21:I[96321,["/_next/static/immutable/chunks/2jw6zpyb3ztv3.js","/_next/static/immutable/chunks/28qqwn_rgmt5g.js","/_next/static/immutable/chunks/3soq3d5moe345.js","/_next/static/immutable/chunks/3tyfdios5mddj.js","/_next/static/immutable/chunks/2boyao-wet1f_.js"],"SpreadReader"] 22:T6922,

Коробка прилетела в стену на скорости, с которой обычно летают только плохие новости и начальственные приказы.

— Это не то, что я заказывала! — женщина с бровями, нарисованными так высоко, что они выражали перманентное изумление, ткнула пальцем в раскрытую упаковку. — Я заказывала бежевый! Это — кофейный!

Варя Сёмина посмотрела на свитер. Посмотрела на ярлык. Посмотрела на экран, где в карточке товара значилось «цвет: кофе с молоком».

— Это он и есть, — сказала она тем голосом, которым разговаривают люди, уже давно прошедшие все пять стадий принятия. — Кофе с молоком. Бежевый — это другой артикул.

— Не учите меня цветам! Я дизайнер интерьеров!

А я — дизайнер своего терпения, подумала Варя. И мой проект трещит по швам.

— Оформить возврат? — спросила она.

— Конечно, оформить! И я напишу жалобу!

— Хорошо. Жалобу — в приложении, раздел «Обратная связь». Для возврата нужен QR-код.

Женщина-дизайнер извлекла телефон с таким видом, будто доставала из ножен меч. Ноготь цвета «пыльная роза» — или «грязно-розовый», Варя в этих нюансах уже путалась — яростно тыкал в экран.

За окном ПВЗ серел ноябрьский вторник. Тот сорт вторника, когда кажется, что понедельник был не вчера, а длится уже третью неделю, просто переодевается в другие даты.

Время: 10:47. До конца смены: семь часов тринадцать минут.

Варя знала, потому что считала. Всегда считала.

ПВЗ — пункт выдачи заказов — располагался между «Шаурмой от Ашота» и салоном ритуальных услуг «Тихая Гавань». Варя иногда думала, что в этом есть какая-то мрачная поэзия: рождение, потребление, смерть — и всё на одном этаже торгового центра.

Помещение — двадцать два квадратных метра. Стеллажи до потолка. Две примерочные, отгороженные шторками, которые когда-то были синими, а теперь приобрели цвет, название которому дизайнеры интерьеров, наверное, тоже не смогли бы подобрать.

Варя работала здесь пять лет. Пять лет, два месяца и одиннадцать дней, если считать с первого стажёрского дня, когда она приняла семнадцать заказов, четыре раза ошиблась при сканировании и один раз чуть не расплакалась в подсобке.

Теперь она не плакала. Теперь она обрабатывала двести–триста выдач в день, попутно принимала возвраты, разруливала скандалы, искала потерявшиеся посылки и периодически объясняла пожилым людям, что нет, она не может «просто достать заказ без этого вашего кода».

Педагогическое образование пригодилось. Не совсем так, как она планировала, когда поступала на факультет, но — пригодилось.

— Варвара! — голос из подсобки.

О нет.

— Варвара, тут опять коробки не влезают!

Настя. Сменщица. Восемнадцать лет, первая работа, искренняя убеждённость, что стеллажи — это просто полки, на которые можно класть что угодно как угодно, и законы физики потеснятся.

Варя извинилась перед очередью — три человека, все с одинаковым выражением «я тороплюсь, и мои дела важнее ваