свет из окон — последний, предвечерний, золотой с серым.

Соня сняла куртку. Посмотрела на стеллажи с тканями.

Подошла. Не для того, чтобы шить. Просто — привычка. Когда не знаешь, что делать, — трогай ткань.

Пальцы прошлись по рулонам. Хлопок. Лён. Вискоза.

Ничего.

Шерсть — тёмно-синяя, плотная.

Ничего.

Сатин — молочный, гладкий.

Ни—

Соня остановилась. Вернулась к шерсти.

Положила ладонь. Закрыла глаза.

Тепло. Слабое, далёкое, как звук из соседней комнаты. Не тот жар, который был раньше, когда она слушала человека и знала. Просто — тепло.

Ткань под пальцами.

Соня стояла так минуту. Может, две. Потом убрала руку.

Не сегодня. Но — не никогда.

Она села на диван. Открыла книгу. Начала читать.

За окном темнело. Фонарь загорелся — тёплый, оранжевый. Обогреватель гудел.

Телефон лежал на столе. Соня достала его. Открыла заметки.

«День 3. Не шила. Двигала мебель. Пила чай. Читаю книгу»

Подумала.

Дописала:

«Потрогала шерсть. Что-то было. Маленькое»

Закрыла телефон. Вернулась к книге.

Маленькое — но было.

2e:T9c25,

День шестой без шитья, и Соня к этому почти привыкла, хотя «привыкла» — неправильное слово. Скорее — перестала вздрагивать каждый раз, когда взгляд падал на машинку под чехлом. Чехол она сшила два года назад из остатков плащёвки, стального цвета, с кнопкой сбоку. Тогда казалось — кнопка лишняя, зачем кнопка на чехле для машинки. Сейчас, когда чехол не снимался шестой день подряд, кнопка обрела смысл: держала закрытым то, что Соня пока не могла открыть.

Утро было нормальное. Она позавтракала — овсянка в кастрюле, маленькой, литровой, алюминиевой, купленной позавчера в «Фикс Прайсе» за двести сорок рублей. Там же купила свечку — «Лесные ягоды», которая пахла не лесными ягодами, а чем-то средним между жвачкой и освежителем воздуха в маршрутке. Но горела ровно, и пламя было красивое, и это было лучше, чем ничего. Свечка стояла на подоконнике в стеклянной банке из-под огурцов, которую Соня помыла, но не до конца — на дне остался стикер с надписью «Дядя Ваня», и его было видно сквозь стекло, и это было немного смешно, и Соня каждый раз, зажигая свечку, говорила «Спасибо, дядя Ваня» и чувствовала себя нормальной.

Книгу она дочитала вчера. Японская женщина чинила одежду и чужие жизни — тонкая книжка в мягкой обложке, сто сорок страниц. Там не было магии. Или была, но такая, которую нельзя поймать и предъявить: женщина просто чинила рукав, а человек уходил с ощущением, что починилось что-то другое. Соня закрыла книжку и долго сидела с ней в руках, потому что хотелось с кем-то обсудить, а обсуждать было не с кем — Маша не читает прозу, только стихи, Лида читает, но сейчас у неё ремонт и голова занята стеллажами, а Вера… Вера подарила эту книгу, и может быть, именно поэтому с ней и нужно было поговорить, но Соня пока не решилась.

Книга лежала на подоконнике рядом со свечкой и дядей Ваней. Хорошая компания.

В одиннадцать Соня вышла на улицу. Привычный маршрут: переулок Сосновского, направо, мимо аптеки с зелёным крестом, который мигал днём и ночью, как будто аптека посылала сигнал бедствия. Мимо парикмахерской, где в окне женщина с ножницами стригла пожилого мужчину, и он сидел неподвижно, как манекен, а она двигалась вокруг него быстро и точно. Соня каждый раз останавливалась у этого окна на секунду — ей нравилось смотреть на чужое мастерство. Ножницы у парикмахерши были другие, не портновские, но движение то же: уверенное, экономное, без лишнего.

Мимо «Тысячи мелочей» — окна уже без бумаги, внутри видны стеллажи, тот самый, который они с Лидой двигали вчера, стоит у задней стены, правильно. На двери — табличка «Скоро открытие», и Лида к ней от руки дописала маркером: «Очень скоро!!!» — с тремя восклицательными знаками и кривым смайликом. Соня подумала, что нужно будет предложить ей нормальную вывеску, когда руки вернутся. Если вернутся.

Она дошла до набережной. Волга была серая и спокойная, без барашков — ветра не было. На парапете сидели два голубя и один мужчина с термосом. Мужчина смотрел на воду, голуби смотрели на мужчину, и все трое, кажется, были довольны расстановкой. Соня встала рядом, не слишком близко. Постояла.

Думала ни о чём. Это получалось всё лучше — думать ни о чём. Первые два дня без шитья голова работала вхолостую, как машинка без ткани: игла долбит по пластине, звук есть, а толку нет. Соня ловила себя на том, что мысленно кроит — прикидывает расход ткани на несуществующий заказ, считает вытачки, выбирает нитки. Пустой прогон, от которого становилось только хуже.

Сейчас — тише. Вода, голуби, мужчина с термосом. Стелька в ботинке сухая. Кастрюля есть. Свечка горит.

Достаточно.

Она вернулась в студию к часу дня и обнаружила у двери Машу.

Маша сидела на ступеньке, прислонившись к стене, и читала что-то в телефоне с выражением лица, которое обычно означало комментарии под стихами. Куртка кирпичного цвета, потёртая на локтях, — Соня знала эту куртку три года, и подкладка в ней была порвана в двух местах, и Соня предлагала починить четыре раза, и Маша четыре раза говорила «да-да, принесу», и не приносила.

— Ты сидишь на холодном, — сказала Соня.

— Я сижу на газете, — Маша приподнялась и показала сложенный вчетверо «Саратовский листок». — Нашла в подъезде. Два слоя бумаги между мной и пневмонией.

— Это не так работает.

— Это работает ровно так, — Маша встала, отряхнулась. — У меня бабушка всю жизнь так сидела, и дожила до восьмидесяти трёх. Газета — щит.

— Твоя бабушка жила в Краснодаре.

— Это детали.

Соня открыла дверь. Маша вошла первой — привычно, как к себе. Ключ у неё был, но сегодня не пригодился.

— Суп, — сказала Маша, доставая из пакета литровую банку. — Куриный. Мамин. Третий за неделю. Она думает, что ты при смерти, потому что я сказала, что у тебя шёл нос кровью, и она решила, что это цинга.

— Цинга — это дёсны.

— Я ей объясняла. Она сказала: «Передай суп, и если она его не съест, я приеду сама». Так что ешь, пожалуйста, потому что если мама приедет, она увидит свечку в банке от огурцов и кастрюлю за двести сорок рублей, и у неё будет инфаркт, и это будет на твоей совести.

Соня взяла банку. Суп был ещё тёплый — Маша, видимо, несла быстро. Или ехала на трамвае, что было бы быстрее, но Маша не ездила на трамваях из принципа, который она объясняла каждый раз по-разному и ни разу убедительно.

— Спасибо, — сказала Соня. — Маме тоже спасибо.

— Маме скажешь сама. Она ждёт звонка. Я серьёзно.

— Позвоню.

Маша села на диван. На продавленную сторону. Вытянула ноги. Посмотрела на студию — медленно, как человек, который заходит в знакомую комнату и замечает, что что-то изменилось, но не может понять что.

— Машинка под чехлом, — сказала она.

— Да.

— Давно?

— Шестой день.

Маша кивнула. Не спросила «почему» — знала. Или догадывалась. Или просто понимала, что спрашивать не нужно.

Соня подогрела суп на плитке, в новой кастрюле. Куриный, с лапшой, с укропом, с морковкой, нарезанной кружочками, как в детстве. Машина мама готовила суп так, как будто от этого зависела чья-то жизнь, и, может быть, иногда зависела. Соня ела за столом, за которым обычно кроила. Маша сидела на диване и молчала — необычно долго для Маши, которая обычно заполняла тишину словами, как заполняют пустой стакан.

Когда Соня доела и помыла кастрюлю, Маша сказала:

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Помнишь, я приходила на той неделе? Когда у тебя… когда ты была…

— Как тряпка после отжима. Помню.

— Я тогда сказала, что хотела попросить тебя кое о чём. Но не стала.

— Помню.

Маша выпрямилась. Это был её жест — не физический, скорее внутренний: Маша выпрямлялась, когда собиралась сказать что-то, чего боялась. Соня видела это дважды: один раз — когда Маша впервые прочитала ей свои стихи, три года назад, на кухне, в два часа ночи. Второй раз — когда сказала, что бросила университет.

— Меня позвали на фестиваль, — сказала Маша.

Соня поставила кастрюлю на сушку. Повернулась.

— Какой?

— «Голоса над Волгой».

Соня знала этот фестиваль. Не близко, не лично — знала, как знают про вещи, которые происходят в твоём городе и к которым ты не имеешь отношения. Региональный поэтический фестиваль, раз в год, декабрь. Большой зал филармонии на набережной — тот самый, с колоннами и акустикой, где звук летит до последнего ряда, хочешь ты этого или нет. Жюри, программа, настоящие поэты, которых печатают в толстых журналах. Серьёзное мероприятие. Не «Кофеин» на Апрельской с тридцатью слушателями и девушкой, которая пишет про кошек.

— Маша, — сказала Соня. — Это же…

— Да. Большое. Для меня — огромное. Мне позвонили в среду. Сказали: видели запись из «Кофеина», «Пять тридцать пять». Хотим в основную программу.

— И ты согласилась?

— Нет. Сказала — подумаю.

Маша замолчала. Соня ждала — она уже понимала, к чему это идёт, и чувствовала, как внутри что-то сжимается, но не тревога, а что-то другое, ближе к ответственности.

— В «Кофеине» было тридцать человек, — сказала Маша. — Маленький зал. Тёплый свет. Я знала половину людей. Было страшно, но это был тот страх, от которого можно оттолкнуться, как от дна бассейна, — ногами вниз, а потом вверх. Понимаешь?

— Понимаю.

— На фестивале — триста. Может больше. Зал филармонии. Сцена с подсветкой. Микрофон на стойке, и за ним — темнота, потому что свет бьёт в лицо, и ты не видишь людей, только слышишь. А они видят тебя. Всю.

Маша посмотрела на свои руки. На чёрный свитер — мешковатый, растянутый, с катышками на манжетах.

— И я выйду в этом. И все увидят не поэта, а девочку, которая прячется. Которая надела самое большое, что нашла, чтобы её было поменьше. И подумают: ну вот, она сама не верит, что достойна этой сцены. И будут правы.

— Не будут.

— Будут, Соня. Потому что одежда — это тоже текст. Ты сама мне это сказала, в «Кофеине». Что я прячусь. Что делаю себя незаметной, чтобы заметили только стихи.

Соня помнила. Она тогда сказала это, глядя на Машу в зеркале — не в настоящем зеркале, а в том внутреннем, через которое она видела людей. Чёрный свитер, грубые ботинки, сутулые плечи. Броня. «Не смотри на моё тело, смотри на мои слова».

— И в маленьком зале это работает, — продолжала Маша. — Стихи громче одежды. Но в филармонии — не сработает. Там сцена. Там видно всё. Каждый шов, каждую катышку, каждый сантиметр того, что ты хочешь спрятать.

Тишина. Обогреватель гудел. Кофемашина мигала зелёным.

— Я хочу, чтобы ты мне что-нибудь сшила, — сказала Маша. — Для фестиваля. Не платье, не костюм. Я не знаю что. Что-нибудь, в чём я смогу стоять на этой сцене и не прятаться. В чём стихи будут мои, и я буду — тоже моя.

Соня стояла у плитки, с полотенцем в руках. Суповая кастрюля блестела на сушке. За окнами — серый ноябрьский свет, ноги прохожих, мокрый асфальт.

Вот оно.

Заказ, который нельзя отклонить. Не потому что деньги, — Маша никогда не платила, и Соня никогда не брала, это было между ними как закон, — а потому что это Маша. Которая приносит суп и молоко, и пончики, и плохие новости, и приходит без предупреждения, и сидит на газете у двери, и никогда не спрашивает «почему ты не шьёшь», потому что знает, что спрашивать не нужно.

И Соня — пустая. Шестой день без машинки. Руки, которые не чувствуют ткань. Свитшот, который она сняла, потому что он перестал греть.

— Когда фестиваль? — спросила она.

— Девятнадцатое декабря.

Три с половиной недели. Соня посчитала автоматически, профессиональным счётом, который работал всегда, даже когда всё остальное не работало: три-четыре дня на выбор ткани и крой, два дня на сборку, три примерки минимум, финальная доводка. Для обычного заказа — с запасом. Для того, что она делала — для того, что делала раньше, когда слушала человека и вкладывала в вещь что-то без названия, — неизвестно. Потому что она не знала, может ли ещё так. И не знала, сколько времени нужно, чтобы снова смочь.

— Маша.

— Да?

— Я не знаю, получится ли.

Маша смотрела на неё. Без обиды, без разочарования. С тем выражением, с которым человек смотрит на друга, который говорит правду, и которому за эту правду благодарен, хотя правда — паршивая.

— Я знаю, — сказала Маша. — Я потому и не просила раньше.

— Я могу сшить тебе хорошую вещь. Качественную, по фигуре, красивую. Технически — без вопросов. Но ту другую штуку — когда вещь не просто сидит, а работает — я не обещаю. Может, это вернётся. Может, нет. Честно.

— Я знаю, что честно. Ты не умеешь по-другому.

— Это неправда, я отлично вру клиентам про сроки.

Маша фыркнула. Это было хорошо — смех. Пусть короткий, пусть нервный, но живой.

— Если я сошью обычную вещь — хорошую, но обычную — тебе хватит?

Маша думала. Долго, по Машиным меркам — секунд десять, что для человека, который обычно отвечает прежде, чем вопрос заканчивается, было вечностью.

— Не знаю, — сказала она. — Может, хватит. Может, нет. Я не знаю, потому что не пробовала выходить на такую сцену. Может, мне нужна волшебная вещь. А может — просто не мешковатая. Я правда не знаю.

— Это честный ответ.

— Я тоже не умею по-другому. Вру только про время, когда опаздываю.

Они посмотрели друг на друга и одновременно поняли, что разговор закончился, — не потому что всё сказано, а потому что больше говорить пока нечего.

— Я попробую, — сказала Соня.

— Не гони себя. Если не получится — я пойду в этом, — Маша дёрнула свитер. — Буду как чёрный мешок с микрофоном. Авангард.

— Нет, — сказала Соня. — Не пойдёшь.

Маша подняла брови.

— Ты выйдешь на эту сцену, и тебя увидят. Не стихи отдельно, ты отдельно. Вместе. Это — не обсуждается.

Маша молчала. Потом моргнула — быстро, как человек, которого ткнули в больное место, но не злобно, а точно.

— Ладно, — сказала она тихо. — Ладно.

Она встала. Застегнула куртку — кирпичного цвета, с порванной подкладкой, которую Соня предлагала починить четыре раза.

— Маш.

— М?

— Куртку принеси. Подкладку починю. Это я точно могу — без всякой магии, просто нитки и иголка.

Маша посмотрела на неё. Улыбнулась.

— Принесу.

Дверь закрылась. Шаги на лестнице — быстрые, лёгкие, Машины.

Соня стояла посреди студии. Банка с супом — пустая, помытая. Кастрюля на сушке. Кофемашина мигает зелёным. Свечка в банке от дяди Вани — погасла, нужно зажечь снова.

Она зажгла свечку. Пламя дрогнуло, выпрямилось. Запахло жвачкой и маршруткой, но к этому запаху Соня уже привыкла, и он стал чем-то вроде домашнего.

Потом она открыла почтовый ящик.

Обычно она проверяла его раз в два дня, потому что ничего хорошего оттуда не приходило — реклама, квитанции, уведомления. Сегодня — два конверта. Первый — рекламный, «Пластиковые окна со скидкой 40%», на переработку. Второй — белый, плотный, с окошком.

Соня посмотрела на него и подумала: опять.

Последний раз конверт с окошком был — налоговая. Четырнадцать дней, двадцать три тысячи, бессонные ночи. Она справилась, заплатила, но воспоминание было свежим, как синяк, который перестал болеть, но цвет ещё не сошёл.

Она вскрыла конверт.

«Уведомление об изменении условий аренды нежилого помещения…»

Соня читала, и с каждой строчкой что-то внутри менялось — не рушилось, нет, но проседало, как пол в старом доме, когда наступаешь на ту самую доску.

Новая ставка — с первого января. Двадцать две тысячи рублей в месяц. Было пятнадцать. Повышение — семь тысяч, сорок семь процентов, и эти цифры были написаны ровным канцелярским шрифтом, без восклицательных знаков, без извинений, просто факт.

Она положила письмо на стол. Рядом с погасшей свечкой и пустой банкой из-под супа.

Посчитала. Привычка, от которой не избавиться: на счёте четыре тысячи с мелочью. Незавершённых заказов — ноль, потому что она шестой день не шьёт. Потенциальных — два: фартуки Лиды и то, что попросила Маша. С Лиды она возьмёт, потому что Лида не позволит бесплатно — предложит бартер или будет совать деньги в карман фартука, это уже обсуждалось. С Маши — нет.

Четыре тысячи. Аренда первого января — двадцать две. Разница — восемнадцать тысяч. Плюс ткань для Маши — хорошая ткань, не дешёвая, потому что для фестиваля, для сцены, для трёхсот человек. Плюс новый лён для фартуков, потому что старый она распорола и выбросила. Плюс нитки, подкладка, фурнитура — мелочи, которые складываются в сумму.

Соня ждала привычного: спираль, узел в животе, счёт-пересчёт-паника. Так было с налоговой, когда она ночами лежала на этом диване и считала стежки на потолке.

Ничего. Пусто. Даже тревога не пришла.

Это было плохо. Тревога — это энергия. Страх — это топливо. Когда цифры не сходились в прошлый раз, страх заставил её шить ночами, брать заказы, искать выходы. Сейчас — пусто. Как мотор, в котором кончился бензин: стартер крутит, а ехать не на чем.

Она посидела с этим минуту. Может две. Потом сложила письмо, убрала в ящик стола, туда, где лежали квитанции и папка с документами. Не под отрез ткани, как в прошлый раз. Просто в ящик. Проблема на месте, но хотя бы не смотрит.

Соня встала, подошла к стеллажу.

Три дня назад, когда возвращалась от Лиды, она трогала ткани — все подряд, как слепая, которая ищет что-то знакомое. Хлопок, лён, вискоза — ничего. Сатин — ничего. И только шерсть — тёмно-синяя, плотная, полтора метра на рулоне — отозвалась. Слабо, далеко, как звук из соседнего двора, когда не понятно — то ли музыка, то ли показалось.

Сейчас она снова положила руку на этот рулон. Тёмно-синяя шерсть, с коротким плотным ворсом, без блеска. Цвет — как зимнее небо за час до рассвета, когда темнота уже не чёрная, а синяя, и ты знаешь, что скоро будет свет, но ещё не видишь его. Соня купила эту шерсть в марте, на распродаже в «Мире тканей» на Большой Казачьей, два куска по метр пятьдесят, со скидкой тридцать процентов, потому что партия была последняя, и цвет не пользовался спросом — люди хотели чёрный, серый, бежевый, а этот синий был слишком глубокий для повседневного и недостаточно яркий для праздничного. Он лежал на полке восемь месяцев. Никому не подходил.

Соня держала руку на шерсти и думала о Маше.

Маша на сцене. Триста человек. Свет в лицо. Микрофон. И Маша — маленькая, сутулая, в чём-то чёрном и мешковатом, произносящая слова, которые заслуживают того, чтобы их услышали. Нет — Маша, которая стоит прямо. Которая не прячется. Которая — видна.

Под пальцами — тепло. Слабое. Как вчера, как позавчера. Может — чуть сильнее.

А может — показалось. Соня уже не доверяла себе в этом: слишком легко принять желаемое за действительное, когда очень хочешь, чтобы руки снова почувствовали то, что чувствовали раньше.

Она убрала руку. Отошла.

Потом вернулась к столу. Достала блокнот — обычный, в клетку, из «Ашана», двадцать четыре рубля. Открыла чистую страницу.

Написала: «Маша. Фестиваль. 19 декабря. Зал филармонии. 300 человек. Сцена».

Ниже: «Не прятаться. Быть видимой. Стихи — и она, вместе».

Ещё ниже, мельче: «Не свитер. Не платье. Не костюм. Что?»

Она взяла карандаш и начала рисовать. Не выкройку — рано. Силуэт. Маша на сцене: фигура, маленькая, руки вдоль тела, перед ней — микрофон. Свет сверху.

Что на ней?

Соня рисовала и стирала. Линии не складывались. Она пробовала жакет — слишком жёстко, Маша не носит жакеты, ей будет как в форме, и вместо свободы получится клетка. Пробовала блузку с широкими рукавами — слишком много ткани, Маша утонет, это будет ещё один способ спрятаться, только красивый. Пробовала водолазку и брюки — слишком просто, это «я не старалась», а Маша старалась, Маша написала стихи и согласилась выйти на сцену, и одежда должна это уважать.

Ничего не складывалось.

Соня закрыла блокнот. Карандаш покатился по столу — она поймала его у края.

Не сегодня. Образа нет. Она может нарисовать сто силуэтов, и все будут неправильные, потому что она рисует из головы, а нужно — из понимания. А понимание сейчас — как тот звук из соседнего двора: может музыка, может показалось.

Соня убрала блокнот. Налила себе кофе — машина работала исправно, прокладка держала, под поддоном сухо, стикер с надписью «Помол 3. Режим норм.» всё ещё на месте. Кофе был хороший — плотный, горький, с тем послевкусием, которое появилось на второй неделе, когда машина притёрлась. Соня пила и смотрела на шерсть на стеллаже.

Тёмно-синяя. Зимнее небо. Восемь месяцев ждала.

Может — Машу.

А может — нет. Соня не знала. Но на столе лежал блокнот с Машиным именем, а на стеллаже — ткань, которая третий день отзывалась теплом. И через три с половиной недели — фестиваль, и сцена, и свет, и Маша, которая заслуживала того, чтобы её увидели.

Соня достала телефон. Написала Лиде: «Начну фартуки на следующей неделе. Нужен новый лён — старый распорола. Есть поставщик?»

Ответ через минуту: «Есть!! Тётя Зина на рынке, ряд 7, место 12. Скажи от меня — скидка. У неё ещё мёд, купи обязательно, он волшебный (не шучу)»

Потом написала Маше: «Приходи послезавтра. Буду снимать мерки».

Ответ — мгновенный, как будто Маша держала телефон в руке и ждала: «Мерки??? Ты знаешь меня 4 года. На глаз не можешь?»

«Могу. Но хочу правильно».

«Ладно ладно. Во сколько?»

«В три».

«Буду в два».

Соня положила телефон. Посмотрела на чехол на машинке. На кнопку сбоку — стальную, на плащёвке.

Она не расстегнула её. Не сегодня.

Но послезавтра — Маша придёт, и нужно будет снять мерки. А мерки — это сантиметровая лента, и блокнот, и карандаш за ухом, и руки, которые двигаются по привычке: грудь, талия, бёдра, длина плеча, обхват запястья. Это ещё не шитьё. Но это — рядом.

Соня открыла заметки в телефоне.

«День 6. Не шила. Маша попросила — фестиваль, декабрь. Аренда выросла до 22. Денег нет, ну, почти. Ткань на стеллаже — тёплая (кажется). Блокнот открыла, рисовала, ничего не вышло. Послезавтра — мерки».

Подумала.

Дописала: «Страшно. Но не пусто. Или не так пусто, как вчера. Есть разница, хоть и маленькая. Суп был вкусный — спасибо Машиной маме. Позвонить ей. Купить кастрюлю побольше (литровая маленькая). И мёд у тёти Зины».

Закрыла.

За окном темнело. Фонарь загорелся — оранжевый, тёплый. Свечка в банке от дяди Вани догорала, фитиль потрескивал. Кофемашина перестала мигать и заснула — зелёный огонёк погас.

Соня легла на диван. Плед — колючий, с катышками. Водолазка — обычная, серая, из «Юнисити». Свитшот лежал на спинке дивана, сложенный аккуратно, как вещь, которую берегут, но пока не носят.

Три с половиной недели. Восемнадцать тысяч. Фестиваль. Маша. И руки, которые, может быть, начинают чувствовать.

Может быть.

Она закрыла глаза и думала о тёте Зине с рынка, ряд семь, место двенадцать, которая продаёт лён и мёд, и о том, что завтра нужно туда сходить, потому что лён нужен для Лидиных фартуков, а мёд — потому что Лида написала «он волшебный, не шучу», и Соня за последний месяц узнала, что слово «волшебный» бывает разным, и иногда оно означает именно то, что означает.

С этой мыслью она уснула.

2f:T7e68,

На рынок Соня поехала утром, в половине десятого, потому что тётя Зина, по словам Лиды, работала «с рассвета и до когда надоест», а надоедало ей обычно к часу дня, после чего она закрывала лоток, уходила домой и не отвечала на звонки до следующего утра. Лида это объяснила голосовым сообщением на три минуты двадцать секунд, из которых полторы минуты были про мёд.

Рынок назывался «Привоз» — не оригинально, но честно. Соня ходила сюда за фурнитурой, когда не хватало терпения ждать доставку из интернет-магазина: пуговицы, молнии, подкладочная ткань, иногда — отрезы, если попадалось что-то интересное. Рынок стоял на окраине Заводского района, между автомойкой и оптовой базой стройматериалов, и добираться нужно было на маршрутке, той самой, номер тридцать семь, в которой пахло бензином и чьим-то обедом, и в которой водитель включал радио так громко, что все пассажиры поневоле слушали одну и ту же песню и потом ходили весь день, напевая её, злясь на себя.

Сегодня была песня про белые розы. Соня вышла на остановке и поймала себя на том, что мычит припев. Остановилась. Выдохнула.

Ряд седьмой, место двенадцатое. Рынок был полупустой — буднее утро, ноябрь, не сезон. Длинные прилавки под навесами, железные каркасы, лампочки на проводах. Пахло рыбой из соседнего павильона и чем-то жареным — может, чебуреки, может, пирожки, источник запаха находился где-то за углом и манил, как сирена. Соня прошла мимо. Завтракала дома — овсянка в кастрюле, нормальная порция, не жидкая и не слишком сладкая, потому что она наконец вычислила правильную пропорцию: три столовых ложки хлопьев, сто пятьдесят миллилитров молока, чайная ложка сахара без горки. Мелочь, но когда ты живёшь одна в студии и готовишь на плитке с одной конфоркой, мелочи — это система.

Ряд первый — овощи. Второй — фрукты. Третий — мясо, мимо. Четвёртый — молочное, мимо. Пятый — бытовая химия и хозтовары, зачем на рынке хозтовары — загадка, но они были, и продавщица в синем фартуке смотрела на Соню с надеждой, как на единственного клиента за утро. Шестой — одежда, в основном синтетика из Китая, водолазки по триста рублей, носки пачками, нижнее бельё на плечиках. Соня не смотрела на качество, потому что начала бы расстраиваться, а расстраиваться было рано, день только начинался.

Седьмой ряд. Тканевый.

Здесь было тише — покупатели в тканевый ряд заходили реже, чем в мясной, и продавцов было четверо на весь ряд. Соня прошла мимо первого лотка — синтетический трикотаж, яркий, плотный, для спортивных костюмов. Мимо второго — штапель и хлопок, в основном с принтами: цветы, полоски, горох. Неплохой хлопок, но Соне сейчас нужен был не он.

Место двенадцатое.

Тётя Зина оказалась невысокой женщиной лет шестидесяти — или пятидесяти пяти, или шестидесяти пяти, возраст у неё был из тех, которые не определяются, потому что лицо загорелое, руки крепкие, а глаза — весёлые и быстрые, как у человека, который привык считать деньги и рулоны одновременно. На ней был стёганый жилет болотного цвета поверх тёплой фланелевой рубашки, и шапка — вязаная, серая, натянутая низко, до бровей.

За прилавком — рулоны. Много, плотно, друг на друге. Лён — четыре оттенка. Полулён — два. Хлопок-лён — один, толстый, рогожка. И отдельно, на нижней полке — что-то в холщовом чехле, непонятное.

— Здравствуйте, — сказала Соня. — Я от Лиды.

Тётя Зина посмотрела на неё. Прищурилась.

— От Лидки которой? Которая магазин открывает?

— Да.

— А-а, — тётя Зина заулыбалась, и лицо её стало моложе лет на десять. — Лидка хорошая девочка. Безголовая, но хорошая. Она мне третий месяц обещает полочку в магазине под мой мёд, а магазина всё нет.

— Скоро будет. Стеллажи уже стоят.

— Ну, дай бог. Так, тебе чего? Лён?

— Лён. Небелёный. Плотный, но не рогожка — средний. Для фартуков.

Тётя Зина кивнула, развернулась к рулонам. Движения — точные, экономные. Как у парикмахерши в окне, как у хирурга, как у всех людей, которые работают руками давно и любят то, что делают.

Она вытащила рулон — средний, метров десять-двенадцать. Небелёный лён, натуральный цвет — тот самый, тёплый, овсяный, с характерной неровностью нити. Раскатала на прилавке.

— Трогай.

Соня положила ладонь на ткань.

Лён был хороший. Плотный, но не жёсткий — средняя толщина, как раз для фартука, который будет работать, а не висеть. Нити — ровные, без утолщений, без проплешин. Стирку выдержит, и не одну. Соня потёрла край между пальцами — ткань чуть шершавая, с тем приятным сопротивлением, которое бывает у настоящего льна и которого не бывает у полульна, где вискоза делает всё слишком гладким, слишком послушным.

— Хороший, — сказала Соня.

— Ивановский, — сказала тётя Зина. — Не Китай, не Белоруссия. Нормальный лён. Триста восемьдесят за метр.

— Лида сказала — скидка.

Тётя Зина хмыкнула.

— Лидка много чего говорит. Триста пятьдесят. Меньше — себе в убыток.

— Мне нужно четыре метра. Три фартука.

— Четыре метра — тысяча четыреста. Или тысяча триста, если возьмёшь мёд.

Соня посмотрела на тётю Зину. Тётя Зина смотрела на неё с выражением абсолютной невинности.

— Мёд — это обязательное условие?

— Мёд — это моя рекомендация. Липовый, свой. Пасека в Балтае. Пятьсот рублей за поллитра. Лидка его обожает, я ей два раза продавала, она оба раза съела за три дня.

— Это я могу себе представить.

Соня достала телефон, посмотрела на баланс. Четыре тысячи двести. Лён — тысяча триста (со скидкой за мёд). Мёд — пятьсот. Итого — тысяча восемьсот. Останется две четыреста. До нового года — месяц. Аренда старая ещё за декабрь — пятнадцать тысяч.

Она закрыла приложение. Не сейчас.

— Беру лён и мёд.

Тётя Зина отмерила четыре метра — деревянным метром, настоящим, с медными заклёпками на сгибах. Отрезала ножницами — большими, тяжёлыми, похожими на Сонины, только старше. Звук разрезаемого льна — хрусткий, чистый, правильный. Соня любила этот звук. Он означал начало.

Пока тётя Зина складывала ткань, Соня смотрела на прилавок — и заметила тот рулон на нижней полке, в холщовом чехле.

— А это что?

Тётя Зина проследила за взглядом.

— Это не продаётся.

— Почему?

— Потому что я его берегу. Для правильного человека.

Соня подняла бровь. Тётя Зина вздохнула — как вздыхают, когда понимают, что придётся объяснять.

— Это лён. Но другой. Ручной работы, из Костромы. Мне его привезли года четыре назад, я его купила, потому что он был… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — настоящий. Понимаешь? Не фабричный. Его ткали руками, на станке, как раньше. И он стоил дорого, и я думала — продам быстро, потому что такой лён кто угодно возьмёт. И знаешь что? Никто не взял.

— Почему?

— Потому что дорого. Восемьсот рублей за метр. Люди приходят, трогают, говорят «красивый», и уходят. За четыре года — ни одного покупателя. И я его не убираю, потому что…

Она замолчала. Махнула рукой.

— Потому что жду.

— Кого?

— Того, кому он нужен. Лидка говорит — я сумасшедшая. Может, и так. Но ткань — она не для всех. Она ждёт своего.

Соня стояла и смотрела на холщовый чехол. Четыре года на нижней полке, восемьсот рублей за метр, и никто не взял.

— Можно посмотреть?

Тётя Зина помедлила. Потом наклонилась, вытащила рулон — небольшой, метра три, не больше. Развязала завязки на чехле. Раскатала.

Лён лёг на прилавок, и Соня увидела.

Цвет — неопределённый. Не белый, не серый, не бежевый. Что-то между — как утренний туман, как дым от свечки, как молоко, разбавленное водой. Нити — видимые, каждая отдельно, с чуть разной толщиной, и из-за этого ткань была живой, подвижной, она играла на свету, меняя оттенок при каждом повороте. Фабричный лён так не умеет — у него все нити одинаковые, и поверхность ровная, и это красиво, но мертво. А этот — дышал.

Соня положила ладонь.

И замерла.

Ткань была тёплой. Не так, как шерсть на стеллаже — слабо, далёко, «может, показалось». Тёплой — отчётливо, внятно, как рука живого человека. Тепло шло от ткани к пальцам и поднималось вверх, по запястью, по предплечью, и Соня стояла на рынке, в ряду номер семь, между рыбным павильоном и лотком с хозтоварами, и чувствовала то, чего не чувствовала десять дней.

Ткань. Живая. Ждущая.

Она убрала руку. Медленно, с усилием — пальцы не хотели отпускать.

— Сколько здесь?

— Два восемьдесят. — Тётя Зина смотрела на неё внимательно. — Что-то не так?

— Нет. Всё… — Соня сглотнула. — Два восемьдесят. По восемьсот. Это…

— Две двести сорок.

Две тысячи двести сорок рублей. У Сони после покупки льна и мёда останется две четыреста. Аренда — через месяц. Ткань для Маши — нужна отдельно. Нитки, фурнитура.

Это было безумие.

— Я не могу сейчас, — сказала Соня. — У меня нет столько.

Тётя Зина кивнула. Начала скатывать рулон обратно.

— Подождите.

Тётя Зина остановилась.

— Вы подержите его? Неделю? Я заработаю и приду.

Тётя Зина смотрела на неё — долго, оценивающе. Не на одежду, не на сумку — в лицо. Как Алла Вадимовна смотрела, когда решала, доверить ли деньги. Как Тамара смотрела, когда решала, доверить ли голос.

— Лидка тебя прислала, — сказала тётя Зина.

— Да.

— Лидка людей чувствует. Безголовая, но чувствует. Значит, ты — нормальная.

Она завязала чехол. Убрала рулон на полку.

— Подержу. Две недели. Больше не обещаю — может, придёт правильный человек.

— Может, я и есть правильный человек.

Тётя Зина усмехнулась.

— Может. Руки покажи.

— Что?

— Руки. Покажи.

Соня протянула руки — ладонями вверх. Пальцы — длинные, с мозолью на указательном от ножниц, с мелким шрамом на большом — булавка, давно. Ногти короткие, без лака — мешает работе. Кожа сухая — утюг, пар, моющие средства.

Тётя Зина посмотрела. Кивнула.

— Швея.

— Откуда вы…

— Мозоль от ножниц. Шрам от булавки. Ногти короткие — лак мешает. И вот тут, — она ткнула пальцем в основание Сониного большого пальца, — след от напёрстка. Ты ручные швы делаешь часто.

Соня посмотрела на свою руку. След от напёрстка — маленькое утолщение кожи, розоватое. Она его никогда не замечала.

— Мой муж был портной, — сказала тётя Зина. — Тридцать лет назад. Военные кители шил, потом — гражданское. Руки у него были такие же. Я б их из тысячи узнала.

Она отвернулась к рулонам, доставая Сонин лён — тот, обычный, небелёный, четыре метра. Сложила аккуратно, упаковала в пакет. Рядом поставила банку мёда — поллитровую, с бумажной этикеткой, на которой от руки было написано «Липовый. Балтай. 2024».

Соня заплатила — тысяча восемьсот. На счёте осталось две четыреста.

— Спасибо, — сказала она.

— Приходи через неделю, — сказала тётя Зина. — Лён никуда не денется. Он четыре года ждал, неделю ещё потерпит.

Соня взяла пакет и банку и пошла к выходу. Лён в пакете был тяжёлый, приятно тяжёлый, как вещь, у которой есть вес и назначение. Мёд в руке — тёплый от тёти Зининых рук.

На выходе с рынка она остановилась. Обернулась.

Ряд седьмой, место двенадцатое. Тётя Зина разговаривала с другой покупательницей, показывала что-то на прилавке. Рулон в холщовом чехле — на нижней полке, не видный, незаметный.

Два восемьдесят. Ручная работа. Кострома. Четыре года.

Соня развернулась и пошла к маршрутке.

В маршрутке она села у окна и думала о ткани.

Не о льне для фартуков — обычном, хорошем, ивановском. О том, другом. Который был тёплым. Который отозвался так, как не отзывалась ни одна ткань за последние десять дней.

Она думала: для кого он? Не для Лидиных фартуков — это рабочая вещь, ей нужен простой лён, практичный, стираемый. Не для Маши — для Маши на стеллаже лежала тёмно-синяя шерсть, и Соня чувствовала, что это правильный выбор, хотя пока не знала, что именно из неё сделать.

Для кого тогда?

Маршрутка тряслась по ухабам. Песня про белые розы давно кончилась, теперь играло что-то без слов, с гитарой. За окном проезжали серые дома, серые деревья, серое небо. Ноябрь в этом городе был цвета самого себя — бесцветный, терпеливый, длинный.

Соня прижала пакет с тканью к себе и поняла: она хочет шить.

Не абстрактно, не «вообще». Конкретно: хочет вернуться в студию, положить лён на стол, взять ножницы, кроить. Хочет услышать звук разрезаемой ткани — хрусткий, чистый, правильный. Хочет сесть за машинку и почувствовать, как игла входит в ткань, и строчка идёт ровно, и детали соединяются, и из кусков получается вещь.

Десять дней она не хотела этого. Было пусто, тихо, никакого зуда. А сейчас — хотела. Не потому что надо, не потому что деньги, не потому что заказы. Просто — хотела.

Это было как голод после болезни. Когда неделю ничего не ел, и еда казалась бессмысленной, и желудок молчал, и вдруг — запах хлеба, и ты понимаешь, что живой, и что живым нужно есть.

Соня вышла на своей остановке. Дошла до студии. Открыла дверь.

Обогреватель щёлкнул, подумал, загудел. Привычный звук. Кофемашина мигнула зелёным — проснулась. Свечка в банке от дяди Вани стояла на подоконнике, рядом — книга и пустая кружка.

Соня положила пакет с тканью на стол. Рядом — банку мёда. Сняла куртку, повесила на крючок у двери.

Посмотрела на машинку. Чехол из стальной плащёвки, кнопка сбоку.

Не сейчас. Завтра — Маша, мерки, разговор. Послезавтра — фартуки. Сегодня — подготовка.

Она развернула лён на столе. Четыре метра, небелёный, ивановский. Погладила ладонью — шершавый, плотный, честный. Хорошая ткань для хорошей работы.

Достала блокнот. Открыла страницу с Лидиными записями — там, где месяц назад она записывала, как Лида работает, куда кладёт вещи, где нужны карманы, почему ненавидит завязки сзади. Перечитала. Вспомнила Лиду — горчичную шапку, джинсы в краске, широкую улыбку. Руки, которые таскают коробки и раскладывают товар. Наклоняется к нижним полкам — всё вываливается. Ножницы должны быть под рукой, но не мешать. Застёжка — спереди, на кнопках, чтобы не просить помощи.

Соня читала и — видела. Не так ярко, как раньше, когда образ приходил целиком, готовый, нужно было только перенести на ткань. Сейчас — фрагментами. Карман — вот такой, большой, низко, чтобы Лиде не нужно было задирать руку. Лямки — широкие, чтобы не врезались, когда наклоняешься. Длина — до середины бедра, не ниже, иначе будет цепляться за полки.

Не всё. Но — что-то.

Соня взяла карандаш и начала рисовать. Не выкройку — пока рано. Эскиз. Силуэт Лиды в фартуке: прямая фигура, руки по бокам, чуть расставлены — Лида так стоит, когда смотрит на пространство. Фартук на ней — простой, чистый, без лишнего. Два кармана спереди. Один — на груди, маленький, для ручки. Кнопки.

Она нарисовала и посмотрела.

Было — нормально. Не гениально, не «вот оно», не откровение. Просто — нормальный эскиз, из которого можно сделать нормальную вещь.

Может, этого достаточно. Может, не нужно ждать, пока вернётся то, что было раньше, — полностью, целиком, с теплом и с ровными швами, которые ровнее, чем она умеет. Может, можно начать с нормального и посмотреть, что будет.

Соня убрала блокнот. Налила кофе — кофемашина выдала чёрный, плотный, с правильной горчинкой. Стикер на корпусе: «Помол 3. Режим норм.» Под поддоном — сухо. Прокладка держала.

Она пила кофе и думала о завтрашнем дне. Маша придёт — в два, хотя договорились на три, потому что Маша не умеет вовремя и не собирается учиться. Мерки: сантиметровая лента, блокнот, карандаш за ухом. Грудь, талия, бёдра, длина плеча, обхват запястья. Это ещё не шитьё. Но руки будут двигаться по привычке, и это — шаг.

А потом — тёмно-синяя шерсть на стеллаже. Зимнее небо за час до рассвета. И вопрос, на который пока нет ответа: что из неё сделать.

Соня открыла банку мёда. Липовый, Балтай, 2024. Понюхала — густой, тёплый запах, цветочный, с чем-то древесным. Зачерпнула ложкой, попробовала. Мёд был — настоящий. Не магазинный, не пастеризованный, с крупинками пыльцы и привкусом лета, которого давно не было. Лида написала «волшебный, не шучу», и Соня, которая за последний месяц узнала, что слово «волшебный» бывает разным, поняла, что Лида не шутила. Мёд не был волшебным в том смысле, в каком был волшебным свитшот. Он был волшебным в том смысле, в каком бывает волшебным хлеб, испечённый правильными руками: ничего сверхъестественного, просто — хорошо. Просто — по-настоящему.

Она съела ложку мёда, допила кофе и помыла кружку.

За окном темнело — быстро, по-ноябрьски. Фонарь зажёгся. Обогреватель гудел. На столе — лён для фартуков, блокнот с эскизом, пустая банка из-под мёда, нет, не пустая, мёд остался, просто крышка лежала рядом.

Соня закрыла банку. Убрала на полку, рядом со свечкой и дядей Ваней.

Достала телефон. Заметки.

«День 7. Была на рынке. Тётя Зина — настоящая. Купила лён и мёд. Там есть ткань — ручной лён из Костромы, 2.80 м, 2240 р, тёплая (не показалось). Не хватает денег. Зина подержит 2 недели. Рисовала фартук для Лиды — нормально, без чуда, но нормально. Завтра мерки Маши. Хочу шить. Первый раз за 10 дней — хочу, а не надо».

Подумала. Дописала:

«Мёд и правда волшебный. Лида не врала».

Закрыла телефон.

Легла на диван. Плед, колючий, с катышками. Водолазка из «Юнисити». Свитшот на спинке дивана — сложенный, аккуратный, ненадетый.

Завтра — Маша. Послезавтра — ножницы.

Соня закрыла глаза и думала о том, как тётя Зина посмотрела на её руки и сказала «швея», и о муже, который шил военные кители тридцать лет назад, и о ткани в холщовом чехле, которая четыре года ждала правильного человека, и может, дождалась, а может — нет, и это нормально, потому что не всё, что ждёт, дожидается, но всё, что дожидается, — стоило ожидания.

С этой мыслью она уснула, и на этот раз снились не стежки на потолке, а рынок, и запах мёда, и звук ножниц, режущих лён, — хрусткий, чистый, правильный.

30:Ta6ef,

Маша пришла в час сорок.

Даже не в два — в час сорок, то есть на час двадцать раньше, чем договорились, и на двадцать минут раньше, чем Соня ожидала, учитывая Машину историю взаимоотношений со временем. Соня в этот момент стояла у раковины, домывая кастрюлю из-под овсянки, и услышала стук — не звонок, а именно стук, костяшками, быстрый, нетерпеливый, Машин. Так стучат люди, которые пришли не в гости, а по делу, и которые боятся, что если не постучат прямо сейчас — передумают.

— Открыто, — крикнула Соня.

Маша вошла. Куртка кирпичного цвета, с порванной подкладкой, которую Соня предлагала починить пять раз — в прошлый раз она насчитала четыре, но вчера предложила снова, значит пять. Джинсы — те же, что всегда, протёртые на коленях, с маленькой дыркой на левом бедре, которую Маша называла «вентиляцией». Ботинки тяжёлые, грубые, армейского вида, не шнурованные до конца — верхние два люверса пустые, шнурки болтаются.

— Я рано, — сказала Маша.

— Ты рано даже для «рано».

— Я боялась, что если дождусь трёх — найду причину не прийти. Типа, вдруг кот на улице, или облако интересной формы, или философский кризис.

— У тебя часто философские кризисы?

— Каждый раз, когда нужно куда-то идти.

Маша стояла в дверях и не снимала куртку. Это было непривычно — обычно она влетала, скидывала всё на ближайшую поверхность и располагалась так, будто жила здесь с рождения. Сейчас — стояла. Руки в карманах. Плечи — чуть приподняты, сжаты.

Нервничает, поняла Соня.

— Кофе? — спросила она.

— Да. Нет. Да. Давай.

Соня нажала кнопку на машине, та загудела — знакомый звук, ровный, без дребезжания, прокладка держала вторую неделю. Достала чашку — ту, голубую, с кривым принтом неба. Машину чашку. Не потому что у Маши была своя чашка, а потому что Маша всегда тянулась к этой, и Соня перестала предлагать другие.

— Куртку снимай, — сказала Соня. — Мерки через куртку не снимаю. Я не рентген.

— А было бы удобно.

— Было бы жутко. Я бы видела всех насквозь — кто в чём ходит, у кого пуговица на одной нитке, у кого подкладка порвана в двух местах.

— Это камень в мой огород?

— Это булыжник. Снимай.

Маша сняла куртку. Положила на диван — на продавленную сторону, как всегда. Под курткой — чёрный свитер, мешковатый, растянутый, с катышками на манжетах и небольшим пятном на животе, то ли кофе, то ли соевый соус, то ли что-то третье, о чём лучше не спрашивать.

Соня посмотрела на свитер. Потом на Машу.

— Что? — спросила Маша.

— Ничего. Стой ровно.

Она достала сантиметровую ленту из ящика — жёлтую, мягкую, с чёрными цифрами. Ленте было лет восемь, она чуть вытянулась, и Соня знала об этом и делала поправку — минус полсантиметра на каждом замере. Нужно было купить новую. Нужно было купить много чего. Новая лента стоила сто двадцать рублей в «Леонардо» и двести в «Ашане», потому что в «Ашане» продавались только наборы, в которых кроме ленты были ещё мелок, напёрсток и вспарыватель, ни один из которых Соне не был нужен, потому что мелок у неё был, напёрсток — бабушкин, а вспарыватель она не признавала принципиально, пользовалась кончиком ножниц.

— Руки в стороны, пожалуйста.

Маша подняла руки. Свитер задрался, обнажив полоску живота — светлая кожа, родинка чуть правее пупка. Маша быстро одёрнула.

— Ладно, — сказала Соня. — Грудь.

Она обвела ленту вокруг Маши — по самым выступающим точкам, не затягивая, не ослабляя. Посмотрела на цифру. Записала в блокнот.

— Девяносто два? — спросила Маша.

— Я не говорю мерки вслух.

— Почему?

— Потому что люди начинают спорить. «Не может быть», «а в магазине мне говорили», «раньше было меньше». Мерки — это факт, а не мнение.

— Я не буду спорить.

— Ты будешь. Все спорят.

Маша закрыла рот. Соня продолжала.

Талия. Лента вокруг самого узкого места — у Маши оно было чуть выше, чем у большинства, между нижним ребром и пупком, и это было важно, потому что это влияло на пропорции: если сделать линию талии на стандартной высоте, вещь будет выглядеть так, будто сползла. Соня отметила это в блокноте: «Талия выше станд. на 2 см».

Бёдра. Лента — по самым выступающим точкам, не затягивая. Маша стояла неподвижно, смотрела прямо перед собой, на стеллаж с тканями. Соня обошла её, проверяя, не перекрутилась ли лента.

— Дыши нормально.

— Я дышу нормально.

— Ты задерживаешь дыхание. Расслабь живот.

— Зачем?

— Потому что если я сниму мерки с задержанным дыханием, вещь будет впритык, и когда ты вдохнёшь на сцене перед тремя стами людьми — лопнет шов.

— Это было бы эффектно.

— Это было бы катастрофа. Расслабь.

Маша выдохнула. Живот чуть двинулся вперёд — на сантиметр, может полтора. Соня перемерила. Записала.

Плечо. Соня положила ленту на точку у основания шеи — там, где начинается плечевой шов, и протянула до края плечевой кости. Двенадцать с половиной, с учётом поправки на вытянутую ленту — двенадцать. Маша была узкоплечей, уже, чем казалась в свитере, который добавлял ей объём, но не ширину, а бесформенность. Соня записала и подумала: вот тут проблема. Узкое плечо — это либо подчёркивать, либо корректировать, и Маше нужно — ни то ни другое. Маше нужно, чтобы плечо было на месте. Чтобы она стояла на сцене и не думала о том, как она выглядит, а думала о стихах.

Длина рукава — от плечевой точки до запястья, рука чуть согнута. Пятьдесят семь. Соня записала и задержалась взглядом на Машиных руках. Запястья тонкие — четырнадцать сантиметров, это мало, почти детский обхват. Пальцы длинные, с заусенцами, ноготь на указательном обгрызен до половины. Руки поэта, подумала Соня, и тут же подумала, что это глупость — у рук нет профессии, у рук есть привычки.

— Повернись спиной.

Маша повернулась.

Спина. Ширина — от одного подмышечного сгиба до другого, через лопатки. Соня положила ленту и увидела то, чего не видела раньше, потому что Маша всегда была в мешковатом, а мешковатое скрывает всё — и недостатки, и достоинства, и то, что не является ни тем ни другим, а просто телом.

У Маши были красивые лопатки. Не «модельные», не «выступающие» — просто правильные, ровные, симметричные. И спина — прямая, когда Маша не сутулилась сознательно. Вот сейчас, стоя в студии, зная, что на неё смотрят, она стояла ровно. А обычно — горбилась. Прятала себя. Как текст, который набран мелким шрифтом, чтобы занимать меньше места на странице.

— Маш, — сказала Соня.

— М?

— Ты сутулишься специально или по привычке?

Пауза.

— Не знаю. Наверное, по привычке. С подросткового. Я рано выросла — в двенадцать была самая высокая в классе. Ну, я и не высокая-то, метр шестьдесят пять, но в двенадцать лет это казалось — как жираф. И я начала горбиться, чтобы быть поменьше. И, видимо, забыла выпрямиться.

— Выпрямись.

Маша выпрямилась. Лопатки свелись, плечи раскрылись, шея стала длиннее.

— Вот так стой.

— Мне неудобно.

— Потому что ты не привыкла. Привыкнешь.

Соня записала ширину спины. Потом — длину спины: от седьмого шейного позвонка до линии талии. Сорок. У Маши была длинная спина и короткие ноги — это означало, что стандартные пропорции не работали, и линию низа нужно было рассчитывать отдельно, иначе вещь будет казаться короче, чем есть.

— Всё? — спросила Маша.

— Почти. Рост и длину ноги.

— Длину ноги-то зачем? Ты же не брюки шьёшь.

— Я не знаю, что я шью. Пока — не знаю. Но мерки нужны все, потому что потом снимать заново — время, а его мало.

Маша замолчала. Встала ровнее.

Рост — метр шестьдесят пять и два миллиметра, без обуви. Длина ноги по внутреннему шву — семьдесят четыре. Соня записала всё, закрыла блокнот, сунула карандаш за ухо — он тут же упал, потому что карандаш был круглый и за ухом не держался, и это происходило каждый раз, и каждый раз Соня говорила себе «купи плоский», и каждый раз забывала.

— Готово, — сказала она. — Можешь расслабиться.

Маша выдохнула так, будто задерживала дыхание всю процедуру, несмотря на Сонино предупреждение. Повернулась, посмотрела на Соню.

— И что?

— Что — что?

— Что ты поняла? Про меня? Вот сейчас, снимая мерки — ты же не просто сантиметры считаешь, я вижу, как ты смотришь. Ты что-то считываешь.

Соня помедлила. Маша была права — она считывала. Не так, как раньше, не тем внутренним зрением, которое показывало человека целиком, со всеми его потребностями и страхами. Сейчас — фрагментами. Как текст, в котором через строчку пропущены слова: общий смысл понятен, но деталей не хватает.

— Ты прячешься, — сказала Соня. — Это я знала и раньше. Но сейчас увидела, как именно. Ты сутулишь плечи, чтобы казаться меньше. Ты носишь свитера на два размера больше, чтобы не видно было тело. Ты не затягиваешь шнурки на ботинках, чтобы можно было в любой момент разуться и уйти. Всё в тебе говорит — я здесь временно, я не займу много места, я сейчас закончу и уйду.

Маша стояла неподвижно. Лицо — закрытое, непроницаемое.

— И стихи у тебя — про это, — продолжала Соня. — «Пять тридцать пять» — про конечную остановку, про человека, который ждёт автобуса и не знает, чего ждёт. Про временность. Про «я здесь, но могу исчезнуть».

— Ты запомнила стихи.

— Я запомнила ощущение. Ты стояла на сцене в «Кофеине» — маленькая, в чёрном — и читала так, будто это последний раз. Как будто завтра слова кончатся. И люди слушали, потому что чувствовали — она отдаёт всё, прямо сейчас, и нужно успеть услышать.

Маша села на диван. На продавленную сторону. Притянула колени к груди — детский жест, защитный.

— И что из этого следует? — спросила она. — Для вещи. Которую ты будешь шить.

Соня села на крутящийся стул у машинки. Посмотрела на блокнот с мерками. Потом на Машу.

— Тебе нужна вещь, в которой ты — не временная. В которой ты стоишь на сцене и говоришь: я здесь, и я останусь. Не навсегда, не до конца — но на эти пятнадцать минут, пока я читаю — я здесь. И я не собираюсь исчезать.

Тишина. Обогреватель гудел. Кофемашина мигала зелёным.

Маша молчала. Потом сказала:

— Ты страшный человек, Соня.

— Мне это уже говорили.

— Нет, серьёзно. Ты смотришь на людей, и они становятся голыми. Не в смысле — без одежды. В смысле — без вранья. Ты снимаешь с них не мерки, а кожу.

— Я снимаю мерки. Кожа — побочный эффект.

Маша засмеялась — коротко, с хрипотцой, как человек, который смеётся, чтобы не заплакать, но в данном случае скорее чтобы не сказать что-то слишком честное.

— Ладно, — сказала она. — Шей. Что хочешь. Я тебе доверяю.

— Это опасное заявление.

— Я знаю. Я потому и говорю.

Маша ушла в половине третьего — то есть до назначенного времени, что было само по себе необычным фактом, достойным занесения в хронику. Забрала куртку с дивана, застегнула криво — верхняя кнопка попала в нижнюю петлю, Соня заметила, но не сказала, потому что это была Машина куртка, и Маша носила её как хотела.

— Подкладку принеси, — сказала Соня ей вслед.

— На следующей неделе.

— Ты так говоришь каждый раз.

— И каждый раз — правда. На какой-нибудь следующей неделе — принесу.

Дверь закрылась.

Соня осталась одна с блокнотом, полным цифр, и кофе, который остывал в чашке.

Она перечитала записи. Грудь, талия, бёдра, плечо, рукав, спина, рост. Цифры — ровные, аккуратные, с поправками на вытянутую ленту. Рядом — пометки: «талия выше станд. +2 см», «длинная спина, корот. ноги», «узк. плечо — не корректировать, оставить как есть». И внизу, подчёркнутое: «Не временная. Я здесь. Я останусь».

Это были не мерки. Это было задание.

Соня встала, подошла к стеллажу. Тёмно-синяя шерсть — рулон, полтора метра, полтора кило. Она положила на него ладонь.

Тепло. Слабое, но — определённое. Не «может, показалось». Есть. Как радиатор, который включили минуту назад — ещё не горячий, но уже не холодный.

Она стояла так и думала.

Что из этой шерсти? Не свитер — Маша утонет. Не жакет — жёстко, формально, Маше будет как в форме. Не платье — Маша не носит платья, она сказала об этом однажды, вскользь, и Соня запомнила, потому что запоминала такие вещи: Маша не носила платья, потому что в платье она чувствовала себя «как на витрине, а витрина — это для товара».

Товар. То же слово, что использовала Вероника. Разный контекст, но тот же страх: быть выставленной на обозрение. Быть видимой не по своему выбору.

Значит, вещь должна быть такой, в которой Маша видна — но по своему выбору. В которой она решает, что показать.

Соня убрала руку с шерсти. Открыла блокнот. Новая страница.

Начала рисовать — медленно, осторожно, не то чтобы боясь ошибиться, скорее прислушиваясь. Как музыкант, который берёт первую ноту и ждёт, пока она отзвучит, прежде чем взять вторую.

Силуэт Маши. Прямая фигура, метр шестьдесят пять. Плечи — узкие, но не опущенные. Спина — ровная. Руки — вдоль тела, расслабленные.

На ней — что-то… Соня рисовала и стирала, рисовала и стирала.

И потом — нарисовала.

Не жакет и не свитер. Что-то между — вроде кардигана, но не совсем. Длинный, до середины бедра. Без застёжки — открытый спереди, так что под ним видна нижняя часть: простая водолазка или лонгслив, тёмный, базовый. Рукава — прямые, чуть длиннее стандарта, чтобы Маша могла натянуть их на ладони, когда нервничает, но не настолько длинные, чтобы прятаться. Плечо — без подкладки, без плечевых накладок, мягкое, повторяющее линию Машиного тела. Ширина — не оверсайз, не приталенное. По фигуре, но с воздухом. Чтобы ткань двигалась вместе с Машей, когда она шагнёт к микрофону, когда поднимет руку, когда повернётся к залу.

И шерсть — тёмно-синяя. Цвет зимнего неба. Глубокий, спокойный. Не кричащий, не мрачный. Цвет, в котором можно стоять перед тремя стами людей и не исчезать.

Соня посмотрела на эскиз.

Он был — правильный. Не идеальный, не финальный, пропорции требовали доработки, и нужно было решить с краем — обработать вподгибку или оставить открытый срез, что для шерсти рискованно, но иногда красиво. Но правильный — да. В нём была Маша. Та Маша, которая стояла на сцене в «Кофеине» и говорила правду. Только — не прячущаяся.

Соня положила блокнот на стол. Посмотрела на машинку.

Чехол из стальной плащёвки. Кнопка сбоку.

Она протянула руку. Расстегнула кнопку. Сняла чехол.

Машинка стояла на месте — Janome, серая, рабочая, с катушкой серых ниток на штыре. Лампочка не горела — нужно включить. Соня нажала кнопку. Лампочка загорелась — жёлтый свет, маленький, рабочий. Игла блеснула.

Соня не села за неё. Не сегодня — ещё не время. Ткань не раскроена, выкройка не построена, нитки нужно подобрать. Но чехол — снят. Машинка — включена. Свет — горит.

Она сложила чехол, убрала в шкаф. Погладила машинку по корпусу — жест глупый, сентиментальный, но никто не видел, а машинка не расскажет.

Потом повернулась к столу, где лежал лён для Лидиных фартуков. Небелёный, ивановский, четыре метра. Она купила его вчера, и он ждал — терпеливо, спокойно, как ждут все ткани, которым ещё не придали форму.

Фартуки — это не Маша. Фартуки — это Лида, другой человек, другая задача, другая ткань. Но — это работа. Настоящая, с ножницами и машинкой, с мерками и карманами. И Соня знала, что начинать нужно с неё, потому что фартук проще, понятнее, безопаснее. Если что-то пойдёт не так — это фартук, не фестивальная вещь. Если руки откажут, если шов пойдёт криво, если внутри снова станет пусто — лучше пусть это случится на фартуке, чем на Маше.

Соня достала ножницы. Бабушкины, чёрные, портновские. Тяжёлые в руке — привычно тяжёлые, как рука старого друга.

Расправила лён на столе. Вчерашний эскиз из блокнота — фартук Лиды, простой, два кармана, один нагрудный, кнопки, широкие лямки. Она посмотрела на эскиз, потом на ткань, потом закрыла глаза.

Лида. Горчичная шапка, джинсы в краске, широкая улыбка. Стоит посреди магазина, руки в боки, смотрит на стеллаж, который не хочет стоять на месте. Наклоняется к нижним полкам — всё вываливается из карманов. Таскает коробки — тяжёлые, неудобные. Смеётся, когда что-то падает. Не злится — смеётся. Потому что злиться на коробку глупо, а смеяться — нет.

Соня открыла глаза.

Под пальцами — лён. Шершавый, плотный, тёплый. Не так, как костромской на рынке, — обычное тепло, тепло ткани, которая лежала в тёплой комнате. Но — живое. Или ей так казалось. Или она хотела, чтобы казалось, и от этого — казалось.

Она взяла ножницы. Примерилась.

И начала кроить.

Звук — хрусткий, чистый, правильный. Ножницы шли по ткани ровно, без усилия, и Соня слышала этот звук и понимала, как она по нему скучала. Десять дней. Десять дней без этого звука, и сейчас он был как голос человека, которого не слышала давно и вдруг услышала по телефону, и голос тот же, и ты тот же, и всё на месте.

Она кроила переднюю часть — прямоугольник с трапециевидным расширением книзу, чтобы фартук не стеснял движений. Потом — нагрудник, небольшой, квадратный, чтобы защитить грудь от пыли и краски, но не закрывать полностью — Лида не любила, когда ткань лежит на ключицах, это она сказала на первой встрече, и Соня записала. Потом — карманы: два больших, накладных, расположенных ниже обычного, чтобы Лиде не нужно было задирать локти, когда лезет за ручкой или ножницами. И один маленький, на нагруднике, для карандаша или маркера.

Лямки — широкие, четыре сантиметра, из того же льна, сложенного вдвое. Перекрещиваются на спине и застёгиваются спереди, на кнопках, чтобы не завязывать, не просить помощи, не крутить руки за спину. Кнопки — те самые, металлические, из органайзера, оставшиеся от распоротого фартука. Четыреста двадцать рублей за упаковку, и они пригодились — Соня порадовалась тому, что не выбросила.

Она кроила и думала о Лиде. О магазине, который вот-вот откроется. О стеллажах, которые они двигали вместе. О коробках и банках с краской, и о горчичной шапке, которая всегда сидела криво, и о том, что Лида — из тех людей, которые делают хаос уютным, а не наоборот.

Думала — и шов шёл ровно. Не идеально, не так, как на свитшоте, который она сшила в ту ночь, когда всё началось, — не нечеловечески ровно, не «как будто не она шила, а кто-то, кто не умеет ошибаться». Обычно ровно. По-человечески ровно. Так, как Соня умела шить двенадцать лет — хорошо, качественно, профессионально.

Этого было достаточно? Она не знала. Может, для фартука — да. Фартук — это рабочая вещь, ему не нужна магия, ему нужны прочные швы и правильные карманы. Может, магия — не для каждой вещи. Может, иногда хватает мастерства.

А может, она себя обманывала, и мастерство без того, другого — было просто ремеслом, и ремесло без понимания — было просто работой, и работа без души — была просто движением рук.

Соня остановилась. Посмотрела на шов — ровный, аккуратный. Потрогала.

Обычный шов. Хороший. Не волшебный.

Она вздохнула. Продолжила.

К семи вечера фартук был собран. Не полностью — без кнопок, без финальной утюжки, лямки приколоты булавками, длина не подрезана. Но — собран. Форма была, и Соня повесила его на манекен и отошла, и посмотрела.

Небелёный лён, натуральный цвет. Простой крой, чистые линии. Карманы — на месте, низко, удобно. Нагрудник — маленький, не давящий. Лямки — широкие, перекрёстные.

Фартук для Лиды. Для женщины, которая открывает магазин без бизнес-плана, на последние деньги, по наитию. Для женщины, которая таскает коробки и красит стены, и смеётся, когда всё падает. Для женщины, которая надела первый фартук — тот, неправильный — и сказала: «Ничей».

Этот — не ничей. Соня это чувствовала. Не так ярко, как раньше, не с той пронзительной ясностью, с которой она чувствовала блузку Тамары или платье Алёны. Но — чувствовала. Тихо, на краю слуха, как музыку из соседнего двора, которая на этот раз точно была музыкой, а не показалось.

Она выключила машинку. Убрала ножницы в ящик. Смахнула обрезки со стола — маленькие кусочки льна, которые набрались за день, и которые обычно она собирала в пакет на всякий случай, а потом выбрасывала через месяц, когда случай так и не наступал.

Сегодня — собрала. На всякий случай.

Потом налила себе кофе. Достала мёд. Намазала на тост — хлеб, масло, мёд, простой ужин, но после дня работы — достаточный. Мёд от тёти Зины был густой, тёмно-золотой, и пах летом, которого не было, и Соня ела и думала о костромском льне, который лежал на нижней полке в холщовом чехле и ждал, и о том, что две тысячи двести сорок рублей — это две тысячи двести сорок рублей, и что нужно заработать их за две недели, и что Лидины фартуки — это начало.

Она достала телефон.

Написала Лиде: «Фартук почти готов. Первый. Приходи послезавтра на примерку. И скажи, какие цены у тебя в магазине за полку, мне тётя Зина рассказала про мёд, и я подумала — может, мне тоже полку? Для мелких заказов. Починка, подшив, мелкий ремонт одежды. Объявление в магазине. Ты берёшь процент, я получаю клиентов. Как идея?»

Ответ пришёл через четыре минуты — длинный, с кучей смайликов и восклицательных знаков, из которого Соня вычленила суть: Лида была в восторге, процент она не возьмёт, потому что «ты мне стеллажи двигала бесплатно, это бартер на бартер», и вообще «давай встретимся завтра и всё обсудим, я принесу вино и сыр, как в прошлый раз, только в этот раз сыр будет нормальный, а не тот, который я купила в акции и который пах носками».

Соня улыбнулась. Написала: «Завтра в шесть. Сыр — на твоё усмотрение. Носочный не бери».

Положила телефон. Открыла заметки.

«День 8. Шила. Фартук для Лиды — первый, почти собран. Ровные швы, нормальные, не волшебные. Снимала мерки с Маши — увидела. Не всё, но кое-что. Эскиз для Маши — кардиган, тёмно-синяя шерсть. Кажется, правильный. Машинку открыла. Сняла чехол. Она на месте, я — тоже. Придумала идею — полка в магазине Лиды, мелкий ремонт, дополнительный доход. Лида согласна. Мёд кончается, нужно ещё. Тост с мёдом — лучший ужин на свете, кроме маминого супа, но мамин суп не считается, потому что мамин суп — вне конкуренции».

Подумала.

Дописала: «Руки работают. Не как раньше. Но работают. Это — достаточно. Пока — достаточно».

Закрыла телефон.

За окном ноябрь перевалил через середину и полз к декабрю. Тёмный, мокрый, длинный. Фонарь горел оранжевым. На манекене висел фартук — первый, почти готовый, для Лиды, которая откроет магазин, и в этом фартуке будет таскать коробки, раскладывать товар и смеяться.

Машинка стояла на столе. Без чехла. Лампочка выключена, но — без чехла.

Соня легла на диван. Плед с катышками, водолазка из «Юнисити». Свитшот — на спинке, сложенный.

Она закрыла глаза и подумала, что завтра нужно купить новую сантиметровую ленту, потому что старая вытянулась, и что в «Леонардо» она стоит сто двадцать рублей, и что сто двадцать рублей — это мало, но когда у тебя на счету две четыреста, каждая мелочь считается, и что слово «мелочь» — смешное, потому что Лида открывает магазин, который так и называется, «Тысяча мелочей», и что из тысячи мелочей складывается жизнь, и что жизнь — это не тот момент, когда всё получается, а тот, когда ты кроишь фартук из нормального льна, и шов идёт ровно, и на плитке греется чайник, и где-то в городе Маша не спит и пишет стихи, и Лида красит стены, и тётя Зина закрывает лоток и идёт домой, и лён из Костромы лежит в холщовом чехле и ждёт, и всё это — одновременно, и всё это — жизнь.

С этой мыслью она уснула, и ей ничего не снилось, и это было хорошо, потому что иногда лучший сон — это тот, которого нет.

31:Tafcf,

Лида примерила фартук в четверг, в шесть вечера, стоя посреди своего магазина, между стеллажом, который они двигали вместе, и коробкой с ёлочными игрушками, которую Лида купила оптом по случаю и не знала, куда деть.

— Класс, — сказала Лида.

— Повернись.

Лида повернулась. Фартук сидел ровно — лямки не сползали, карманы на месте, длина правильная. Лида сунула руки в карманы, вытащила, наклонилась к нижней полке — ничего не вывалилось.

— Класс, — повторила Лида. — Серьёзно. Он удобный.

— Кнопки не давят?

— Нет. — Лида расстегнула верхнюю, застегнула обратно. — Легко. Одной рукой. Ты помнишь, что я говорила про одну руку?

— Помню. У тебя вторая обычно занята коробкой.

— Или банкой краски. Или кошкой. Вчера кошка зашла, и я её полчаса ловила по магазину, потому что она залезла за стеллаж, вот за этот, и сидела там и смотрела на меня, как на идиотку.

— Это та кошка из-под козырька?

— Она самая. Рыжая. Наглая. Я думаю её нанять — будет талисман магазина. Только она не подписала трудовой договор.

Соня поправила лямку на левом плече — чуть перекрутилась. Заколола булавкой, отметила место. Лида стояла смирно, что было для неё подвигом, потому что Лида в неподвижности существовала примерно так же, как рыба на суше — технически возможно, но неестественно.

Фартук был хороший. Не волшебный — хороший. Швы ровные, карманы на месте, лён приятный. Лида его надела и не сказала «странно чувствую» или «что-то не то». Просто — «класс, удобный». И этого было достаточно. Или Соня себе это говорила, и почти верила, и старалась не думать о том, что раньше «достаточно» не было её стандартом.

Они пили вино — красное, из «Перекрёстка», четыреста двадцать рублей, Лида считала это приемлемым компромиссом между «нормальное» и «не разорюсь». Сыр был действительно лучше прошлого раза — «Российский», в нарезке, пах сыром, а не, как выразилась Лида в прошлый раз, «чем-то, что нашли за диваном».

— Открытие в субботу, — сказала Лида. — Через девять дней. Я уже пригласила всех, кого знаю, и половину тех, кого не знаю. Расклеила объявления. Написала в районный чат. Мне ответили двое — один спросил, будет ли бесплатная еда, другой предложил купить у меня помещение.

— Ты отказала?

— Я ответила смайликом.

— Каким?

— Тем, который с огнём. Потому что не поняла, как к этому относиться, а огонь — универсальный.

Соня усмехнулась. Отпила вино — кислое, с терпким послевкусием, вполне нормальное для четырёхсот двадцати рублей.

— Я подумала про полку, — сказала Лида. — Ту, о которой ты писала. Мелкий ремонт, подшив, починка. Мне нравится идея, но…

— Но?

— Но у меня маленький магазин. Двадцать квадратов торгового зала. Стеллажи, витрина, прилавок. Если поставить ещё стол для тебя — будет тесно.

— Мне не нужен стол. Мне нужен стул и объявление. Люди приносят вещь, я забираю, чиню дома, возвращаю через Лидку. Ты — приёмный пункт.

Лида задумалась. Покрутила стакан — пластиковый, одноразовый, в котором вино выглядело как-то особенно несерьёзно.

— А деньги?

— Клиент платит мне. Тебе — процент за приём.

— Какой?

— Десять. Пятнадцать — если клиент пришёл по твоей рекомендации.

— Пять, — сказала Лида.

— Десять.

— Пять. Ты мне стеллажи двигала, логотип рисовала, фартук шила. Я тебе должна, а не наоборот.

— Ты мне ничего не должна.

— Вот и ты мне. Пять процентов, и то — потому что мне нужна хоть какая-то бухгалтерия, а то налоговая придёт, и мне будет нечего показать.

Соня хотела спорить, но поняла, что не выиграет. Лида была из тех людей, которые отдают больше, чем берут, и которых невозможно заставить взять. Как Маша, только с предпринимательским уклоном.

— Ладно. Пять.

— Отлично. Я напишу объявление. У меня есть маркер и кусок картона. Это считается за вывеску?

— Это считается за крик о помощи.

— Ну, в моём случае — одно и то же.

Они обсудили детали: как принимать вещи, как записывать заказы, как связываться с Соней, когда возвращать. Лида достала блокнот — розовый, с единорогом на обложке, единственный, который нашёлся — и записала всё крупными буквами, с восклицательными знаками и стрелочками. Соня смотрела на этот блокнот и думала, что единорог на обложке — это, в общем-то, довольно точное описание Лидиного бизнес-плана.

Когда Соня уходила, Лида крикнула вслед:

— Фартук — заберу завтра! Кнопки потрогаю ещё раз, привыкну!

— Привыкай. И кошке передай — пусть не лезет за стеллаж.

— Она не слушает. У неё свой бизнес-план.

Первая вещь на подшив появилась в понедельник, за пять дней до открытия магазина.

Лида написала утром: «К тебе первый клиент!!! Женщина принесла пальто, говорит, рукава длинные. Я записала телефон и мерки. Ну, я записала рост и „рукава на два пальца длиннее“. Это считается за мерки?»

«Нет, — ответила Соня. — Это считается за приблизительные данные. Пусть оставит пальто, я заберу вечером».

«Она уже оставила. Висит на вешалке у двери. Бежевое. Пахнет духами. Дорогими духами. Я его боюсь».

Соня забрала пальто в шесть, по дороге с набережной, где она гуляла — привычка последних дней, ноябрьская набережная, серая вода, голуби. Лида сунула ей пакет, в котором пальто было сложено так, как складывают полотенце — то есть никак, — и Соня поморщилась, но промолчала.

Дома — то есть в студии — она развернула пальто на столе.

Бежевое. Шерсть с кашемиром — хорошая ткань, мягкая, дорогая. Соня потрогала — шестнадцать-восемнадцать тысяч, если новое, может больше, зависит от бренда. Бирка — Max Mara. Значит, больше. Значит, сильно больше.

Рукава — действительно длинные. На полтора сантиметра ниже стандарта, если судить по пропорциям. Подогнуть, подшить потайным швом — работа на час, может полтора, если ткань капризная. Кашемировая шерсть — капризная. Нужна тонкая игла, шёлковая нитка в тон, ручная работа. Машинкой — нельзя, будет видно строчку, а на Max Mara видимая строчка — это как царапина на мерседесе.

Соня достала набор ниток, подобрала цвет — бежевый, тёплый, номер тридцать семь по каталогу «Гютерман», катушка за двести восемьдесят рублей, которую она купила два года назад и которая до сих пор была почти полной, потому что бежевый заказывали редко. Вдела нитку в иголку — тонкую, бисерную, номер десять. Подвернула рукав на нужную длину, приколола булавками.

Начала шить.

Потайной шов — мелкий, незаметный, каждый стежок три миллиметра, нитка прячется внутри подгиба. Соня делала это тысячу раз: подшить рукав, подшить юбку, подшить подол. Рутина. Руки работали сами, пальцы двигались по памяти, и Соня думала о другом.

О хозяйке пальто. Которую она не видела, не знала, о которой знала только: рукава длинные, рост — записанный Лидой на розовом листке с единорогом — метр шестьдесят. И духи. Дорогие, по словам Лиды.

Пальто Max Mara на женщине ростом метр шестьдесят. Рукава — длинные. Значит, пальто куплено не по размеру, или — размер верный, но рост нет. В Max Mara шьют на стандартный рост, сто шестьдесят восемь — сто семьдесят. Женщине не подогнали при покупке, или она купила онлайн, или ей подарили. Пальто дорогое, но его не подгоняли. Это могло значить что угодно.

Соня шила и не думала о хозяйке. Не пыталась понять, представить, вложить. Это был подшив. Рукава. Полтора сантиметра. Тысяча рублей за работу — столько она решила брать за мелкий ремонт: подшив, замена молнии, штопка. Недорого, быстро, качественно. Без магии, без намерения, без «чтобы вещь работала». Просто ремесло.

Она закончила правый рукав. Перешла к левому. На манжете — пятно. Маленькое, едва заметное, на внутренней стороне. Соня наклонилась, посмотрела ближе.

Кофе. Или чай. Старое, въевшееся, не отстирается. Хозяйка, видимо, не заметила или не посчитала нужным упомянуть.

Соня продолжила шить. Пятно — не её дело. Её дело — рукава.

Но пальцы, которые двигались по ткани, рассказывали ей вещи, которых она не спрашивала.

Пальто носили часто — ткань на локтях чуть протёрта, не до дыры, но заметно, если знать, куда смотреть. Пуговицы — все на месте, но третья сверху пришита другими нитками, чуть темнее основных. Значит, отрывалась и пришивали сами, дома, не в ателье. Подкладка — вискоза, тёмно-синяя — целая, но на шве у правой проймы слегка разошлась, миллиметра три. Ничего критичного, но неухоженно.

Дорогое пальто, которое носят каждый день, чинят сами и не относят в химчистку.

Соня закончила левый рукав. Обрезала нитку. Отутюжила — аккуратно, через проутюжильник, на средней температуре, чтобы не оставить блеск на ткани. Повесила пальто на плечики.

Посмотрела.

Пальто было хорошее. Рукава — правильной длины. Работа — чистая.

Ничего не произошло. Никакого тепла, никакого ощущения. Подшив как подшив.

И это было нормально.

Соня написала Лиде: «Пальто готово. Заберу завтра утром, повешу у тебя. Тысяча рублей». И добавила: «У неё пуговица пришита не теми нитками. Третья сверху. Если хочет — могу перешить. Ещё двести».

Лида ответила: «Передам. Ты прям Шерлок, только с напёрстком».

Соня усмехнулась.

Тысяча рублей. Первый заработок с мелкого ремонта. Двести — если пуговица. Мелочь. Но из мелочей складывается.

Во вторник Лида написала: «Ещё одна! Мужчина принёс брюки. Говорит — молния сломалась. Я посмотрела — там не молния, там всё сломалось. Карманы порваны, шов на заднем разошёлся, и на коленях такие пузыри, что можно сажать картошку. Ему сказать, что это не ремонт, а утилизация?»

Соня перезвонила.

— Какие брюки?

— Чёрные. Костюмные. Он сказал, они рабочие. Я спросила — где работаете? Он сказал — в школе, преподаю физику.

— Учитель физики.

— Да. Невысокий, лысоватый, в очках. Очень вежливый. Сказал «пожалуйста» три раза за минуту.

Соня подумала. Брюки с пузырями на коленях, рваными карманами и сломанной молнией — это не ремонт, это реанимация. Час работы, может два. Молния — триста рублей за фурнитуру, если обычная, пятьсот — если потайная. Плюс работа.

— Сколько он готов заплатить?

— Я спросила. Он сказал — «сколько скажете». Таким голосом, каким говорят «у меня нет денег, но мне очень нужно».

— Понятно. Скажи — тысяча пятьсот за всё. Молния, карманы, шов. Пузыри на коленях — не уберу, нужна ВТО, а для ВТО нужен промышленный пресс, которого у меня нет.

— Что такое ВТО?

— Влажно-тепловая обработка. Утюг на стероидах.

— Звучит как пытка.

— Для ткани — примерно так и есть. Скажи ему — тысяча пятьсот, готово через три дня.

Брюки оказались хуже, чем описывала Лида. Чёрные, полиэстер с вискозой — дешёвая ткань, которая выглядит прилично первые три месяца, а потом начинает жить своей жизнью. Молния — не сломана, а вырвана: зубцы целы, но ткань вокруг бегунка разошлась, и нужно было не менять молнию, а укреплять место, где она крепится. Карманы — оба правых, передний и задний — порваны по шву. Не от носки, от стирки: ткань тонкая, шов заводской слабый, после пятой-шестой стирки расползается. И шов на заднем полотнище — разошёлся сантиметров на семь, ровно там, где нагрузка при сидении.

Учитель физики. Сидит на стуле восемь часов в день, пять дней в неделю. Встаёт, садится, наклоняется к ученикам, пишет на доске, снова садится. Брюки стирает часто — мел, пыль, школа. Денег на новые — видимо, нет, или жалко, или привычка донашивать.

Соня разложила брюки на столе и смотрела на них, и думала, что это — самые некрасивые брюки, которые она видела за двенадцать лет работы. И что где-то в школе номер — какой? — невысокий лысоватый мужчина в очках объясняет закон Ома тридцати подросткам, которым нет дела до закона Ома, и на нём эти брюки, и он говорит «пожалуйста» три раза за минуту.

Она начала с молнии. Укрепила ткань вокруг бегунка — подложила кусочек хлопковой ленты с изнанки, пришила вручную, мелким швом. Потом — карманы: стачала порванные швы, прошла второй строчкой для прочности. Задний шов — распустила, зачистила, стачала заново, оверлочила край. Всё — на машинке, быстро, без лишних мыслей.

Обычная работа. Обычные брюки. Обычный клиент, которого она никогда не видела.

Она закончила за полтора часа. Отутюжила. Повесила на плечики. Посмотрела.

Брюки стали лучше — молния работает, карманы целые, шов на месте. Пузыри на коленях остались, но это без промышленного пресса не решить, и Соня написала на листочке, который вложила в пакет: «Пузыри на коленях: попробуйте отпарить утюгом через мокрую марлю, прижимая, не двигая. Помогает не всегда, но иногда».

Потом подумала и дописала: «Если будете покупать новые — берите с шерстью в составе, хотя бы 30%. Полиэстер пузырится быстрее. Шерсть дороже, но служит втрое дольше».

Это было лишнее. Он не спрашивал совета. Он просил починить молнию.

Соня посмотрела на записку. Хотела выбросить. Не выбросила.

Тысяча пятьсот рублей. Минус триста — лента для укрепления, нитки. Минус семьдесят пять — Лидины пять процентов. Чистыми — тысяча сто двадцать пять. Два заказа за неделю — подшив рукавов и ремонт брюк. Две тысячи сто двадцать пять рублей.

На счёте — четыре тысячи с мелочью, плюс эти деньги, когда заберут. Шесть с чем-то. До аренды — три недели. До новой аренды, двадцать две тысячи — пять недель. До фестиваля Маши — две с половиной.

Соня закрыла калькулятор в телефоне. Цифры не складывались. Никогда не складывались. Но она считала — привычка, от которой не избавиться, как от карандаша за ухом, который всё время падает.

В среду она начала работать над Машиной вещью.

Не шить — думать. Это была другая работа, внутренняя, и она не оплачивалась и не учитывалась, но без неё Соня не могла начать.

Она сидела за столом, перед ней — блокнот с эскизом кардигана, рядом — рулон тёмно-синей шерсти. За окнами шёл мокрый снег — первый в этом году, не снег даже, а что-то среднее между дождём и снегом, сырое, серое, ноябрьское. Обогреватель работал на полную, и в студии было тепло, но сыро — влажность лезла через щели в рамах, и Соня в который раз подумала, что нужно заклеить окна, и в который раз не заклеила, потому что для этого нужен скотч и утеплитель, а утеплитель стоит четыреста рублей в «Леруа», и четыреста рублей — это четыреста рублей.

Она смотрела на эскиз.

Кардиган. Длинный, до середины бедра. Без застёжки. Рукава чуть удлинённые. Тёмно-синяя шерсть.

На бумаге — правильно. Она это чувствовала, тем далёким, слабым чувством, которое вернулось на рынке у тёти Зины и с тех пор не уходило, но и не усиливалось. Как радио на краю зоны приёма: мелодия есть, но слов не разобрать.

Она взяла рулон. Развернула метр шерсти на столе. Тёмно-синяя, плотная, с коротким ворсом. Провела ладонью.

Тепло. Есть. Слабое.

Соня закрыла глаза и думала о Маше.

Метр шестьдесят пять. Узкие плечи. Длинная спина. Тонкие запястья. Стоит на сцене, свет сверху, за ней — темнота, перед ней — микрофон. Триста человек, которых она не видит, но слышит — дыхание, шорох, тишину.

Маша открывает рот и читает. Про автобус в пять тридцать пять. Про конечную остановку. Про человека, который ждёт и не знает, чего ждёт.

И она — не прячется. Стоит ровно, плечи раскрыты, лопатки сведены. Руки — вдоль тела, расслабленные. На ней — тёмно-синее, мягкое, тяжёлое ровно настолько, чтобы чувствовать вес на плечах и помнить, что ты — здесь.

Соня открыла глаза.

Взяла ножницы.

И остановилась.

Потому что поняла: она не готова.

Не физически — физически руки работали, ножницы были острыми, ткань лежала ровно. Но тот шов, который она хотела проложить, — не на ткани, а внутри, тот, невидимый, — его не было. Она могла раскроить сейчас, собрать, сшить. Получится хорошая вещь. Качественная. Технически безупречная. Как фартук Лиды — удобный, правильный, «класс».

Но — не то.

Для Маши нужно было — то. То самое, чему нет названия. То, что сделало блузку Тамары — голосом. Юбку Марины — точностью. Платье Алёны — достоинством.

А оно не возвращалось. Или возвращалось — медленно, неуверенно, как человек, который стоит за дверью и не решается постучать.

Соня положила ножницы. Свернула шерсть обратно в рулон. Убрала на стеллаж.

Не сегодня.

Она достала телефон и позвонила Вере.

— Книжная лавка, — сказал голос Веры. — Открыто, но клиентов нет, так что можешь говорить долго.

— Привет. Можно зайти?

— Чай есть, печенье — нет, зато есть новый роман про женщину, которая разговаривает с деревьями. Хочешь?

— Хочу чай. Роман — под вопросом.

— Приходи.

Соня надела куртку и вышла. Мокрый снег перешёл в обычный дождь — мелкий, настырный, ноябрьский. Переулок Сосновского блестел мокрым асфальтом, в лужах плавали рыжие листья, прилипшие к бордюру, как обрезки ткани к полу мастерской.

Мимо аптеки — крест мигал, как всегда. Мимо парикмахерской — сегодня в окне никого, стул пустой, ножницы на столике ждут. Мимо «Тысячи мелочей» — Лида внутри, Соня видела через стекло: ходит между стеллажами, расставляет что-то по полкам, жестикулирует — видимо, разговаривает по телефону, или с кошкой, или сама с собой, все три варианта равновероятны.

Книжная лавка Веры — узкая дверь между цветочным и ломбардом, синяя вывеска с белыми буквами. Внутри — тепло, тихо, пахнет бумагой и лавандой. Соня вошла и сразу почувствовала, как плечи опускаются — не расслабляются, а именно опускаются, как будто она несла что-то тяжёлое и положила.

Вера стояла за прилавком и расставляла книги на полке — нижней, у пола, для чего ей пришлось встать на колени, и выглядела она при этом совершенно невозмутимо, как человек, для которого стоять на коленях среди книг — нормальное положение.

— Чайник кипит, — сказала она, не оборачиваясь. — Чашки — ты знаешь где.

Соня знала. Вторая полка за прилавком, между словарём Даля и стопкой открыток. Две чашки — фарфоровые, разные, с трещинками. Она достала обе, заварила чай — зелёный, с жасмином, тот самый, что в прошлый раз.

— Вера.

— М.

— Мне нужен совет.

Вера поднялась с колен. Посмотрела на Соню — внимательно, спокойно, как смотрят на текст, который нужно прочитать внимательно, прежде чем ответить.

— Про шитьё?

— Про Машу. И про шитьё. И про то, что не возвращается, хотя должно.

Вера взяла чашку. Отпила. Молчала.

— Я шью фартуки для Лиды, — сказала Соня. — Подшиваю рукава, чиню молнии. Это — получается. Руки работают, швы ровные, клиенты довольны. Но это — ремесло. Просто работа. А для Маши мне нужно другое. То, что было раньше. Когда я слушала человека, понимала его, и вещь становилась… правильной. Не просто хорошо сшитой, а — его. И оно не возвращается. Или возвращается так слабо, что я не могу на это опереться.

Вера слушала. Не перебивала, не кивала. Просто — слушала.

— И у меня две с половиной недели, — продолжала Соня. — До фестиваля. И Маша стоит на этой сцене в моём воображении, и я вижу, что на ней должно быть, и даже нарисовала эскиз, и ткань — правильная, я это чувствую. Но когда беру ножницы — не могу. Потому что если я раскрою сейчас, без того, — она не знала, как это назвать, и махнула рукой, — получится просто кардиган. Хороший. Качественный. Не волшебный. И я не знаю, хватит ли этого.

Тишина. В лавке было тихо всегда — книги поглощали звук, как ткань поглощала свет. За окном шёл дождь, но здесь его не было слышно.

— У меня есть клиентка, — сказала Вера. — Приходит раз в месяц. Берёт роман — всегда один, никогда два. Читает за неделю, приносит обратно, берёт следующий.

Соня ждала.

— Полгода назад она пришла, и я ничего не почувствовала. Ты знаешь, о чём я — иногда я вижу, какую книгу дать. А тут — ничего. Пусто. Она спросила, что я рекомендую, и я показала на полку, и она выбрала сама. Ушла. Я стояла и думала: вот, потеряла. Сломалось.

— И?

— И через неделю она пришла. С книгой. И сказала: «Это не моё. Но я рада, что попробовала». Не обиделась. Не разочаровалась. Просто — попробовала. И вернулась.

— И в следующий раз ты почувствовала?

— Нет. И в следующий — нет. И ещё два раза — нет. Она выбирала сама. Иногда попадала, иногда — нет. А я стояла и ждала. И злилась на себя. И думала — может, я придумала. Может, никогда ничего не было. Может, просто угадывала.

— И?

— И в пятый раз — вернулось. Она вошла, я посмотрела на неё, и книга стояла на полке, и я знала. Не думала — знала. Дала ей. Она прочитала за два дня. Пришла и сказала: «Как вы это делаете?»

Вера допила чай. Поставила чашку.

— Я не знаю, как это делаю. Но я знаю одно: оно не возвращается по расписанию. И не возвращается, когда ты его зовёшь. Оно возвращается, когда ты перестаёшь ждать. Когда делаешь то, что можешь — руками, головой, опытом — и перестаёшь требовать от себя чуда.

— А если не вернётся к девятнадцатому декабря?

Вера посмотрела на неё. Тёмные глаза, спокойные.

— Тогда ты сошьёшь хороший кардиган. И Маша выйдет в нём на сцену. И может быть, ей хватит того, что он сшит тобой. Не волшебством — тобой. Человеком, который её знает, который её слышит, который потратил время и ткань. Иногда этого достаточно.

— А иногда — нет?

— А иногда — нет. И тогда ты будешь сидеть в зале и смотреть, как Маша читает стихи в обычном кардигане. И переживать. И ничего не сможешь изменить. И это тоже — нормально.

Соня молчала. Пила чай. За окном дождь перешёл в снег — настоящий, крупный, мокрый, первый в этом году. Хлопья падали мимо фонаря и на секунду становились золотыми, а потом — исчезали.

— Спасибо, — сказала Соня.

— За что?

— За то, что не сказала «всё будет хорошо».

— Я никогда этого не говорю. Это враньё, и мы обе это знаем.

Соня вышла из лавки и пошла домой под снегом. Без зонта — забыла. Снег ложился на куртку, на волосы, таял на щеках. Холодный и мокрый, как всё в этом ноябре.

По дороге она зашла в «Леонардо». Купила сантиметровую ленту — новую, жёлтую, сто двадцать рублей. И утеплитель для окон — четыреста десять, дороже, чем она думала, но окна дуло, и хватит уже мёрзнуть.

В студии заклеила окна. Вся процедура заняла сорок минут и половину рулона скотча, и выглядело это не очень эстетично, но из щелей перестало тянуть, и обогревателю стало легче, и Соня подумала, что четыреста десять рублей — это дёшево за тепло.

Потом села за стол. Перед ней — блокнот, эскиз, карандаш. Рулон шерсти на стеллаже.

Она открыла блокнот. Посмотрела на рисунок — силуэт Маши в кардигане.

И начала рисовать заново. Не менять — дополнять. Детали, которых не хватало.

Шов на спине — не по центру, а чуть смещённый, на полсантиметра влево. Почему? Потому что Маша стоит чуть криво — левое плечо выше правого, привычка с подросткового, и если шов по центру, он будет казаться кривым на ней. А смещённый — ляжет ровно.

Край — открытый. Без подгибки. Шерсть плотная, не сыпется, и открытый край даст ощущение незавершённости. Не небрежности, а — честности. Как Машины стихи, в которых нет последней строчки, потому что последняя строчка — это то, что дослышит зал.

Пуговица. Одна. Не для застёжки — для веса. Внизу, на правом борте. Чтобы кардиган не распахивался на ветру, но можно было расстегнуть, когда не нужно. Пуговица — какая? Не костяная, не металлическая. Деревянная. Тёмная. Простая.

Соня рисовала, и карандаш не падал из-за уха, потому что она его держала в руке, и это было правильнее.

К одиннадцати вечера эскиз был готов. Не окончательный — в шитье не бывает окончательных эскизов, потому что ткань всегда вносит свои коррективы. Но — рабочий.

Соня закрыла блокнот. Посмотрела на машинку — без чехла, лампочка выключена, но готовая. На стеллаж — шерсть, тёмно-синяя, ждущая.

Завтра — раскрой.

Не потому что вернулось. Может, не вернулось. Может — не вернётся.

Но завтра она возьмёт ножницы и начнёт. Потому что до фестиваля — две с половиной недели, и Маша ждёт, и ткань ждёт, и ждать больше — значит стоять за дверью и не стучать.

А Соня устала стоять.

Она достала телефон. Заметки.

«День 11. Шила фартук — готов, Лида довольна, „класс“. Подшила рукава чужого пальто — 1000 р. Починила брюки учителю физики — 1500 р. Для Маши — эскиз готов, ткань на стеллаже, завтра раскрой. Была у Веры — не сказала „всё будет хорошо“. Сказала правду. Заклеила окна. Стало теплее. Купила новую сантиметровую ленту. 120 рублей. Старая вытянулась. Новая — точная. Как Марина, которая считает сметы».

Подумала.

Дописала: «Завтра — ножницы. Не потому что готова. Потому что пора».

Закрыла телефон. Легла на диван. Плед, катышки, водолазка. Свитшот на спинке — сложенный, тихий.

За окном — первый снег, мокрый и недолговечный. К утру растает. Но сейчас — есть, и фонарь горит сквозь него оранжевым, и снежинки — золотые на секунду, а потом — нет.

Соня закрыла глаза.

Завтра — ножницы.

32:T594f,

Соня разложила шерсть на столе в девять утра и полчаса на неё смотрела.

Не медитативно, не торжественно — просто смотрела, потому что шерсть лежала не так. Кромка шла с перекосом, градуса два, может три, и если не выровнять до раскроя, все детали поедут, и потом никакой утюг не спасёт. Соня выровняла — потянула за угол, расправила, приколола к столу портновскими булавками по периметру. Ткань легла ровно. Тёмно-синяя, с коротким ворсом, плотная. Полтора метра, полтора кило.

Ножницы лежали в ящике. Она достала их, раскрыла — лезвия сухо щёлкнули. Бабушкины, тяжёлые, с чёрными ручками. Бабушка точила их сама, на бруске, который потом достался маме, а мама отдала Соне вместе с машинкой и словами: «Только не выбрасывай, ей сорок лет, она дольше нас проживёт». Ножницы прожили. Бабушка — нет. Мама — в Энгельсе, работает в поликлинике, звонит по воскресеньям.

Соня положила выкройку на ткань. Вчера вечером она построила лекала — по Машиным меркам, с поправками: талия выше на два сантиметра, шов на спинке смещён влево на полсантиметра, длина рукава — плюс три от стандарта. Лекала были из крафтовой бумаги, купленной в «Ашане» рулоном за сто девяносто рублей, и Соня вырезала их обычными канцелярскими ножницами, потому что бабушкины — только для ткани, это закон, нерушимый, как гравитация.

Детали легли на шерсть: спинка, две полочки, два рукава. Обвела мелком — белый мелок на тёмно-синем, линии чёткие, видимые. Проверила припуски — полтора сантиметра, стандарт. Проверила долевую — совпадает с кромкой, правильно.

Взяла ножницы.

И — начала.

Звук был правильный. Не такой, как у льна — хрусткий, сухой. Шерсть резалась мягче, глуше, с лёгким сопротивлением, как будто ткань не то чтобы не хотела, но проверяла: ты уверена? Соня была уверена. Лезвие шло по линии мелка, ровно, без рывков. Левая рука придерживала ткань, правая вела ножницы, и всё тело помнило это движение — двенадцать лет, тысячи раскроев, мышечная память, которая не стирается, даже если десять дней не брать ножницы в руки.

Спинка. Отрезала, отложила.

Левая полочка. Отрезала. Проверила — симметрия, долевая, припуски. Всё на месте.

Правая полочка. Ножницы пошли, и Соня остановилась. Не потому что что-то было не так с тканью. Потому что в дверь стучали.

Стук был не Машин — не быстрый, не костяшками. Медленный, тяжёлый, как стучат люди, которые не уверены, что хотят, чтобы им открыли.

Соня положила ножницы. Пошла к двери.

На пороге стояла Маша.

Соня не сразу поняла, что не так. Куртка — та же, кирпичная, с порванной подкладкой. Джинсы, ботинки. Волосы — сегодня не рыжие, тёмные, свои, без краски, собраны в хвост.

Лицо. Вот что было не так.

Не побитое, не в слезах. Просто — другое. Как будто с него стёрли выражение. Маша всегда была в движении, даже стоя на месте: глаза бегали, губы кривились в полуулыбке, брови поднимались. Сейчас — ничего. Плоское лицо, пустые глаза.

— Привет, — сказала Маша.

— Привет.

— Я без звонка.

— Я заметила.

Маша стояла в дверях и не входила. Обычно она влетала, как ветер в форточку. Сейчас — стояла.

— Заходи, — сказала Соня.

Маша зашла. Медленно. Села на диван — не на продавленную сторону, на правую. Это было так неправильно, что Соня на секунду решила, что ошиблась квартирой и впустила чужого человека.

— Кофе?

— Нет.

Маша не отказывалась от кофе. Никогда.

Соня не стала спрашивать. Вернулась к столу, где лежала недорезанная правая полочка. Ножницы. Шерсть. Мелок. Нормальная работа, нормальное утро.

Маша сидела на диване и молчала.

Соня кроила. Правая полочка, рукав, второй рукав. Звук ножниц заполнял студию — мягкий, глухой, ритмичный. За окном светило солнце — редкость для ноября, и свет падал на стол косо, и шерсть в нём была не тёмно-синей, а почти чёрной, с проблеском индиго на сгибах.

— Я не пойду на фестиваль, — сказала Маша.

Ножницы остановились.

Соня не повернулась. Стояла, держа ножницы раскрытыми, лезвие на полпути через ткань.

— Почему?

— Потому что не хочу.

Соня знала Машу четыре года. И за четыре года научилась слышать разницу между Машиным «не хочу», которое означало «не хочу», и Машиным «не хочу», которое означало что-то другое. Это «не хочу» было вторым.

Она дорезала рукав. Отложила ножницы. Повернулась.

Маша сидела на диване, колени вместе, руки между колен. В куртке. В застёгнутой куртке, в тёплой студии, где обогреватель работал с утра.

— Маш. Сними куртку.

— Мне нормально.

— Тебе жарко. Сними.

— Я сказала — нормально.

Соня посмотрела на неё. На застёгнутую куртку. На руки между колен. На пустое лицо.

Она видела одежду. Это было то, что она умела — видеть, что одежда говорит. Застёгнутая куртка в тёплой комнате говорила: не смотри. Руки, спрятанные между колен, говорили: не трогай. Хвост, стянутый туго, до боли — Соня видела красную полоску на виске, где резинка врезалась — говорил: контроль. Хоть что-то под контролем.

Она не стала спрашивать.

— Ладно, — сказала Соня. — Не снимай.

Она налила кофе — себе. Достала из шкафчика печенье — «Юбилейное», пачка за семьдесят рублей, которую она держала для клиенток и которую никто никогда не ел, потому что клиенткам печенье не предлагала, забывала. Положила на стол, рядом с Машиной стороной дивана.

Маша не взяла.

Соня вернулась к столу. Разложила вырезанные детали: спинка, полочки, рукава. Тёмно-синяя шерсть на белом столе. Как куски неба, разрезанного на части.

— Красивый цвет, — сказала Маша. Голос — ровный, тусклый.

— Это для тебя.

— Я же сказала — не пойду.

— Я слышала.

Соня начала скалывать плечевые швы. Булавки — тонкие, с плоскими головками, чтобы не мешали при стачивании. Левый плечевой — совместила точки, сколола. Правый — то же. Руки работали на автомате, а голова думала о Маше.

О куртке, которую она не снимает. О том, что волосы — свои, тёмные, без краски. Маша красила волосы постоянно — рыжий, медный, однажды розовый. Свой цвет она не любила, говорила — «мышиный, скучный, не мой». И вот — свой. Как будто перестала стараться.

О «не хочу», которое не было «не хочу».

— Маш, — сказала Соня, не отрываясь от булавок. — Ты не обязана мне рассказывать. Но если хочешь — я здесь.

Тишина. Длинная, на три булавки.

— Он сказал, что я позорюсь.

Соня не остановилась. Вколола четвёртую булавку.

— Парень?

— Артём. Да. Сказал: куда ты лезешь, там нормальные поэты, а ты — кто. Сказал: опять будешь стоять, мямлить, люди будут смотреть и жалеть. Сказал: мне за тебя стыдно.

Пятая булавка. Шестая.

— И ты ему поверила.

— Нет. Да. Не знаю. — Маша замолчала. Потом: — Он не всегда так. Он бывает нормальный. Просто иногда… говорит вещи. И потом я не могу их выкинуть из головы. Они там сидят. Как заноза.

Соня сколола последний шов. Отложила булавки. Повернулась к Маше.

Маша сидела так же — куртка, руки, колени. Но что-то сдвинулось: плечи опустились на миллиметр, челюсть расслабилась. Она сказала вслух то, что сидело внутри, и от этого стало чуть легче, как становится легче, когда вытаскиваешь занозу, даже если палец после этого болит.

— Маша, — сказала Соня. — Я не буду говорить тебе, что он не прав. Ты и сама знаешь. И я не буду говорить тебе, что ты должна пойти на фестиваль. Это твоё решение. Но я скажу вот что.

Она взяла со стола деталь — полочку, правую, только что вырезанную.

— Я это раскроила. Сегодня утром. По твоим меркам — тем, которые я снимала, когда ты задерживала дыхание и думала, что я не замечу. Из шерсти, которая лежала на стеллаже восемь месяцев и никому не подходила. И я её резала и думала о тебе — о том, как ты стоишь на сцене в «Кофеине» и читаешь стихи, и не прячешься, и люди слушают. И я не знаю, получится ли вещь, которая сделает что-то большее, чем просто хорошо выглядеть. Может, получится. Может, нет. Но эта ткань — твоя. И я её уже разрезала. И обратно не склеишь.

Маша смотрела на кусок тёмно-синей шерсти в Сониных руках.

— Ты её испортила, — сказала Маша.

— Я её раскроила.

— Это одно и то же.

— Нет. Испортить — это оставить на полке. Раскроить — это решить.

Маша молчала. Потом протянула руку и потрогала ткань — кончиками пальцев, осторожно. Как трогают что-то, что может укусить.

— Мягкая, — сказала она.

— Шерсть.

— И тёплая.

— Это потому что в студии двадцать четыре градуса, у меня обогреватель на полную.

Маша почти улыбнулась. Почти — потому что губы дрогнули, но не сложились, и получилось что-то среднее между улыбкой и гримасой, и это было больше похоже на настоящую Машу, чем всё, что Соня видела сегодня.

— Я подумаю, — сказала Маша.

— Думай. Я шью.

— А если я не пойду?

— Тогда у тебя будет очень красивый кардиган для похода в магазин. Дорогой магазин. С хорошим освещением.

— У нас нет дорогих магазинов.

— Значит, придётся идти на фестиваль.

Маша фыркнула. Не засмеялась — фыркнула, носом, как кошка, которой что-то не нравится, но она слишком ленива, чтобы уйти.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. Я подумаю.

Она встала. Посмотрела на стол — на детали кардигана, разложенные как куски головоломки.

— Он правда красивого цвета, — сказала она.

— Зимнее небо за час до рассвета, — сказала Соня.

— Это ты придумала?

— Это я увидела.

Маша пошла к двери. На пороге остановилась.

— Сонь.

— М?

— Спасибо. Что не спросила. Про куртку.

— Не за что.

Маша вышла. Дверь закрылась — тихо, не хлопнув. За окном — её шаги по переулку, быстрые, удаляющиеся.

Соня стояла посреди студии и смотрела на закрытую дверь.

Она не спросила про куртку. Не спросила — почему пустое лицо, почему свои волосы, почему «не хочу», которое не «не хочу». Не спросила, потому что знала: есть вещи, которые нельзя спрашивать. Их нужно видеть, запоминать и ждать, пока человек скажет сам. Или не скажет. И тогда — просто быть рядом.

Она вернулась к столу. Детали лежали на месте — спинка, полочки, рукава. Тёмно-синяя шерсть на белом.

Соня села за машинку. Включила. Лампочка загорелась. Заправила нитку — тёмно-синюю, номер сто двадцать, «Гютерман», катушка почти полная. Выбрала иглу — сотую, для плотных тканей. Поставила натяжение — четыре, для шерсти чуть слабее, чтобы не стягивало.

Взяла спинку и полочку. Совместила плечевой шов. Положила под лапку.

И начала строчить.

Машинка загудела — ровно, привычно. Игла вошла в ткань, и Соня почувствовала это в пальцах, в запястьях, во всём теле: сопротивление шерсти, движение нитки, ритм стежков. Она шила и думала о Маше — о настоящей Маше, не той, которая приносит суп и шутит про рис. О Маше, которая не снимает куртку. Которая красила волосы, чтобы быть другой, а теперь перестала. Которая стоит на сцене и отдаёт всё, и потом приходит домой, и там кто-то говорит «мне за тебя стыдно».

Шов шёл ровно.

Соня строчила и не думала о том, ровно ли. Думала о Маше. О куртке. О голосе, который сказал «он бывает нормальный, просто иногда говорит вещи». О том, как это — жить с человеком, который «бывает нормальный». О том, что Маша — не та, за кого Соня её принимала четыре года. Сложнее. Темнее. Настоящее.

Она закончила левый плечевой шов. Посмотрела — ровный. Перешла к правому. Строчка пошла, и Соня поймала себя на том, что дышит в ритм машинки: стежок — вдох, стежок — выдох.

К обеду оба плечевых шва были готовы. Соня вынула деталь из-под лапки, обрезала нитки, расправила. Посмотрела.

Обычные швы. Ровные, аккуратные, профессиональные.

Она положила ладонь на шов.

Тепло? Пусто? Что-то между?

Соня не могла сказать. Честно — не могла. Может, ткань была тёплой, потому что лежала под лампой. Может — потому что шерсть всегда тёплая. Может — потому что Соня хотела, чтобы было тепло, и её пальцы врали ей, как Маша врала себе, автоматически, даже когда правда проще.

Она убрала руку. Повесила заготовку на манекен. Тёмно-синяя шерсть на белом пластике — как ночное небо на снегу.

Повернулась к кофемашине. Нажала кнопку. Гудение, пауза, струя.

Кофе. Чёрный, плотный, горький правильно.

Соня пила и смотрела на манекен. На два шва, которые были или не были чем-то большим, чем просто швы. На ткань, которая ждала восемь месяцев и дождалась. На кусок зимнего неба, из которого она пыталась сшить что-то, что поможет Маше не исчезнуть.

За окном ноябрь заканчивался. Через три дня — декабрь. Через восемнадцать дней — фестиваль. Если Маша решит пойти.

Соня допила кофе. Помыла чашку. Вернулась к машинке.

Впереди — рукава. Самая сложная часть.

33:Tab35,

Втачать рукав в пройму — это как вставить круглое в овальное и сделать вид, что так и было задумано. Окат рукава длиннее проймы, всегда, на полтора-два сантиметра, и эту разницу нужно припосадить — собрать мелкими защипами, невидимыми снаружи, чтобы рукав сел в пройму гладко, без складок и пузырей. На хлопке это терпимо, на вискозе — мучительно, на шерсти — лотерея. Шерсть плотная, упругая, у неё есть мнение, и это мнение не всегда совпадает с твоим.

Соня сидела за машинкой третий час и боролась с левым рукавом.

Первая попытка — окат пошёл с перекосом, шов увёл вперёд на три миллиметра, и рукав стал смотреть не вниз, а чуть вбок, как у человека, который пожимает одним плечом. Соня распорола. Вторая попытка — припосадка легла неравномерно, на задней части проймы ткань собралась в морщину, маленькую, но заметную, и если оставить — будет видно каждый раз, когда Маша поднимет руку. Соня распорола снова.

Третья попытка. Она заколола рукав булавками заново, на этот раз начиная не с плечевой точки, а с нижней — от бокового шва вверх, распределяя посадку равномернее. Это был не стандартный способ, скорее бабушкин: бабушка говорила, что рукав нужно ставить снизу, «от подмышки к плечу, как дерево растёт». Соня тогда считала это суеверием, потом — привычкой, потом — поняла, что привычка и есть опыт, упакованный в жест.

Заколола. Проверила. Положила под лапку.

Машинка пошла — медленно, Соня вела ткань обеими руками, контролируя натяжение. Игла входила в шерсть с тем мягким сопротивлением, к которому она уже привыкла за два дня работы. Стежок, ещё один, ещё. Окат ложился в пройму — гладко, без перекоса, без морщин.

Она дошла до плечевой точки и остановилась. Посмотрела на шов с изнанки — ровный, чистый. С лица — рукав сидел как надо, линия плеча шла от основания шеи до края плечевой кости, ровно двенадцать сантиметров, Машины двенадцать сантиметров, и ткань не тянула, не топорщилась, а лежала так, как будто всегда здесь была.

Соня выдохнула. Откинулась на стуле.

Левый рукав — готов. Второй будет легче, потому что правая пройма всегда зеркалит левую, и руки уже запомнили посадку, и ткань уже знает, чего от неё хотят.

Она встала, потянулась — спина затекла, шея хрустнула. Кофемашина стояла на краю стола и мигала зелёным, терпеливо, как кошка у миски. Соня нажала кнопку, и пока машина гудела, подошла к манекену.

Кардиган висел на нём — полусобранный, один рукав вшит, второй приколот. Тёмно-синяя шерсть в свете пасмурного дня выглядела глубже, чем при лампе, — не синей, а почти индиговой, с тем подтоном, который появляется у неба в декабре, когда солнце уже село, а темнота ещё не пришла.

Соня потрогала плечевой шов — тот, который сшила вчера. Потом — рукавный, сегодняшний.

И поняла, что они разные.

Не технически — технически оба были ровными, аккуратными, с одинаковым натяжением и одинаковой длиной стежка. Но на ощупь — разные. Вчерашний шов был тёплым, как ткань, которая лежала под лампой. Сегодняшний — теплее. Заметно теплее. Как будто за ночь в нём что-то накопилось, или за утро, пока Соня распарывала и перешивала, и злилась на окат, и вспоминала бабушку.

Она убрала руку. Постояла.

Вернулась к машинке. Допила кофе — он успел остыть, пока она стояла у манекена, и был чуть горьковатым, с тем привкусом, который появляется у эспрессо, когда он простоит больше десяти минут. Съедобно, но не то. Соня подумала, что нужно научиться пить кофе сразу, а не ставить чашку и забывать, и что это, наверное, никогда не случится, потому что руки всегда заняты, а кофе всегда ждёт.

Правый рукав она вшила за сорок минут. Без единой переделки — руки помнили, ткань слушалась, окат лёг в пройму с первого раза, гладко, как вода в русло. Соня обрезала нитки, вынула деталь из-под лапки и повесила на манекен.

Кардиган обрёл форму. Два рукава, два плечевых шва, спинка. Полочки висели свободно, без застёжки, открытые — как и было задумано. Не запахивается, не застёгивается, ты решаешь, как его носить: распахнутым, запахнутым, накинутым на плечи. Твой выбор. Машин выбор.

Соня отошла на два шага, посмотрела. Манекен был белый, пластиковый, без головы и без рук — стандартный, из «Авито», три тысячи рублей два года назад, с царапиной на бедре. Кардиган на нём выглядел как вещь, которая ждёт человека: плечи пустые, рукава висят, ткань чуть покачивается от сквозняка из-под двери.

Она протянула руку и коснулась рукава — правого, того, который вшила только что.

Тёплый. Определённо тёплый. Не так, как свитшот в ту ночь, когда она надела его и узел в животе исчез. Мягче, тише. Но — есть.

Соня стояла с ладонью на рукаве и думала о том, что изменилось. Вчера — плечевые швы, и она не могла понять, тепло это ткань или лампа. Сегодня — рукава, и тепло уже не спутать ни с чем, оно идёт изнутри, из шва, из переплетения нитей, из того места, где шерсть перестала быть тканью и стала частью чего-то.

Что изменилось между вчера и сегодня?

Маша. Маша пришла и показала то, что прятала: пустое лицо, застёгнутую куртку, голос, который говорил «он бывает нормальный». И Соня увидела другую Машу — не подругу с супом, а человека, которому плохо, и который не умеет об этом сказать, и который приходит и сидит на неправильной стороне дивана, и это — его способ попросить о помощи.

Вчера Соня шила для Маши, которую знала четыре года. Сегодня — для Маши, которую увидела вчера.

И швы стали теплее.

Она убрала руку. Отошла от манекена.

Не думать об этом. Не анализировать, не формулировать правила, не записывать в блокнот «работает, когда понимаю человека глубже». Она это уже знала. Знала с самого начала — с Тамары, с Марины. Но знать — одно, а чувствовать руками — другое.

Осталось: боковые швы, подгибка низа и рукавов, обработка бортов, пуговица. Два-три дня работы, если не считать примерку. Если Маша придёт на примерку. Если решит пойти на фестиваль.

Если — слишком много «если» для одного кардигана.

Телефон зазвонил. Лида.

— Соня! Открытие в субботу. Ты придёшь? Пожалуйста скажи что придёшь, потому что если ты не придёшь, то из знакомых людей будут только моя мама и кошка, а мама будет нервничать, а кошка — всё равно.

— Приду.

— Правда? Ты сейчас не из вежливости? Потому что если из вежливости, то я пойму, но буду плакать, а потом напишу тебе в два часа ночи голосовое на семь минут.

— Лида. Приду.

— Отлично! Будут бутерброды и чай. И мёд от тёти Зины. И соседка из аптеки обещала зайти. И мужчина из ломбарда — тот, который всегда стоит у входа и курит. Я его лично пригласила, он сказал «может быть», что в переводе с мужского означает «скорее нет, но мне неудобно отказать».

— Я знаю этот перевод.

— Ладно, до субботы! И фартуки принеси, я хочу их надеть на открытие, и помощница тоже — я нашла помощницу, кстати, студентка, зовут Даша, она тихая, но работящая, ты её увидишь.

Соня повесила трубку и улыбнулась — первый раз за день, если не считать кривую полуулыбку, которую она сделала утром, когда обогреватель щёлкнул и загудел, потому что этот звук был настолько привычным, что вызывал что-то похожее на нежность, хотя к обогревателю.

Суббота. Открытие. Нужно доделать два оставшихся фартука — для Лиды готов, осталось два: для помощницы Даши и один запасной, на всякий случай, потому что Лида из тех людей, у которых «всякий случай» наступает регулярно.

Соня посмотрела на часы — три дня. Нужно: два фартука, продолжить кардиган, дожить до субботы. Лён для фартуков лежал на полке, раскроенный позавчера. Шерсть — на манекене. Всё на месте.

Она вернулась к машинке. Достала льняные детали — второй фартук, для Даши. Мерок у Даши не было, Лида сказала: «Она примерно как я, только повыше и поуже, и ещё она вегетарианка, если это важно для фартука». Соня сшила стандартный, по своим лекалам, с корректировкой на рост — длиннее на три сантиметра, лямки длиннее на пять.

Она шила фартук и не думала ни о чём важном. О том, что нужно купить хлеб, потому что вчерашний кончился. О том, что обогреватель стал щёлкать чаще — может, контакт, может, термостат, нужно посмотреть. О том, что декабрь начнётся через два дня, и зима в этом году будет ранняя, и нужны тёплые носки, а тёплые носки она могла бы связать сама, но не умела вязать, что было странно для человека, который шьёт двенадцать лет, но вязание — это другие руки, другие движения, и Соня каждую зиму собиралась научиться и каждую весну забывала.

Фартук был готов к пяти — собран, отутюжен, кнопки поставлены. Она повесила его рядом с Лидиным, на крючки у двери. Два фартука из небелёного льна, одинаковые по крою, разные по размеру. Хорошие, рабочие вещи.

Третий — запасной — она решила сшить завтра, утром, до начала работы над кардиганом. Потому что кардиган требовал другого внимания, другого состояния, и Соня не хотела переключаться между Лидиным фартуком и Машиным кардиганом в один день. Это было как говорить на двух языках одновременно — можно, но устаёшь вдвое быстрее, и в какой-то момент начинаешь путать слова.

Вечером она позвонила маме.

Не потому что обещала — обещала позвонить Машиной маме, а своей звонила по воскресеньям, сегодня была среда. Позвонила, потому что захотелось. Или потому что весь день думала о чужих матерях — о Машиной, которая варит суп и не спрашивает, о маме Вероники, которая перевезла дочь в другой город и молчит — и вспомнила свою.

— Мам, привет.

— Сонечка! Что-то случилось?

— Нет, ничего. Как дела?

— Ой, ну слава богу. Я думала — заболела. Ты же по средам не звонишь.

— Я по средам не звоню?

— Ты по средам никогда не звонишь. По воскресеньям — да. По средам — нет. Ты уверена, что ничего не случилось?

Соня улыбнулась. Мама была из тех людей, для которых нарушение расписания означало катастрофу. В этом они были похожи: обе считали минуты, обе замечали, когда что-то сдвигается. Мама считала минуты в поликлинике — между пациентами. Соня — между стежками.

— Я шью кардиган. Для Маши. Из тёмно-синей шерсти.

— Для Маши? Для твоей Маши?

— Для моей Маши. У неё фестиваль, через две с половиной недели.

— Поэтический?

— Да.

— Ой, как хорошо! Она же хорошо читает, я помню, ты присылала видео. «Пять тридцать пять», да? Про автобус?

— Ты запомнила название.

— Конечно запомнила, я же его маме Лене показывала, маме Лене из терапии, она тоже стихи пишет, правда, про внуков, но всё равно оценила. Она сказала — «талантливая девочка, только грустная».

— Мама Лена права.

— Ну, грустные люди часто талантливые. Или талантливые — грустные. Я не помню, как правильно. Ты ешь нормально?

— Ем.

— Что ела сегодня?

— Овсянку. И хлеб с мёдом.

— Сонечка. Это не еда. Это — завтрак. А обед? А ужин?

— Я поем.

— Ты это каждый раз говоришь. Я тебе пришлю рецепт запеканки, простой, на четыре ингредиента, даже ты не испортишь. У тебя есть форма для запеканки?

— У меня есть кастрюля. Литровая.

Пауза. Соня слышала, как мама вздыхает — долго, с чувством, как вздыхают люди, которые знают, что спорить бесполезно, но не вздыхать не могут.

— Я куплю тебе форму и привезу на Новый год, — сказала мама. — И кастрюлю нормальную. И сковородку.

— Мам…

— И сковородку. Не спорь. Мне Вера с работы отдаёт, у неё лишняя, финифтяновская, почти новая. Ну, год пользовалась. Нормальная.

— Тефлоновая?

— Тефлоновая. А что?

— Ничего. Спасибо, мам.

Она повесила трубку и долго сидела с телефоном в руке, не потому что ждала чего-то, а потому что голос мамы ещё стоял в ушах — тёплый, привычный, обеспокоенный в правильных местах. Мама не понимала, чем занимается Соня — не в смысле профессии, а в смысле жизни: почему не ищет работу в офисе, почему живёт в студии, почему не замужем, почему не ест нормально. Но мама покупала сковородки и присылала рецепты, и это было заботой, которая не попадает в цель, но попадает рядом, и иногда «рядом» — достаточно.

На следующий день, в четверг, Соня дошила третий фартук и начала боковые швы кардигана.

Боковые швы — это техника, не искусство. Спинка к полочке, от проймы вниз, ровная строчка, ничего сложного. Соня прошла правый шов, потом левый, обработала оверлоком, разутюжила. Кардиган на манекене стал объёмным — не плоским набором деталей, а вещью, у которой есть внутри и снаружи, лицо и изнанка.

Осталось: подгибка низа, подгибка рукавов, обработка бортов, пуговица.

Подгибку низа Соня решила не делать.

Это было рискованное решение, и она думала о нём два дня — с того момента, как нарисовала в блокноте «край — открытый». Открытый срез на шерсти — это не то же, что на хлопке. Хлопок осыпается, шерсть — нет, у неё плотная структура, волокна держатся друг за друга. Но открытый край со временем слегка лохматится, и это может выглядеть либо намеренно, либо неряшливо, и разница — в миллиметрах.

Соня взяла ножницы и подровняла низ — аккуратно, по нитке, чтобы срез был идеально ровным. Потом обработала его зигзагом — мелким, частым, едва заметным. Не подгибка, не оверлок — компромисс. Край останется открытым, но не расползётся. Со временем шерсть чуть распушится, и это будет выглядеть так, будто кардиган живой, дышит, меняется вместе с тем, кто его носит.

Как Машины стихи, которые не заканчиваются последней строчкой.

Рукава она подогнула — на два сантиметра, потайным швом, вручную. Здесь открытый край не годился: рукав двигается, тянется, рука вылезает и прячется обратно, и если край начнёт лохматиться — будет мешать. Потайной шов занял час — по тридцать минут на рукав, мелкие стежки, шёлковая нитка в тон, игла номер десять. Тот же шов, которым она подшивала рукава чужого пальто Max Mara неделю назад. Та же работа, другой смысл.

Борта — срезы полочек, которые идут от горловины вниз, вдоль всей длины кардигана. Обработала обтачкой — полоска шерсти, скроенная по косой, пришитая с изнанки и отвёрнутая, так что с лица виден тонкий кант, полсантиметра тёмно-синего на тёмно-синем. Почти незаметный, но он держит форму и не даёт борту закручиваться, что шерсть любит делать, особенно по косой.

К вечеру четверга кардиган был почти готов. Оставалась пуговица.

Деревянная, тёмная. Соня решила это давно, когда рисовала эскиз. Не костяная, не металлическая, не пластиковая. Деревянная — тёплая на ощупь, живая, как ткань, как шерсть, как всё в этой вещи.

У неё не было деревянной пуговицы.

В органайзере — костяные, перламутровые, металлические, пластик всех цветов. Деревянных не было, потому что деревянные пуговицы — редкость, их не продают в «Леонардо» и не найдёшь в обычном магазине фурнитуры. Нужно искать — на рынке, в интернете, в старых запасах у кого-нибудь, кто шил давно и хранил всё.

Соня подумала о тёте Зине.

Потом подумала о костромском льне, который лежал на нижней полке в холщовом чехле и ждал. Две тысячи двести сорок рублей, которых у неё не было. Она обещала прийти через неделю — неделя прошла. Потом — через две. Две почти прошли.

Потом подумала о том, что тётя Зина — женщина, у которой муж был портным и шил военные кители, и у которой наверняка есть пуговицы, которых нет ни у кого.

В пятницу утром Соня поехала на рынок.

Маршрутка номер тридцать семь пахла бензином и чьим-то бутербродом. Радио играло — на этот раз что-то незнакомое, без слов, с баяном. Соня сидела у окна и смотрела на город, который за две недели изменился: ноябрь ушёл, декабрь пришёл и принёс с собой другой свет — холодный, белый, резкий, как будто кто-то протёр окна и мир стал чётче.

Ряд седьмой, место двенадцатое. Тётя Зина была на месте — в том же стёганом жилете, в той же серой шапке, и Соне показалось, что тётя Зина вообще не уходила, а стояла тут все две недели, среди своих рулонов и банок с мёдом, терпеливая и неподвижная, как деталь интерьера.

— А, пришла, — сказала тётя Зина, увидев Соню. Не «здравствуйте», не «давно не заходили». — Пришла.

— Пришла. За пуговицей.

Тётя Зина подняла бровь.

— За пуговицей?

— Деревянной. Тёмной. Одна штука. Для кардигана.

Тётя Зина смотрела на неё — тем долгим, оценивающим взглядом, которым она смотрела в прошлый раз, когда Соня попросила показать костромской лён.

— Деревянная, — повторила она. — Пойдём.

Она нырнула под прилавок и вытащила жестяную коробку — из-под печенья, старую, с картинкой мельницы на крышке. Открыла.

Внутри — пуговицы. Десятки, может сотни. Костяные, металлические, стеклянные, обтянутые тканью, пластиковые, перламутровые. Перемешанные, как камни на пляже — каждая своего цвета, своей формы, своего возраста.

— Мужнины, — сказала тётя Зина. — Он собирал. Не для шитья — для красоты. Говорил: каждая пуговица — это чья-то история, которую застегнули и забыли.

Соня запустила пальцы в коробку. Пуговицы были прохладные, гладкие, разные — под пальцами они стучали друг о друга, как мелкие камни, и каждая была другой формы, другого веса, другой температуры.

Она искала не глазами — руками.

Перебирала, трогала, откладывала. Круглая, костяная — нет. Квадратная, деревянная, но светлая — нет. Овальная, с резьбой — красивая, но не то.

И — нашла.

Круглая, диаметр два сантиметра. Дерево — тёмное, почти чёрное, с тёплым коричневым подтоном. Два отверстия, не четыре. Гладкая, отполированная — временем или руками, Соня не знала. Лёгкая, но весомая. Как точка в конце предложения — маленькая, но без неё текст не закончен.

— Эта, — сказала Соня.

Тётя Зина посмотрела на пуговицу. Потом на Соню.

— Эбеновое дерево, — сказала она. — Он её привёз откуда-то, не помню откуда. Давно лежит.

— Сколько?

Тётя Зина помолчала.

— Ты за льном пришла или за пуговицей?

— За пуговицей. На лён — не хватает.

— Сколько не хватает?

Соня посмотрела на неё. Тётя Зина смотрела в ответ — прямо, без хитрости.

— Много, — сказала Соня. — После аренды — не хватит. Может, после Нового года. Если заказы будут.

Тётя Зина кивнула. Закрыла коробку. Убрала под прилавок. Достала из-под прилавка что-то другое — бумажный свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Это что? — спросила Соня.

— Это лён.

— Какой лён?

— Костромской. Два восемьдесят.

Соня смотрела на свёрток. Потом на тётю Зину.

— Я же сказала — не хватает.

— Я слышала. Заплатишь, когда сможешь. Пуговица — бесплатно, она лежит двадцать лет, ей пора работать.

— Я не могу так.

— Можешь. Я тебя видела две недели назад. Руки у тебя портновские. Ты шьёшь, я продаю ткань. Мы с тобой — одного поля. А свои своим — помогают. Бери.

Соня стояла на рынке, в ряду номер семь, между рыбным павильоном и лотком с хозтоварами, и держала в руках свёрток с костромским льном, за который не заплатила, и пуговицу из эбенового дерева, за которую тоже не заплатила, и чувствовала — одновременно — благодарность, стыд и что-то третье, чему не было слова, но что было похоже на тепло, которое она находила в тканях.

— Спасибо, — сказала она.

— Иди, — сказала тётя Зина. — Мне торговать надо. И мёд купи по дороге, у тебя закончился, я вижу по лицу.

— Как вы видите по лицу, что у меня закончился мёд?

— У тебя лицо уставшее. Мёд помогает. Не от усталости — от привычки уставать.

Соня купила мёд. Пятьсот рублей — последние наличные из кошелька. Вышла с рынка, свёрток под мышкой, банка в пакете, пуговица — в кармане, там, где обычно лежали булавки.

В маршрутке играли белые розы. Опять.

Соня держала свёрток на коленях и думала о тёте Зине, которая отдала ткань незнакомой женщине и сказала «заплатишь, когда сможешь», и это не было благотворительностью и не было бизнесом, а было чем-то третьим — доверием, которое не нуждается в расписке.

В студии она положила свёрток на стол. Развязала бечёвку. Развернула бумагу.

Лён лежал перед ней — два метра восемьдесят, ручная работа, Кострома. Тот самый цвет, которому нет названия: не белый, не серый, не бежевый. Утренний туман. Дым от свечки. Молоко в воде. Живые нити, каждая — отдельная, с чуть разной толщиной, и ткань играла на свету, менялась, дышала.

Соня положила ладонь.

Тепло. Отчётливое, внятное, как рукопожатие. Сильнее, чем шерсть. Сильнее, чем свитшот в ту первую ночь.

Она стояла с ладонью на ткани и не двигалась. Тепло шло вверх — по запястью, по руке, по плечу. Как будто лён знал, что его наконец забрали. Как будто четыре года ожидания сложились в это тепло и теперь отдавались, щедро, целиком.

Для кого эта ткань — Соня не знала. Не для Маши, не для Лиды, не для клиентки. Может — для неё самой. Может — для кого-то, кто ещё не пришёл. Может — для вещи, которую она ещё не придумала.

Сейчас — неважно. Сейчас лён лежал на столе, и кардиган висел на манекене, и в кармане — пуговица из эбенового дерева, и завтра — открытие магазина Лиды, и через шестнадцать дней — фестиваль, и Маша сказала «подумаю», и тётя Зина сказала «заплатишь, когда сможешь», и мама сказала «я куплю тебе сковородку», и всё это было одновременно, и всё это было жизнью, и жизнь шла дальше, как строчка, которая не останавливается, пока в катушке есть нитка.

Соня убрала руку с ткани. Завернула лён обратно в бумагу, перевязала бечёвкой, положила на полку стеллажа — рядом с тем куском окровавленного льна, который лежал за рулоном шерсти, спрятанный, но сохранённый.

Два льна на одной полке. Один — с кровью. Другой — с теплом.

Она зажгла свечку — «Лесные ягоды», в банке от дяди Вани. Запах — привычный, не лесной, не ягодный, но уже почти родной. Налила кофе. Достала мёд.

Завтра — суббота. Открытие. Фартуки. Лида. Бутерброды.

А сегодня — пуговица.

Соня достала её из кармана. Эбеновое дерево, тёмное, гладкое. Положила на стол рядом с кардиганом. Пуговица и ткань — тёмное на тёмно-синем. Два материала, которые не должны были встретиться: дерево из коробки мёртвого портного и шерсть с распродажи. Но они подходили друг другу — по цвету, по весу, по духу.

Соня взяла иглу. Шёлковую нитку — тёмно-синюю, ту же, которой шила весь кардиган.

Пришила пуговицу. Четыре прохода через два отверстия, ножка из нитки, закрепка с изнанки. Тридцать секунд работы.

Посмотрела.

Кардиган был готов.

Тёмно-синяя шерсть, мягкая, тяжёлая. Плечи — без накладок, повторяющие линию тела. Рукава — длинные, чуть за запястье. Борта — открытые, с тонким кантом. Низ — без подгибки, край обработан зигзагом, чуть мохнатый, живой. И пуговица — внизу, на правом борте, тёмная, гладкая, единственная.

Вещь для Маши. Для женщины, которая прячется в мешковатом и выходит на сцену, чтобы сказать правду. Для женщины, которая красит волосы, чтобы быть другой, а потом перестаёт. Для женщины, у которой дома кто-то говорит «мне за тебя стыдно», и она надевает куртку и не снимает, даже когда тепло.

Соня не знала, будет ли эта вещь работать. Будет ли она тем, чем были блузка Тамары и платье Алёны — не одеждой, а голосом, достоинством, правдой. Может — будет. Швы были тёплыми, ткань отзывалась, пуговица легла как последнее слово в стихотворении.

А может — не будет. И тогда это будет красивый тёмно-синий кардиган, сшитый хорошим портным из хорошей шерсти, и Маша наденет его и будет выглядеть красиво. И этого, может быть, хватит.

Соня выключила машинку. Выключила свет. Осталась свечка — маленький огонёк в банке от дяди Вани, и в его свете кардиган на манекене казался не тёмно-синим, а тёмно-золотым, и пуговица блестела, как глаз.

Она легла на диван. Закрыла глаза.

Завтра — суббота. Открытие магазина. Фартуки, бутерброды, кошка, которая не подписала трудовой договор.

И звонок Маше.

Потому что кардиган — готов, и нужна примерка, и нужно, чтобы Маша пришла. В студию, к манекену, к зеркалу. Встала перед ним и увидела себя — не в мешковатом чёрном, а в тёмно-синем, в цвете зимнего неба, в вещи, которая была сшита для неё, из ткани, которая её ждала, руками, которые её знали.

И тогда — Маша решит. Пойти или не пойти. Выйти на сцену или остаться.

Это будет её выбор. Не Сонин, не Артёмов. Машин.

А Соня — сделала своё. Выслушала. Раскроила. Сшила. Пришила пуговицу.

Остальное — не в её руках.

34:T934f,

Открытие «Тысячи мелочей» было назначено на полдень, и Соня пришла к одиннадцати — помочь, потому что Лида накануне прислала голосовое на четыре минуты, в котором первые две минуты перечисляла, что нужно сделать, а вторые две — объясняла, почему ничего из этого сделать невозможно, и голос у неё к концу стал таким, каким бывает у человека, который стоит посреди комнаты и не знает, за что хвататься.

В магазине пахло свежей краской и еловыми ветками — Лида где-то раздобыла еловые ветки и разложила их по полкам между товаром, и это было одновременно красиво и нелепо, потому что хвоя осыпалась на пуговицы и ленты, и Даша — помощница, тихая студентка с круглым лицом и косой — ходила с веничком и подметала каждые десять минут.

— Фартуки! — Лида вцепилась в пакет, который Соня протянула ей, и вытащила содержимое с энергией человека, разворачивающего подарок на Новый год. — О боже. О боже боже боже.

Она надела свой — застегнула кнопки одной рукой, привычным движением, сунула в карман маркер, ножницы и телефон, повернулась к зеркалу, которое стояло у входа, прислонённое к стене и чуть наклонённое вперёд, от чего все в нём выглядели выше, чем были.

— Даша, иди сюда. Надевай.

Даша надела второй фартук — тот, что Соня шила по приблизительным лекалам, на три сантиметра длиннее и пять шире. Сел почти идеально: лямки не сползали, карманы на месте, длина — до середины бедра, как нужно. Даша посмотрела на себя в зеркало и сказала тихо:

— Мне нравится.

— Мне тоже нравится, — сказала Лида. — Мне нравится всё. Мне нравятся фартуки, и еловые ветки, и то, что магазин существует, и то, что я не умерла от стресса, хотя была близка. Соня, ты гений.

— Я не гений. Я портной, который вовремя принёс фартуки.

— Это одно и то же. В моём мире — одно и то же.

К полудню пришли первые посетители — Лидина мама, невысокая женщина с химической завивкой и сумкой, в которой лежал контейнер с домашними бутербродами, нарезанными треугольниками; соседка из аптеки, молодая, в белом халате, которая забежала на перерыве и купила набор свечей; и мужчина из ломбарда — тот, который стоял у входа и курил, — он зашёл, посмотрел на полки с выражением человека, который попал не туда, купил крючки для картин и ушёл, не сказав ни слова, кроме «спасибо» на кассе.

Потом пришла Вера — в пальто цвета мокрого асфальта, с коралловым шарфом. Принесла книгу в подарок — «Руководство по ведению маленького бизнеса для тех, кто ненавидит руководства». Лида расхохоталась и поставила книгу на полку, рядом с ёлочными игрушками.

— Это продаётся? — спросил кто-то из зашедших, кивая на книгу.

— Нет, — сказала Лида. — Это моя Библия.

Соня стояла у витрины и смотрела на то, как Лида работает — двигается между полками, разговаривает с покупателями, смеётся, жестикулирует, роняет ножницы из кармана фартука и поднимает, не прерывая предложения. Фартук на ней сидел так, как Соня задумывала: не мешал, не стеснял, двигался вместе с ней, как вторая кожа. Карманы — на месте, кнопки — работали, лямки — не сползали.

И — кое-что ещё.

Соня смотрела и видела: Лида в фартуке стояла иначе, чем без него. Не физически — осанка та же, жесты те же. Но что-то в её присутствии изменилось. Она выглядела как человек, который знает, где он и зачем. Как продавщица в собственном магазине, а не как женщина, которая надеется, что всё не развалится.

Может, это был фартук. Может — торжественность момента. Может — четыре месяца подготовки, которые наконец обрели форму.

Соня не знала. Но она смотрела на Лиду и думала: если даже в этом фартуке — сшитом без особого вдохновения, без того огня, с которым она шила свитшот и блузку Тамары — есть хоть тень чего-то правильного, то, может быть, граница между ремеслом и тем, другим, не такая чёткая, как ей казалось. Может, это не выключатель — включено или выключено. Может — регулятор, который поворачивается медленно.

К двум часам в магазине побывало человек двадцать — не все покупали, но все смотрели, и некоторые трогали, и двое записались на объявление, которое Лида повесила у кассы: «Мелкий ремонт одежды. Подшив, замена молнии, починка. Принимаем здесь, выполняет мастер. Спрашивайте у Лиды». Объявление было написано от руки, на картоне, фиолетовым маркером, и слово «мастер» Лида подчеркнула дважды.

Соня записала два номера телефона. Два потенциальных заказа. Мелочь — подшив, ремонт. Но мелочь, которая складывается в тысячу.

К трём магазин опустел. Лида сидела на табурете у кассы, сняв фартук — впервые за день — и ела бутерброд из маминого контейнера. Даша мыла чашки в маленькой раковине в подсобке. Кошка — рыжая, наглая, та самая — сидела на подоконнике и смотрела на улицу с выражением владелицы, которая одобрила помещение.

— Четырнадцать продаж, — сказала Лида, глядя в блокнот с единорогом. — Четырнадцать. За один день. Общая сумма — ну, на жизнь не хватит, но на корм кошке — да. Если кошка ест свечи и крючки для картин.

— Поздравляю, — сказала Соня.

— Спасибо. — Лида посмотрела на неё, и лицо у неё было усталое, но светлое, как у человека, который долго шёл в гору и наконец увидел, что за ней. Не рай, не сокровища — ещё одна гора. Но вид красивый, и ноги держат. — Серьёзно, спасибо. Не за фартуки, хотя за фартуки тоже. За всё. За стеллажи. За логотип. За то, что пришла.

— Я живу в переулке. Мне было по дороге.

— Ты живёшь в мастерской. Тебе всегда по дороге.

Соня вернулась в студию к четырём. Декабрьское небо за окнами было уже тёмным — в четыре часа в этом городе зимой темнеет так, будто кто-то поворачивает выключатель, и Соня каждый раз удивлялась, хотя жила здесь всю жизнь.

На манекене висел кардиган. Тёмно-синяя шерсть в свете лампы казалась глубокой, почти бездонной. Пуговица из эбенового дерева блестела внизу, на правом борте, как маленькая луна.

Соня достала телефон. Набрала Машин номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Да? — Машин голос, тихий, сонный. Или не сонный — пустой.

— Маша, кардиган готов. Нужна примерка.

Тишина. Соня слышала что-то на фоне — телевизор, может быть, или радио, приглушённое.

— Когда?

— Сегодня. Сейчас, если можешь.

Снова тишина. Дольше, чем нужно для ответа.

— Артём дома, — сказала Маша. Нейтральным голосом, как сообщают погоду.

— И?

— И ничего. Я приду. Через полчаса.

Она пришла через сорок минут, что по Машиным стандартам было почти пунктуальностью. Стук в дверь — не быстрый, как обычно, и не тяжёлый, как в прошлый раз. Обычный стук. Рука в дверь, два раза.

Соня открыла.

Маша стояла на пороге в той же кирпичной куртке с порванной подкладкой, но — расстёгнутой. Это было первое, что увидела Соня: куртка расстёгнута, несмотря на декабрьский холод. Под ней — не чёрный мешковатый свитер. Водолазка, тёмно-серая, обычная, по размеру. Волосы — свои, тёмные, распущенные.

— Привет, — сказала Маша.

— Привет. Заходи.

Маша зашла. Огляделась — привычно, быстро. Взгляд скользнул по столу, по машинке, по стеллажам. Остановился на манекене.

Она смотрела на кардиган и не двигалась.

Соня ждала. Обогреватель гудел. Свечка в банке от дяди Вани была не зажжена, и Соня подумала, что нужно зажечь, и не стала, потому что момент был не для свечки, а для тишины.

— Это он? — спросила Маша.

— Это он.

Маша подошла к манекену. Медленно, как подходят к чему-то, что может оказаться не тем, чем кажется. Протянула руку — и остановилась, пальцы в воздухе, в сантиметре от рукава.

— Можно?

— Для этого я тебя позвала.

Маша коснулась ткани. Пальцы легли на рукав — тот, левый, который Соня перешивала трижды, прежде чем окат лёг правильно. Маша провела ладонью вниз, к манжете, потом обратно вверх, к плечу. Потрогала шов — плечевой, вчерашний, тёплый.

— Мягкий, — сказала она.

— Шерсть. Хорошая.

— Нет, не ткань. Шов. Он мягкий. Как будто… — она не договорила. Убрала руку.

— Примерь.

Маша сняла куртку. Положила на диван — на продавленную сторону, правильную, и Соня отметила это, потому что в прошлый раз Маша села на неправильную, и это было знаком, а теперь — правильная, и это тоже знак, хотя, может быть, Соня слишком много читала в чужих жестах.

Соня сняла кардиган с манекена. Держала его, пока Маша снимала водолазку — под ней была майка, чёрная, на бретельках. На левом предплечье — синяк. Небольшой, жёлто-зелёный, старый, дней пять-шесть. Маша перехватила Сонин взгляд и опустила руку.

Соня ничего не сказала.

Она помогла Маше надеть кардиган. Левый рукав, правый, расправить плечи, поправить спинку. Ткань легла на Машины плечи — узкие, знакомые, двенадцать сантиметров от основания шеи до края кости — и Соня отступила.

— Повернись к зеркалу.

Маша повернулась.

Зеркало в студии было большое, ростовое, в деревянной раме, которую Соня нашла на помойке и отмыла, и рама была чуть кривая, но зеркало — честное, без искажений, не то что Лидино, которое всех удлиняло. В этом зеркале ты видел себя таким, какой есть.

Маша смотрела на себя.

Соня смотрела на Машу.

Кардиган сидел так, как она задумывала: плечо — ровно по линии, без накладок, повторяя Машино тело. Рукава — длинные, чуть за запястье, и Маша уже потянула их вниз, привычным движением, тем самым, которым натягивала рукава свитеров, пряча руки. Но эти рукава были другие: они не прятали, а обрамляли, и Машины пальцы торчали из-под тёмно-синей шерсти, как слова, выглядывающие из-за края страницы. Борта — открытые, свободные, не запахнутые. Спинка — ровная, шов чуть смещён влево, и от этого, как Соня и рассчитывала, на Машиной чуть кривой фигуре он выглядел идеально прямым. И пуговица — внизу, на правом борте, тёмная, гладкая, единственная.

— О, — сказала Маша.

Это было не восклицание, не вздох. Короткий звук, который вырвался непроизвольно, как первый вдох после задержки дыхания.

— Как плечо? — спросила Соня. — Не тянет?

— Нет.

— Подними руки.

Маша подняла. Ткань двинулась вместе с ней — мягко, без натяжения, без перекоса. Окат, который Соня перешивала трижды, сработал: рукав не задирался, не тянул, не морщил.

— Опусти. Пройдись.

Маша прошлась — от зеркала до двери и обратно. Кардиган покачивался при ходьбе, тяжёлый ровно настолько, чтобы не улетать, борта мягко расходились и сходились, и ткань ловила свет и отпускала его, и Маша в этом кардигане выглядела — не красивее. Не наряднее. Она выглядела как человек, который занимает ровно столько места, сколько ему нужно. Не больше и не меньше.

Маша остановилась перед зеркалом. Стояла и смотрела. Долго, молча, и Соня видела, как меняется её лицо — не выражение, а что-то под ним, глубже, как будто лицо проявлялось, как фотография в растворе, и проступало что-то, чего раньше не было, или было, но пряталось.

— Маш, — сказала Соня. — Как?

Маша не ответила. Она стояла перед зеркалом и трогала рукав — левый, тот, трижды перешитый. Гладила ткань, медленно, осторожно, как трогают что-то живое. Как Тамара гладила блузку цвета тумана. Как Алёна гладила платье, в котором была достойной.

Потом Маша опустила руку. Посмотрела на Соню — в зеркале, через отражение.

— Сонь.

— М?

— Он тёплый.

— Шерсть.

— Нет. Не шерсть. Он тёплый — здесь. — Маша положила ладонь на грудь, на то место, где шёл плечевой шов, тот, который Соня сшила, думая о Маше, которая не снимает куртку. — Как будто кто-то положил руку на плечо и не убирает.

Соня молчала. В горле стояло что-то — не комок, не спазм, что-то тёплое и неудобное, как слово, которое не помещается во рту.

— Это ты сделала, — сказала Маша. Не вопрос — утверждение.

— Я сшила кардиган.

— Нет. Ты сделала что-то ещё. Я не знаю что. Но я чувствую.

Тишина. Обогреватель гудел. За окном — декабрьская темнота, фонарь, редкие снежинки в конусе света.

Маша повернулась от зеркала. Лицом к Соне, не к отражению. И Соня увидела — глаза блестят, и это не слёзы, а что-то до слёз, на самом краю, когда ещё можно удержать.

— Я не могу это принять, — сказала Маша.

Соня не шевельнулась. Стояла с сантиметровой лентой на шее, с карандашом в руке, с булавками в подушечке на запястье, и смотрела на Машу, и не понимала, и понимала одновременно.

— Почему?

— Потому что если я выйду на сцену в этом — и люди будут слушать — я не буду знать, слушают они меня или его. Кардиган. Если он делает что-то — если он действительно делает то, что я чувствую — то это не я на сцене. Это он.

— Маша…

— Подожди. Дай сказать. — Маша подняла руку, и рукав качнулся, тёмно-синий, красивый, правильный. — Я всю жизнь пряталась. В свитерах, в чужих словах, в чужих причёсках. Красила волосы, чтобы быть не собой. Надевала мешки, чтобы меня не видели. И ты — ты сшила вещь, в которой меня видно. И это прекрасно, и это страшно, и я хочу её надеть и никогда не снимать. Но если я выйду в ней на сцену — это будет ещё одна вещь, за которой я прячусь. Красивая, тёплая, волшебная — но чужая. Не моя. Твоя.

Маша замолчала. В студии было тихо — так тихо, что Соня слышала, как тикают часы на стене, маленькие, круглые, из «Фикс Прайса», которые отставали на четыре минуты и которые она никогда не подводила.

Соня поставила карандаш на стол. Сняла подушечку с булавками с запястья. Положила рядом. Медленно, аккуратно, как складывают инструменты после операции.

— Сядь, — сказала она.

— Я не хочу садиться.

— Тогда стой. Но послушай.

Маша стояла. В кардигане, в тёмно-синей шерсти цвета зимнего неба. Руки вдоль тела, пальцы торчат из-под рукавов. Пуговица блестит.

— Ты помнишь, — сказала Соня, — как ты пришла сюда в прошлый раз? В застёгнутой куртке, с пустым лицом, со словами «я не пойду на фестиваль»? Ты помнишь, что ты мне сказала? Что он говорит «мне за тебя стыдно». Что он говорит «куда ты лезешь».

Маша молчала. Челюсть напряглась.

— Ты сейчас стоишь перед зеркалом и говоришь мне, что не можешь принять вещь, потому что она может оказаться сильнее тебя. Что если люди будут слушать — это из-за кардигана, а не из-за стихов. Ты понимаешь, чьи это слова?

Маша вздрогнула. Мелко, почти незаметно, как от холода, хотя в студии было тепло.

— Это не его слова. Это мои.

— Нет, Маша. Это его мысли, которые ты повторяешь своим голосом. «Куда ты лезешь», «кто тебя будет слушать», «это не ты, это что-то другое». Это он. Не ты.

Маша стояла неподвижно. Глаза — сухие, блеск ушёл, осталось что-то жёсткое, как стекло.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказала она. Голос — ровный, холодный. Другой голос, не Машин.

— Может, не знаю. Но я вижу синяк на твоей руке, которому пять дней. И я вижу, что ты пришла с распущенными волосами, потому что резинка врезается в висок, и я видела след в прошлый раз. И я вижу, что ты расстегнула куртку, потому что в прошлый раз не могла расстегнуть, и я не знаю почему, и не хочу угадывать, и не буду.

Тишина. Длинная, тяжёлая, как ткань, которая падает со стола.

— Кардиган — это не костыль, — сказала Соня. — Это не волшебная палочка, и не бронежилет, и не плащ-невидимка. Это вещь, которую я сшила из ткани, которая восемь месяцев лежала на полке и ждала тебя. Я вшила в неё два рукава, и один из них перешивала три раза, потому что он не хотел садиться, как упрямый кот, который не лезет в переноску. Я пришила пуговицу из эбенового дерева, которая двадцать лет лежала в коробке у женщины, чей муж был портным и умер. И да, может быть, в этой вещи есть что-то, чему я не знаю названия. Что-то, что делает её теплее, чем она должна быть. Но это — не вместо тебя. Это — для тебя.

Маша смотрела на неё. Стеклянная жёсткость в глазах начала трескаться, как лёд весной — не сразу, не целиком, по одной трещине.

— Одежда не заменяет человека, — сказала Соня. — Она не говорит за него. Она не пишет стихи и не выходит на сцену. Она делает одну вещь: даёт тебе место. Тёплое место, откуда можно начать. А всё остальное — голос, слова, то, что ты скажешь в микрофон — это ты. Только ты. И никакой кардиган этого не отменит.

Маша стояла и молчала, и трещины шли по её лицу — не буквально, но Соня их видела, как видела кривые швы и перекошенные вытачки, — и потом что-то в Маше обрушилось, тихо, без грохота, как обрушивается стена, которая давно стояла из упрямства.

Маша заплакала.

Не красиво, не киношно — некрасиво, с хлюпаньем и кривым ртом, как плачут люди, которые давно не плакали и забыли, как это делается. Она стояла в кардигане цвета зимнего неба и плакала, и рукава намокали от слёз, которые она вытирала тыльной стороной ладони, и пуговица блестела, и обогреватель гудел, и Соня стояла рядом и не обнимала, потому что знала: Маше сейчас нужно не объятие, а пространство, место, где можно плакать и не объяснять.

Через три минуты — или пять, или семь, Соня не считала — Маша остановилась. Вытерла лицо рукавом кардигана, и Соня поморщилась внутренне, потому что шерсть, и слёзы, и соль, и нужно будет отпарить, но это потом. Маша высморкалась в бумажную салфетку, которую Соня протянула ей, и выбросила, и взяла вторую, и высморкалась снова.

— Я ужасно выгляжу, — сказала Маша.

— Кардиган выглядит отлично.

— Спасибо за приоритеты.

— Я портной. У меня профессиональная деформация.

Маша засмеялась — мокро, хрипло, сквозь остатки слёз. И это был Машин смех, настоящий, не тот холодный голос, который говорил «ты не знаешь, о чём говоришь».

— Сонь.

— М.

— Я пойду на фестиваль.

— Я знаю.

— В кардигане.

— Надеюсь. Я его три недели шила.

— И я прочитаю стихи.

— Какие?

Маша помолчала. Посмотрела на себя в зеркало — заплаканную, с красным носом, в тёмно-синем кардигане, который сидел на ней так, будто был сшит не руками, а пониманием.

— Новые, — сказала она. — Которых ещё нет. Которые я напишу. Про это.

— Про кардиган?

— Про то, каково это — когда кто-то шьёт для тебя вещь и вкладывает в неё что-то, от чего хочется плакать и идти дальше одновременно. Я не знаю, как это назвать. Но я напишу.

— Напиши, — сказала Соня.

Маша ушла в кардигане. Соня предложила завернуть, принести на фестиваль отглаженным, но Маша сказала «нет, я пойду в нём, мне холодно, а он тёплый», и надела куртку поверх, и выглядела нелепо — кирпичное и тёмно-синее, рваная подкладка и эбеновая пуговица — но ей было всё равно, и Соне было всё равно, и обеим было не всё равно, но по-другому, по-хорошему, как бывает, когда вещь нашла своего человека и больше не нужно беспокоиться.

Дверь закрылась. Шаги по переулку — быстрые, Машины.

Соня осталась одна.

Она стояла посреди студии и смотрела на пустой манекен. Белый пластик, царапина на бедре, булавка в плече. Без кардигана он выглядел голым и немного жалким, как вешалка, с которой сняли последнее пальто.

Соня подошла к стеллажу. Нижняя полка, за рулоном шерсти.

Два свёртка. Один — маленький, льняной, с тёмным пятном крови. Кусок из распоротого фартука, который она не смогла выбросить. Второй — в крафтовой бумаге, перевязанный бечёвкой. Костромской лён, два метра восемьдесят, ручная работа, четыре года на нижней полке у тёти Зины.

Она достала второй свёрток. Развязала бечёвку. Развернула бумагу.

Лён лежал перед ней — живой, дышащий, с нитями разной толщины, с тем цветом, которому нет названия. Утренний туман. Дым. Молоко в воде.

Соня положила ладонь.

Тепло — отчётливое, сильное. Сильнее, чем в прошлый раз на рынке. Как будто лён тоже ждал, и дождался, и теперь отдавал накопленное.

Для кого? Соня стояла с ладонью на ткани и думала.

Не для клиентки. Не для Лиды, не для Веры, не для Маши. Не для мамы, хотя мама заслуживала, но мама носила поликлинический халат и домашний трикотаж и была счастлива.

Соня убрала руку. Посмотрела на свои пальцы — длинные, с мозолью от ножниц, с мелким шрамом от булавки, с коротким ногтями, со следом напёрстка у основания большого пальца.

Портновские руки. Руки, которые шили для всех. Для Тамары — голос. Для Марины — точность. Для Алёны — достоинство. Для Лиды — удобство. Для Маши — место.

А для себя — один свитшот, три недели назад, в ночи, из отчаяния.

Который она сняла и положила на спинку дивана и с тех пор не надевала.

Соня посмотрела на свитшот. Серый, с синим подтоном, двунитка. Сложенный аккуратно. Тихий.

Потом посмотрела на лён.

Она не знала, что из него сделать. Не знала, для кого. Но руки — те самые, портновские — уже чувствовали ткань, и ткань чувствовала их, и между ними было то, чему Соня не знала названия, и не нужно было знать, потому что некоторые вещи существуют без названий, как тепло, как музыка из соседнего двора, как звук ножниц, режущих ткань.

Она завернула лён обратно. Перевязала бечёвкой. Убрала на полку.

Не сегодня.

Но — скоро.

35:T713a,

Девятнадцатое декабря выдалось морозным — минус четырнадцать, и Соня, пока шла от маршрутки до филармонии, успела пожалеть, что не надела второй свитер, и пожалеть, что надела ботинки на тонкой подошве, и пожалеть, что вообще вышла из студии, где обогреватель гудел и свечка от дяди Вани пахла чем-то отдалённо ягодным. Но она шла, потому что в фойе филармонии её ждала Маша, и потому что в кармане у Сони лежал утюжок для волос — дорожный, складной, одолженный у Лиды — на случай, если кардигану понадобится последняя правка.

Филармония стояла на набережной, белая, с колоннами, с широкой лестницей, по которой сейчас поднимались люди — по одному, парами, компаниями. Соня не бывала здесь два года, с тех пор как ходила на концерт камерного оркестра с мамой, и мама уснула на втором Бранденбургском и проснулась на аплодисментах, и потом говорила, что это был лучший сон в её жизни.

Фойе пахло духами, мокрыми шубами и кофе из автомата. Соня огляделась — высокие потолки, лепнина, люстры, мраморный пол, на котором ботинки скользили. У входа — стенд с программой: «Голоса над Волгой. VII региональный поэтический фестиваль. Основная программа». Список имён — двенадцать, и Сонин взгляд нашёл Машино сразу, не потому что искала, а потому что имя стояло предпоследним, и рядом было написано: «Мария Колесникова. Город N. „Пять тридцать пять“ и другие стихотворения».

— Сонечка!

Лида выскочила откуда-то из-за колонны — в горчичной шапке, в платье, которое Соня видела впервые: зелёное, вязаное, слишком тонкое для декабря, но с характером. За Лидой шла Вера — пальто цвета мокрого асфальта, коралловый шарф, спокойное лицо.

— Мы тут, — сказала Лида. — Места в шестом ряду. Я купила три билета ещё месяц назад, когда Маша ещё не знала, что пойдёт. Предвидение. Или паранойя. Я не различаю.

— Где Маша?

— За кулисами. Туда не пускают, я пробовала, меня развернул мужчина в костюме, который выглядел так, будто работал вышибалой до того, как стал администратором филармонии.

Соня посмотрела в сторону боковой двери, за которой, видимо, были кулисы. Дверь была закрыта, рядом стоял тот самый мужчина — широкоплечий, в тёмном костюме, с бейджиком на лацкане.

— Я к участнице. Колесникова. Я — портной, мне нужно проверить костюм перед выступлением.

Мужчина посмотрел на неё, потом на утюжок в её руке, потом снова на неё.

— Документы?

— У меня нет документов. У меня есть утюжок и двадцать минут до начала.

Он пропустил.

За дверью — коридор с низким потолком и линолеумом, запах пыли и старых кулис. Двери по обеим сторонам, на некоторых — таблички: «Гримёрная 1», «Гримёрная 2», «Реквизит». Из-за одной двери доносился голос — женский, нараспев, кто-то репетировал. Из-за другой — смех и звон чашек.

Соня нашла Машу в конце коридора, в маленькой комнате без таблички, которая, судя по швабре в углу и раковине с подтекающим краном, была подсобкой, временно превращённой в гримёрную усилиями одного стула и одного зеркала на стене.

Маша сидела на стуле перед зеркалом. Кардиган был на ней.

— Привет, — сказала Соня.

Маша посмотрела на неё в зеркало. Лицо — бледное, но не пустое, не как в тот раз. Скорее сосредоточенное, как у человека, который считает что-то про себя и не хочет сбиться.

— Привет. Ты принесла утюжок?

— Принесла.

— Не нужен. Я его носила каждый день. Он уже не мнётся.

Соня подошла ближе. Посмотрела — кардиган действительно сидел идеально, шерсть разносилась за неделю и облегала Машины плечи, как будто была скроена не по меркам, а по памяти. Рукава — правильной длины, Маша не натягивала их на ладони, пальцы были открыты. Пуговица — на месте, эбеновая, тёмная.

— Как ты?

— Меня тошнит, — сказала Маша буднично. — С утра. Не ела ничего, потому что если съем — будет хуже. Выпила два чая и полбутылки воды. Руки не дрожат, проверяла, вот смотри, — она вытянула руку, пальцы были неподвижны, — но колени трясутся, поэтому я сижу и не встаю, потому что если встану — все увидят.

— Триста человек не увидят, что у тебя трясутся колени. Они увидят кардиган.

— Спасибо, это утешает.

— Я портной. У меня профессиональная деформация.

Маша почти улыбнулась.

— Артём не пришёл, — сказала она.

Соня ждала.

— Я не приглашала. Он не знает, что я здесь. Я сказала — иду к маме. Он сказал — «ну иди». И я пошла. К маме. А потом от мамы — сюда.

— Маша…

— Не надо. Не сейчас. Потом.

Из коридора донёсся голос — мужской, громкий: «Пять минут до начала, участников прошу в зал ожидания». Маша встала. Колени, может быть, тряслись — Соня не видела, кардиган доходил до середины бедра и скрывал.

— Как я выгляжу? — спросила Маша.

Соня посмотрела на неё — на тёмно-синюю шерсть, на открытые борта, на тёмные распущенные волосы, которые падали на плечи, на пуговицу, на руки.

— Как человек, которому есть что сказать.

Маша кивнула. Взяла с подоконника листок — сложенный вчетверо, исписанный мелким почерком — и вышла из комнаты, не обернувшись.

Соня стояла в подсобке с утюжком, швабрами и подтекающим краном. Потом вышла, прошла по коридору, мимо администратора-вышибалы, в фойе и в зал.

Зал филармонии вмещал четыреста человек, и был почти полон. Шестой ряд, три места — Лида уже сидела, сняв шапку (волосы — вмятина от шапки, неровный пробор), и вертела в руках программку. Вера сидела рядом, с прямой спиной и спокойным лицом, как человек, который привык ждать.

Соня села между ними. Положила утюжок под сиденье.

— Она как? — спросила Лида шёпотом.

— Тошнит. Колени трясутся. Нормально.

— Это нормально?

— Для Маши — да.

Свет в зале погас. На сцене — микрофон на стойке, табурет, лампа. Больше ничего. Луч света бил сверху и падал на микрофон, и вокруг было темно, и зал затих, как затихают люди, когда понимают, что сейчас начнётся что-то, чему нужно пространство.

Первый поэт читал про реку. Хорошо — образы, ритм, паузы в правильных местах. Соня слушала и одновременно смотрела по сторонам, привычка: в темноте зала люди были силуэтами, но одежда читалась даже в полумраке — блеск шёлка, матовость хлопка, тяжесть шерсти. Она видела женщину в первом ряду — пальто с меховым воротником, явно дорогое, явно неудобное, воротник упирался в подбородок, и женщина то и дело поправляла его. Видела мужчину через проход — пиджак без галстука, расстёгнутый на одну пуговицу, как носят люди, которые хотят выглядеть формально и неформально одновременно, и ни то ни другое не удаётся.

Второй поэт. Третий. Четвёртый.

Соня считала — не стихи, а выступающих. Маша — предпоследняя. Одиннадцатая из двенадцати.

Пятый читал смешное — зал смеялся, и в смехе было облегчение, потому что после четырёх серьёзных выступлений подряд всем нужно было выдохнуть. Шестой — длинное, сложное, про войну и бабушкин огород, и Соня потеряла нить на середине, но концовка была сильная, и зал аплодировал долго.

Седьмой. Восьмой. Девятый.

Лида рядом сидела неподвижно — для Лиды это было подвигом, сравнимым с олимпийским рекордом. Вера — так же спокойна, как в начале.

Десятый — молодой парень, лет двадцати, в толстовке, читал быстро, яростно, проглатывая окончания, и зал не успевал за ним, но энергия была такая, что люди слушали телом, не головой, как слушают громкую музыку в машине.

Одиннадцатая.

— Мария Колесникова, — сказал голос из динамиков. — «Пять тридцать пять» и другие стихотворения.

Маша вышла на сцену.

Соня видела, как она идёт — из-за кулис, через три метра голого пола, к микрофону. Кардиган двигался вместе с ней, тёмно-синяя шерсть ловила сценический свет и отдавала его мягко, без блеска, без вспышек. Рукава качались в ритме шагов. Пуговица внизу — тёмная точка на тёмно-синем.

Маша остановилась у микрофона. Не села на табурет — стояла. Руки вдоль тела, листок в правой. Лицо — бледное, сосредоточенное, освещённое сверху, и тени ложились под скулами и под глазами, и Маша в этом свете выглядела старше, острее, настоящее.

Зал ждал.

Маша посмотрела на листок в руке. Потом — на зал, в темноту, которую не видела, но чувствовала: триста человек, которые дышат, шуршат, ждут.

И сложила листок. Вчетверо, как был. Убрала в карман кардигана — в тот, левый, большой, который Соня не проектировала, потому что у кардигана не было карманов, и значит Маша сама, за эту неделю, пришила карман, криво, наверняка криво, и Соня даже отсюда, с шестого ряда, видела, что шов неровный, и это было одновременно ужасно и правильно.

Маша стояла без листка. Без текста. Без подсказки.

И начала читать.

Не «Пять тридцать пять». Другое. Новое. То, что она сказала — «про это», про то, «каково это — когда кто-то шьёт для тебя вещь».

Соня слушала.

Стихотворение было о руках. О руках, которые режут ткань, и о руках, которые держат за горло. О тепле, которое бывает в шерсти, и о тепле, которого не бывает в квартире, где тебя не ждут. О синяке, который проходит за шесть дней, и о шве, который держит всю жизнь.

Маша читала, и голос у неё был тихий, но чёткий — не тот, который пропадает, как у Тамары на совещаниях, а тот, который звучит негромко, потому что не нуждается в громкости. Филармоническая акустика делала своё: каждое слово долетало до последнего ряда, чистое, целое, как стежок на хорошем шве.

Лида рядом с Соней перестала дышать — буквально, Соня слышала, как она задержала вдох, и не выдыхала, и потом выдохнула всё сразу, со звуком, похожим на всхлип, только тихим.

Вера сидела неподвижно, и только пальцы на колене — сжались.

Соня слушала и понимала, что Маша пишет не о ней. Не о Соне, не о кардигане. Маша пишет о себе — о женщине, которая живёт в квартире, где ей говорят «успокоилась?», и которая красит волосы, потому что свои — чужие, и которая однажды приходит в мастерскую и видит ткань, в которой можно не прятаться, и надевает её, и выходит на сцену, и говорит правду, и правда — не о ткани.

Правда была о том, что Маша уходит. От Артёма. Из квартиры. Из жизни, в которой она — товар, который оценивают и которому говорят «куда ты лезешь».

Маша не произнесла его имени. Не назвала ничего напрямую. Но каждая строчка была такой точной — как строчка на машинке, стежок к стежку — что люди, которые понимали, понимали, а те, кто не понимал, чувствовали, что что-то происходит, что-то большее, чем стихи, что-то, что случается прямо сейчас, на их глазах.

Маша замолчала.

Тишина. Секунда, две, три.

Потом зал начал хлопать — не сразу, не дружно, а волной, от первых рядов к задним, от одного человека к десяти, к ста, к тремстам. Маша стояла у микрофона, в кардигане с кривым карманом, и не кланялась. Стояла и смотрела в темноту.

Лида плакала — открыто, не прячась, слёзы текли по щекам, и она вытирала их рукавом зелёного платья. Вера — не плакала, но её рука лежала на Сониной, и пальцы сжимали крепко, и Соня не помнила, когда Вера её взяла за руку, но не убирала.

Маша ушла со сцены. Аплодисменты продолжались — долго, дольше, чем у других, или так казалось, потому что Соня не слышала аплодисментов у других, она не помнила их, она помнила слова.

— Боже, — сказала Лида. — Боже мой.

Вера молчала. Отпустила Сонину руку.

Двенадцатый поэт вышел на сцену — последний, после Маши, и Соне было его искренне жаль, потому что после того, что только что произошло, читать было как играть на скрипке после грома.

Соня не слушала двенадцатого. Она думала о кармане.

Маша пришила карман. Сама. К кардигану, который Соня шила три недели, в который вложила всё, чему не знала названия, — каждый шов, каждую мысль, каждое понимание. Идеальная вещь, правильная, тёплая.

И Маша взяла и пришила к ней кривой карман.

И положила в него стихотворение, которое потом не прочитала. Потому что выучила наизусть. Потому что слова были её, и ей не нужен был листок, и не нужен был кардиган, и не нужна была магия, и Соня сидела в шестом ряду и понимала это — отчётливо, ясно, как понимаешь, что шов пошёл ровно: не потому что ты его ведёшь, а потому что ткань наконец перестала сопротивляться.

Кардиган не говорил за Машу. Он дал ей тёплое место, откуда можно начать. А дальше — Маша сама.

И кривой карман, пришитый неумелыми руками, был доказательством: это — её вещь. Не Сонина. Машина. Потому что вещь становится твоей не тогда, когда ты её надеваешь, а когда меняешь. Когда добавляешь свой кривой шов к чужим ровным. Когда решаешь, что ей не хватает кармана для стихотворения, которое ты не прочтёшь.

Фестиваль закончился. Свет в зале включился — резкий, белый, люди зажмурились и заморгали, как после сна. Зашуршали куртки, застучали каблуки, зазвенели телефоны.

Соня, Лида и Вера вышли в фойе. Маша была уже там — стояла у колонны, в кардигане, с бумажным стаканчиком чая, который держала обеими руками, и вокруг неё были люди — трое или четверо — которые что-то говорили, и Маша кивала, и улыбалась, и выглядела одновременно счастливой и оглушённой, как человек, которого только что вытащили из воды и он ещё не понял, утонул он или спасся.

Лида дошла до Маши первой и обняла так, что чай чуть не пролился. Вера подошла и сказала что-то тихое, что Соня не расслышала, и Маша кивнула, и глаза у неё были мокрые.

Соня стояла в двух шагах и ждала. Маша посмотрела на неё — через Лидино плечо, сквозь людей и шум.

— Я пришила карман, — сказала Маша.

— Я видела. Кривой.

— Очень кривой. Ты в ужасе?

— В полном.

— Хорошо.

Маша улыбнулась — по-настоящему, не той полуулыбкой, которая появлялась и исчезала, а настоящей, широкой, с морщинками у глаз и ямочкой на левой щеке, которую Соня видела, может быть, три раза за четыре года.

Они шли по набережной — все четверо — и Волга была чёрной и неподвижной, и фонари горели жёлтым, и снег шёл мелкий, сухой, декабрьский, ложился на плечи и на шапки и не таял.

Лида говорила без остановки — про стихи, про зал, про то, как женщина рядом с ней в зале сморкалась в платок так громко, что Лида думала, это часть перформанса. Вера молчала и улыбалась. Маша шла рядом с Соней, и кардиган покачивался при каждом шаге, тёмно-синий в жёлтом свете фонарей, и пуговица из эбенового дерева блестела, и кривой карман топорщился на левой стороне.

— Маш, — сказала Соня.

— М?

— Ты сказала — уходишь. В стихотворении.

Маша молчала. Шаг, другой, третий. Снег скрипел под ботинками.

— Да, — сказала она. — Ухожу.

— Когда?

— Ушла. Сегодня утром. Собрала рюкзак, пока он спал. Он спит до десяти по субботам. Я вышла в девять. Ключи оставила на тумбочке. Записку не писала, потому что всё, что хотела сказать, сказала со сцены, и пусть кто-нибудь ему перескажет, если захочет, а если не захочет — тоже хорошо.

Соня остановилась. Маша сделала ещё шаг и тоже остановилась.

— Ты — ушла.

— Ушла.

— И где ты будешь жить?

— У мамы. Пока. Потом — разберусь. Я всегда разбираюсь, Сонь. Не сразу, не красиво, но разбираюсь.

— Я знаю.

Они стояли на набережной, в декабре, в снегу, и Волга текла мимо них — тёмная, тяжёлая, бесконечная — и Соня смотрела на Машу и думала о том, что Маша — не та, за кого она её принимала четыре года. Не подруга с супом и пончиками. Не девочка, которая прячется в мешковатом. Человек, который собрал рюкзак, пока другой человек спал, и вышел, и поехал на фестиваль, и встал перед тремя стами людей, и сказал правду.

Человек, который пришил кривой карман к чужому совершенству и этим сделал его своим.

— Пойдём, — сказала Лида откуда-то сзади. — Замёрзнем тут. Я знаю место, там горячий шоколад и не спрашивают, почему у тебя красные глаза.

Они пошли. Четверо по набережной, в снегу, мимо чёрной воды и жёлтых фонарей. Маша шла и не сутулилась, и плечи были ровные, и спина прямая, и кардиган — тёмно-синий, с кривым карманом, с эбеновой пуговицей — двигался вместе с ней, как часть тела, как вторая кожа, как вещь, которая нашла своего человека и отпустила.

36:T640e,

После фестиваля Соня три дня не заходила в студию.

Не потому что не хотела — хотела, и руки скучали по машинке, и утром она просыпалась в квартире (не в студии, в квартире, в которой бывала два-три раза в неделю и которая встречала её запахом нежилого помещения и холодным линолеумом) и первым делом думала о столе, о ткани, о том, что нужно достроить выкройку для клиентки, которая написала в среду и хотела юбку к Новому году. Но не шла. Потому что после фестиваля внутри стало тихо — по-другому тихо, не как пустота десятидневная, когда она лежала и не могла встать, а как тишина после музыки, когда звук кончился, а вибрация ещё стоит в теле, и хочется побыть с ней, не заглушая.

На четвёртый день, в среду, она пришла.

Студия встретила её холодом — обогреватель был выключен, и стены за три декабрьских дня промёрзли так, что на окне, на внутренней стороне стекла, нарос тонкий слой инея, похожий на узор, который вышивальщицы делают гладью: перья, завитки, веточки. Красиво, но неполезно. Соня включила обогреватель — щелчок, пауза, гудение — и стояла в куртке, пока пальцы не согласились сгибаться.

Кофемашина мигнула зелёным, готовая, терпеливая. Соня нажала кнопку, и пока та гудела, прошлась по студии: стол чистый, машинка без чехла, ножницы в ящике, булавки в подушечке. Манекен — голый, белый, с булавкой в плече и царапиной на бедре. На стеллажах — рулоны, ровные, ждущие.

Кофе. Чёрный, плотный, с правильной горчинкой. Стикер на корпусе: «Помол 3. Режим норм.» Под поддоном — сухо.

Соня стояла с кружкой — голубой, с кривым принтом неба, сорок рублей с барахолки — и смотрела на нижнюю полку стеллажа.

Два свёртка. Один в крафтовой бумаге, перевязанный бечёвкой. Другой — без обёртки, кусок небелёного льна, сложенный вдвое, с тёмным пятном, которое не расплылось и не побледнело за месяц.

Она допила кофе. Помыла кружку. Поставила на место.

Потом достала оба.

Костромской лён она развернула на столе первым. Два метра восемьдесят ручной работы, нити разной толщины, цвет без названия — сегодня, в утреннем декабрьском свете, он был ближе к серому, с тёплым подтоном, как зимнее небо через час после рассвета, когда облака ещё низкие, но уже светлые. Соня положила ладонь и закрыла глаза.

Тепло. Сильное, внятное. Как рукопожатие. Как тот шов на Машином кардигане, когда она перешила рукав в третий раз и окат наконец лёг.

Она открыла глаза. Убрала руку.

Второй кусок — окровавленный — она положила рядом. Небелёный лён, ивановский, из распоротого фартука. Пятно крови — тёмное, круглое, с чётким контуром, который за месяц не изменился. Ткань вокруг пятна была жёсткой, ломкой, а само пятно — мягким, как будто кровь пропитала лён до самой сердцевины и стала его частью.

Два льна на столе. Один — с теплом. Другой — с ценой.

Соня знала, что будет шить. Не решала — знала, как знают, что утром будет светло, что кофе горчит, что ножницы режут. Она знала с того момента, когда Маша вышла на сцену и начала читать без листка, и Соня поняла: вещь не заменяет человека, вещь даёт место, откуда можно начать, а начинать — это работа того, кто надел.

Она шила для Тамары — голос. Для Марины — точность. Для Алёны — достоинство. Для Маши — место.

Для себя она сшила свитшот — ночью, из отчаяния, не понимая, что делает. Он помог. Потом перестал. Она сняла его и положила на спинку дивана, и он лежал там до сих пор, сложенный аккуратно, как вещь, которую берегут, но не носят.

Сейчас — другое. Сейчас она понимала.

Соня достала блокнот. Открыла чистую страницу. Написала одно слово: «Рубашка».

Рабочая рубашка. Не для выхода, не для сцены, не для совещаний. Для студии. Для того, чтобы стоять за этим столом, кроить, строчить, встречать клиенток, пить кофе, утюжить, снимать мерки. Вещь, в которой она работает каждый день. Вещь, которая говорит не «я здесь временно» и не «посмотрите на меня», а — я здесь, я делаю то, что умею, и этого достаточно.

Она не стала рисовать эскиз. Она видела рубашку — целиком, сразу, как видела кардиган Маши, когда рисовала его в блокноте неделями. Воротник — маленький, стойка, невысокая, чтобы не мешал наклоняться к машинке. Рукав — длинный, с возможностью закатать до локтя и зафиксировать хлястиком на пуговице, потому что она шила то с закатанными рукавами, то с опущенными, в зависимости от работы. Застёжка — пуговицы, спереди, до конца, чтобы можно было надеть и снять быстро, не через голову. Крой — свободный, не приталенный, с достаточным запасом для движения: она тянулась к верхним полкам, наклонялась к нижним, сидела за машинкой часами — рубашка должна была выдержать всё это и не стеснять.

Пуговицы — те, что остались в органайзере. Костяные, цвета топлёного молока. Четыре штуки от Инны Сергеевны — из набора, который Соня покупала для жакета, в самом начале, в октябре. Три ушли на жакет, четыре остались. Они лежали в ячейке органайзера два месяца и ждали. Соня не знала, чего они ждали. Теперь — знала.

Она взяла ножницы. Бабушкины, тяжёлые, с чёрными ручками.

Кроила по мерке, без выкройки. Свои мерки она помнила — не из блокнота, а из тела: грудь, талия, бёдра, длина плеча, обхват запястья. Она не снимала их полтора года, с тех пор как перестала шить для себя. Но руки помнили. Руки всегда помнили.

Костромской лён резался иначе, чем фабричный. Ножницы шли мягче, с лёгким упругим сопротивлением, и звук был другой — не хруст и не шелест, а что-то среднее, как звук, с которым отрываешь корочку свежего хлеба. Каждая нить держалась за соседнюю, и срез получался не острым, а чуть лохматым, живым, и Соня оставляла его таким, потому что этот лён не нужно было заставлять быть ровным — он был ровным по-своему, по-человечески.

Спинка, перед, два рукава, воротник-стойка, планка для пуговиц, два хлястика на рукавах. Детали легли на стол, и Соня стояла и смотрела на них, как на карту местности, которую знаешь наизусть, но видишь сверху впервые.

Она достала второй кусок. Окровавленный.

Он был небольшой — сантиметров двадцать на пятнадцать, неправильной формы, вырезанный из передней части распоротого фартука. Пятно занимало центр — круглое, тёмное, ровное. Соня положила его на стол, рядом с деталями рубашки. Костромской лён — светлый, живой. Ивановский, с кровью — тёмный, жёсткий.

Она долго думала, куда его поместить.

Внутрь воротника — слишком заметно, воротник тонкий, будет проступать. В подкладку кармана — у рубашки не было карманов, Соня решила не делать, потому что карманы на рабочей рубашке собирали булавки и мелок, и потом она садилась и кололась, это случалось регулярно. На спинку, под кокетку — можно, но спинка двигалась при работе, ткань тянулась, и дополнительный слой мог мешать.

В обтачку горловины. Полоска ткани, которая обрабатывает вырез изнутри, прилегает к шее. Снаружи не видна. Но — чувствуется. Каждый раз, когда надеваешь, каждый раз, когда поворачиваешь голову, каждый раз, когда наклоняешься к ткани и слушаешь человека.

Соня вырезала из окровавленного куска полоску — длинную, узкую, по форме горловины. Пятно крови оказалось ровно посередине, на задней части шеи, там, где обтачка прилегает плотнее всего. Она обработала края и отложила, дожидаясь сборки.

К машинке она села в полдень.

Заправила нитку — небелёную, льняную, катушка из запасов, купленная в марте вместе с шерстью на распродаже в «Мире тканей». Нитка была грубее обычной, толще, и Соня поменяла иглу на сотую, для плотных тканей. Натяжение — четыре, как для шерсти, хотя лён — не шерсть, но этот лён, ручной, плотный, требовал того же уважения.

Плечевые швы. Лён под лапкой шёл ровно, и машинка гудела, и Соня шила, и думала.

Не о ком-то. О себе.

О том, что она делает каждый день, вот уже двенадцать лет. Встаёт, включает обогреватель, варит кофе, садится за стол. Кроит, строчит, утюжит. Слушает людей, которые приходят и рассказывают — иногда словами, иногда одеждой, иногда тем, как стоят и куда смотрят. И она понимает, и берёт ножницы, и режет ткань, и делает из неё вещь, и вещь — иногда — становится чем-то большим.

И за это она платит. Кровью из носа, пустотой, днями, когда руки не работают. Это — цена. Не наказание, не проклятие. Цена, как аренда, как ткань, как нитки — часть стоимости того, что она делает. И отказаться от цены — значит отказаться от дара. А принять — значит знать, что однажды снова будет кровь, и пустота, и дни без машинки. И шить дальше.

Она стачала плечевые швы. Втачала рукава — оба с первого раза, окат лёг чисто, и Соня подумала, что руки наконец запомнили этот лён, как запомнили шерсть Машиного кардигана, и что запоминание — это тоже часть мастерства.

Боковые швы. Воротник-стойка — маленький, аккуратный, из двойного слоя льна, жёсткий ровно настолько, чтобы держать форму, но не врезаться в шею.

И — обтачка горловины. Та самая, с кровью.

Соня вложила полоску окровавленного льна между слоями обтачки — внутрь, к изнанке, к телу. Прострочила. Шов прошёл через пятно, и нитка, входя в тёмную ткань, меняла цвет — с небелёной на почти чёрную, и снова на небелёную. Как строчка текста, в которой одно слово выделено курсивом: ты его видишь, но только если смотришь.

Обтачка легла к горловине ровно. Снаружи — ничего не видно. Гладкий край костромского льна, светлый, живой. А внутри, там, где ткань касается шеи — другой лён, тёмный, с кровью, которая давно высохла и стала частью ткани, как шрам становится частью кожи.

Цена. Вшитая внутрь. Невидимая. Но — чувствуемая.

Хлястики на рукавах, планка для пуговиц, петли. Пуговицы — костяные, цвета топлёного молока. Соня пришивала их вручную, по одной, мелким швом, и каждая пуговица вставала на место с тихим щелчком, как замок, который закрывается.

К шести вечера рубашка была готова. Соня обрезала последнюю нитку, вывернула на лицо, отутюжила — аккуратно, через проутюжильник, на средней температуре.

Повесила на манекен. Отошла.

Рубашка висела в свете лампы, и лён — живой, дышащий, с нитями разной толщины — ловил свет и менял оттенок: серый, тёплый, молочный, снова серый. Воротник-стойка — маленький, ровный. Рукава — длинные, с хлястиками. Пуговицы — костяные, тёплые на вид. Крой — свободный, рабочий, без лишнего.

Обычная рубашка. Хорошо сшитая. Из необычного льна. С невидимой обтачкой, в которой — кровь.

Соня сняла водолазку — серую, из «Юнисити», которую носила три недели вместо свитшота. Надела рубашку. Застегнула пуговицы — снизу вверх, по привычке.

Лён лёг на плечи — тяжелее, чем она ожидала, и легче, чем помнила по свитшоту. Другой вес. Ткань прилегала к телу, но не обнимала — держала дистанцию, как держат дистанцию люди, которые уважают друг друга. Рукава — правильной длины, не натянешь на ладони, пальцы открыты. И обтачка на шее — она чувствовала её, маленькое уплотнение на задней стороне, там, где пятно. Не кололо, не мешало. Было.

Соня встала перед зеркалом. Большое, ростовое, в кривой раме с помойки.

Женщина в зеркале была худой, бледной, с тёмными кругами под глазами и волосами, собранными в хвост. Обычная женщина тридцати лет в рубашке из необычного льна. Ничего особенного.

Но рубашка — сидела. Так, как должна была сидеть. Не как свитшот, который обнимал и заглушал тревогу. Не как кардиган Маши, который давал место. Рубашка стояла на Соне так, как стоят рабочие вещи — надёжно, удобно, незаметно. Как инструмент, который берёшь в руку и забываешь, потому что он продолжение руки.

Тепло? Соня закрыла глаза. Прислушалась.

Да. Тепло. Не жар, не огонь. Ровное, глубокое, как от обогревателя, который работает давно и не собирается выключаться. Тепло, которое говорило не «всё будет хорошо», а — я здесь, ты здесь, мы работаем.

Она открыла глаза. Посмотрела на себя.

И поняла, что узел в животе — тот самый, который появился, когда она открыла первое письмо из налоговой в октябре — не исчез. Он был на месте. Аренда двадцать две тысячи с января. Денег не хватает. Заказов мало. Зима длинная.

Но узел больше не скручивал. Он лежал внутри, как лежит катушка ниток в ящике: есть, занимает место, но не мешает работать.

Соня расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Закатала рукава — до локтя, зафиксировала хлястиками.

Подошла к стеллажу. Взяла свитшот — серый, с синим подтоном, двунитку, который три недели лежал на спинке дивана, сложенный аккуратно. Подержала в руках. Ткань была мягкой, знакомой. Привычной.

Она сложила его и убрала на полку. Не на спинку дивана — на полку, к другим вещам, между рулоном хлопка и отрезом вискозы. Свитшот сделал своё — в ту ночь, когда она не спала, когда письмо из налоговой лежало на столе, когда всё казалось невозможным. Он дал ей первую ночь покоя. Первое утро без песка в глазах. Первый день, в который она смогла работать.

Теперь — рубашка. Другая вещь, для другого времени. Не для отчаяния — для работы.

Соня вернулась к столу. Включила машинку — лампочка загорелась, жёлтый свет, рабочий. Достала из ящика папку с заказами. Юбка к Новому году — клиентка написала в среду, ткань нужно заказать. Два заказа на мелкий ремонт — через Лиду. Пальто для Инны Сергеевны — в январе, нужно выбрать ткань.

Работа. Обычная, ежедневная, бесконечная. Аренда, ткани, нитки, сроки. Люди, которые приходят и рассказывают, чего хотят, и не знают, чего хотят, и Соня слушает, и режет, и шьёт.

Она налила себе кофе. Зажгла свечку в банке от дяди Вани — фитиль потрескивал, запах привычный, почти родной. Обогреватель гудел ровно, стены согрелись, иней на окне начал таять, оставляя мокрые дорожки на стекле.

За окнами — декабрь. Тёмный, холодный, с редким снегом в конусе фонаря. Ноги прохожих — в зимних ботинках, тяжёлых, по утоптанному снегу.

Соня сидела за столом в рубашке из костромского льна, с обтачкой из крови, с пуговицами от Инны Сергеевны, и пила кофе, и смотрела на город через окна под потолком, и думала о том, что завтра нужно позвонить тёте Зине и сказать, что лён стал рубашкой, и что она заплатит в январе, после первых заказов, и что тётя Зина скажет «я знала», и что это будет правдой.

37:T4469,

Она проснулась от того, что затекла рука — левая, подложенная под голову, потому что подушка сползла на пол ночью, а поднимать её было лень, и Соня подсунула руку вместо подушки, и теперь рука не чувствовалась от локтя до кончиков пальцев, как чужая, как протез, как кусок ткани, набитый ватой. Она села на диване и потрясла рукой, и пальцы начали покалывать — мелко, больно, мерзко, и она тряла ещё, пока кровь не вернулась и рука не стала рукой.

Шесть сорок две. За окнами — темно, фонарь горит, на стекле — иней. В студии холодно, обогреватель она вчера выключила перед сном, потому что он сушил воздух, и она просыпалась с горлом, как будто глотала наждачку, и губы трескались, и она мазала их бальзамом, который кончился неделю назад и который она забывала купить каждый день.

Соня сидела на диване и смотрела на свои ноги. Джинсы — те же, третий день. Носки — те же, но носки ладно, она меняла позавчера, это она помнила, потому что последняя чистая пара была с дыркой на пятке, и она её надела дыркой вниз, чтобы не видно. Футболка под свитшотом — четвёртый день. Она подняла руку и понюхала подмышку. Пахло. Не катастрофически, не так чтобы клиентка отшатнулась, но пахло — кисловатое, тёплое, своё. Она знала этот запах и знала, что он означает: ещё день можно, два — нельзя. И сегодня — крайний.

Она встала. Ноги — холодные, линолеум в студии промерзал за ночь, и первые шаги до раковины были как по льду, только без льда, а с ощущением, что пол высасывает тепло через пятки. Тапочки стояли у двери — далеко, и она шла босиком, потому что до раковины ближе, чем до тапочек, и логика утренней Сони отличалась от логики дневной.

Раковина. Маленькая, хозяйственная, с краном, который подтекал, если закрутить не до конца, и капал всю ночь, мерно, как метроном. Зеркало над раковиной — не то, в которое смотрятся клиентки, а маленькое, косметическое, с пятном от зубной пасты в углу, которое она замечала каждое утро и каждое утро не вытирала.

Соня посмотрела на себя.

Лицо — серое, опухшее после сна, с отпечатком шва от подушки, нет, от руки — красная полоса через щёку, как шрам. Волосы — грязные, она видела это не глазами, а по тому, как они лежали: не падали, а висели, слипшиеся, с жирным блеском у корней. Она собирала их в хвост четвёртый день, и хвост выглядел всё хуже, и она знала, что если сегодня придёт Инна Сергеевна — а Инна Сергеевна придёт, в 09:47, на тринадцать минут раньше — то Инна Сергеевна посмотрит на Сонину голову и ничего не скажет, но подумает.

Душ. Нужен душ. Вот прямо сейчас, до кофе, до всего.

Душа в студии не было. Была раковина, был туалет за перегородкой, был чайник, которым можно нагреть воду. Душ был дома — в квартире, до которой двадцать минут на маршрутке, и в которую она не ездила четвёртый день. Потому что когда она приезжала домой, квартира встречала её запахом нежилого, и холодным линолеумом, и тишиной, и пустым холодильником, и она стояла в коридоре и думала — зачем я сюда ехала, и ехала обратно в студию, где хотя бы обогреватель гудел и пахло кофе.

Но сегодня — нужно. Она это чувствовала телом, не головой: кожа зудела, под грудью — влажно, от бюстгальтера, который она носила пятый день и который оставлял красные полосы на рёбрах, и ночью она его не снимала, потому что в студии не было занавесок на окнах, а окна были под потолком, и вроде бы никто не видит, но вроде бы — не точно.

Она сняла бюстгальтер. Прямо тут, у раковины, стянула через рукав, не снимая футболки — привычным движением, которое каждая женщина знает с четырнадцати лет. Бюстгальтер был серый, с кружевом, которое давно перестало быть кружевом и стало просто жёсткой полоской, натирающей кожу. Она бросила его на стул. На рёбрах — красные полосы, она потрогала их через футболку, помассировала — больно, приятно, больно.

Ладно. Раковина — это не душ. Но это — вода.

Она включила кран. Холодная, потому что горячую нужно ждать три минуты, и за три минуты вода нагревается до еле тёплой, но сегодня три минуты — много, и Соня намочила полотенце — то самое, белое, вафельное, которое лежало под кофемашиной в апреле — и протёрла лицо. Шею. Под мышками — подняла футболку, протёрла, и кожа покрылась мурашками от холода, и сосок встал, и она подумала, что это нелепо — стоять в полуподвале в шесть пятьдесят утра и протирать себя мокрым полотенцем, когда нормальные люди принимают нормальный душ в нормальной квартире.

Но она не была нормальной. Она была Соней, которая живёт в мастерской, шьёт одежду для чужих людей и не может заставить себя поехать домой, чтобы помыться.

Вода нагрелась. Соня намочила полотенце заново — тёплой, уже приятнее — и вымыла лицо с мылом. Хозяйственным, коричневым, которое лежало на краю раковины и которым она мыла всё: руки после работы, пятна на ткани, раковину, и теперь — лицо. Дерматолог бы заплакал. Но дерматолог не жил в полуподвале.

Волосы. Она посмотрела на них в зеркало. Четвёртый день. Хвост. Жирные корни. Инна Сергеевна в 09:47.

Соня сняла резинку. Волосы упали — тяжёлые, слипшиеся, с запахом, который она чувствовала сама, а значит чувствовал каждый, кто подходил ближе чем на метр. Она наклонилась над раковиной — раковина маленькая, голова помещалась с трудом, вода текла по лбу в глаза, и Соня зажмурилась и пыталась промыть шампунем, которого осталось на дне бутылки на один раз, и вода была еле тёплая, и шампунь не пенился, потому что волосы грязные, а на грязных шампунь сначала не пенится, нужно намылить два раза, а шампуня — на один, и она добавила хозяйственного мыла, и знала, что потом волосы будут жёсткими и тусклыми, но хотя бы чистыми.

Она полоскала голову над раковиной и думала о том, что клиентки, которые приходят к ней на примерку, видят мастерскую: стеллажи, манекен, зеркало, кофемашину. Видят порядок и чистоту. Они не видят это — женщину, которая в семь утра моет голову хозяйственным мылом над раковиной размером с кошачий лоток, в грязной футболке, без бюстгальтера, с красными полосами на рёбрах. Они видят готовый продукт. Не процесс.

Как в шитье. Клиентка видит ровный шов. Не видит три распоротых черновика.

Соня выпрямилась. Вода капала с волос на футболку, на пол. Она замотала голову полотенцем — другим, маленьким, которое когда-то было розовым и стало бледно-серым от стирок. Посмотрела в зеркало.

Лучше. Немного. Лицо чистое, мокрое, красное от мыла и холодной воды. Без отпечатка руки на щеке — смылся.

Она открыла ящик стола, тот, где лежали квитанции и папка с документами. На дне — пакет из «Фикс Прайса», нераспечатанный, купленный в октябре: трусы, хлопок, три штуки, размер М, триста двадцать рублей. Она купила их, когда переезжала в студию — «на всякий случай». Всякий случай наступил.

Она переоделась — за манекеном, лицом к стене, хотя в студии никого не было и окна были под потолком. Привычка. Стянула джинсы, трусы — грязные, скомкала, бросила в пакет, потом постирает. Или не постирает. Надела чистые — из пакета, хлопковые, простые, белые. Холодные, потому что лежали в ящике, и ткань хранила декабрь. Но чистые. Это чувствовалось кожей — не теплом, не мягкостью, а отсутствием того, что было: несвежего, прилипшего, своего-но-чужого.

Чистые трусы. Вымытые волосы. Мыло вместо шампуня. Раковина вместо душа.

Достаточно? Нет. Но лучше чем вчера. И лучше чем позавчера. И лучше чем три дня назад, когда она лежала на диване и даже не подумала о том, что нужно встать.

Она надела другую футболку — из того же ящика, купленную тогда же, серую, размер М, хлопок. Поверх — рубашку, ту самую, из костромского льна, с обтачкой и пуговицами от Инны Сергеевны. Застегнула снизу вверх. Лён лёг на чистое тело — иначе, чем на грязное: легче, ближе, без того зазора, который появляется между кожей и тканью, когда кожа покрыта потом и пылью и собственной усталостью.

Она посмотрела на себя в большое зеркало — ростовое, в кривой раме с помойки.

Худая. Бледная. Мокрые волосы. Рубашка, джинсы — чистые, другие, из ящика, тесноваты, потому что она похудела, но эти были купленые, а не те, что она носила неделю. Босиком на холодном линолеуме.

Тридцать лет. Одна. В полуподвале. С мозолями на пальцах и красными полосами от бюстгальтера, который она носила пять дней.

Но — чистая. Сегодня — чистая.

Она включила обогреватель. Щелчок, пауза, гудение. Включила кофемашину. Зелёный огонёк. Достала кружку — голубую, с кривым принтом неба. Нажала кнопку.

Кофе пошёл — тёмный, горячий, с запахом, который заполнил студию и вытеснил всё остальное: и холод, и сырость, и мыло, и утро. Соня держала чашку обеими руками и грела ладони, и пила маленькими глотками, и думала о том, что сегодня после работы она поедет домой, в квартиру, и примет нормальный горячий душ, и помоет голову нормальным шампунем, и наденет нормальное бельё, и что слово «нормальный» — это роскошь, которую она перестала замечать, когда имела, и заметила, когда потеряла.

В 09:47 позвонят в дверь. Инна Сергеевна. Тринадцать минут раньше, как всегда. И Соня откроет, и предложит кофе, и начнётся примерка, и никто не узнает, что два часа назад она мыла голову хозяйственным мылом над раковиной, и переодевалась за манекеном, и стояла босиком на холодном полу в чистых трусах из «Фикс Прайса» и думала — достаточно ли этого, чтобы считаться человеком.

Достаточно.

На сегодня — достаточно.

20:["$","$L21",null,{"release":{"id":"fd4796ab-41a4-45a4-92bb-056bd754c8c2","title":"Крой по душе","slug":"kroy-po-dushe","description":null,"cover_image":"https://fjxpxiyh4gbbhhxe.public.blob.vercel-storage.com/Sewing-patterns-and-vintage-collages-NQf6KFjlcqkke7WWSds0eUbrhAUJ3U.png","genre":"Бытовое фэнтези, Современная проза","release_date":"$D2026-02-22T00:00:00.000Z","isbn":"978-5-0070-7749-1","authors":[],"annotation":"Соня — швея. Она живёт в студии, шьёт на заказ и ест гречку из контейнера. У неё нет денег на аренду, нет нормального шампуня и нет сил, чтобы поднять цены. Но есть руки, которые чувствуют ткань. И дар, который она не просила.\r\n\r\nОна шьёт платье для женщины, которая не может сказать «нет» мужу. Куртку для мужчины, который проверяет ткань на разрыв, как проверяют бронежилет. И с каждым заказом её дар растёт — а вместе с ним цена, которую она платит.\r\n\r\nТеперь Соня чувствует чужую боль через стены. Чужую усталость через потолок. И не знает, как закрыться.\r\n\r\n«Крой по душе» — роман о том, как шить вещи, которые меняют людей. И о том, что менять других — значит меняться самой.","editor_notes":null,"view_count":0,"status":"published","design_config":{},"created_at":"$D2026-08-09T02:03:24.028Z","updated_at":"$D2026-08-09T02:26:02.170Z"},"edition":{"id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","release_id":"fd4796ab-41a4-45a4-92bb-056bd754c8c2","format":"book","platform":null,"external_url":null,"slug":"5skzurf1xg0i","status":"published","is_primary":false,"quality_tier":"standard","created_at":"$D2026-08-09T02:04:18.812Z","updated_at":"$D2026-08-09T02:10:48.042Z"},"chapters":[{"id":"312e1220-b3ce-4a4d-8eda-d4df98aca076","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Вступление","content":"

У этой книги нет очевидного вступления.

Её можно начать как роман. Как личный дневник. Как философский трактат. Как архивный документ, случайно сохранившийся после исчезновения своего времени. Каждое из этих начал будет правдой лишь отчасти.

Поэтому лучше начать с самого простого факта: эта книга появилась из попытки понять мир, а не придумать новый.

ISBN 978-5-0070-7749-1

18+

","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":1,"status":"published","word_count":57,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T04:02:48.095Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":"$D2026-08-09T04:09:00.258Z"},{"id":"6428d890-3117-4cb2-9e96-dbe00dd68d23","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 1. Четырнадцать дней","content":"$22","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":2,"status":"published","word_count":1156,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:05:53.285Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":"$D2026-08-09T02:10:40.666Z"},{"id":"1cf57b74-e27a-46e5-853a-26b5ae8fa7df","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 2. Молоко и плохие новости","content":"$23","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":3,"status":"published","word_count":1432,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:31.856Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"95d06857-667c-4e31-8539-07cfd1d392df","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 3. Слушать","content":"$24","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":4,"status":"published","word_count":1591,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:32.048Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"d49ccf1a-3c23-4095-8e50-932f968c24bb","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 4. Вероника","content":"$25","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":5,"status":"published","word_count":1502,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:32.247Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"f1da3bb6-14f9-49e2-a171-c4a55ffd0353","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 5. Марина","content":"$26","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":6,"status":"published","word_count":1175,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:32.404Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"0d2c32e3-be31-4498-807f-74c116b3989e","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 6. С раздражением","content":"$27","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":7,"status":"published","word_count":1378,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:32.567Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"6ca195e3-dbbc-4a4c-9b9b-5f77490eb898","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 7. Достойная","content":"$28","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":8,"status":"published","word_count":1526,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:32.733Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"80006d6e-37ac-4c58-9b16-fc52d1c00e3b","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 8. Тысяча мелочей","content":"$29","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":9,"status":"published","word_count":1366,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:32.900Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"d2e98aa8-e4a2-4d79-82d7-ae7e5e9d51cf","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 9. Вечер стихов","content":"$2a","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":10,"status":"published","word_count":1604,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:33.061Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"8a139bc2-0e04-4c57-80fa-ec646f6ab145","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 10. Провал","content":"$2b","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":11,"status":"published","word_count":999,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:33.220Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"364b57d5-529e-4067-a6c6-ec881dad1ff4","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 11. Граница","content":"$2c","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":12,"status":"published","word_count":1205,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:33.378Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"3a5e45a8-9e4f-4af7-894c-11445c9b145e","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 12. Пустые руки","content":"$2d","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":13,"status":"published","word_count":1583,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:33.560Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"b5de403c-7c99-4fea-90d7-8650ec4a23d7","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 13. Просьба","content":"$2e","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":14,"status":"published","word_count":3522,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:33.744Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"8e990479-a6bb-4554-a28c-c1af8e6cc1e6","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 14. Тётя Зина","content":"$2f","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":15,"status":"published","word_count":2799,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:33.942Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"93fc4648-e2bb-4f12-b68b-78453dfd5431","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 15. Мерки","content":"$30","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":16,"status":"published","word_count":3776,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:34.118Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"b05abdd1-d09a-4179-8fce-ab6152cba87c","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 16. Подшив","content":"$31","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":17,"status":"published","word_count":3920,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:34.306Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"d0928678-97db-4040-8526-26bad3a93266","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 17. Раскрой","content":"$32","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":18,"status":"published","word_count":2001,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:34.500Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"d1883412-3360-401b-aa10-020c15a79d2c","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 18. Рукава","content":"$33","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":19,"status":"published","word_count":3850,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:34.679Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"63dd137a-00e4-4376-af39-05fcc61f2a9e","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 19. Примерка","content":"$34","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":20,"status":"published","word_count":3382,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:34.856Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"e71bdada-f8f0-4c58-8abb-c8d0ef218d3c","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 20. Голоса над Волгой","content":"$35","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":21,"status":"published","word_count":2579,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:35.028Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"fab4dafc-dc3b-4d80-8d6f-f4579b947bc4","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 21. Для себя","content":"$36","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":22,"status":"published","word_count":2220,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:35.194Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null},{"id":"e03d30c1-b1f2-497d-82d2-a6436bc21b6d","edition_id":"86263145-e4ee-4b3b-a996-d6a8dc989f59","title":"Глава 22. Утро","content":"$37","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":23,"status":"published","word_count":1507,"view_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T02:32:35.350Z","updated_at":"$D2026-08-09T04:09:54.478Z","published_at":null}],"initialChapterIndex":0,"currentUserId":null,"initialHighlights":[],"userRole":null,"userName":null}]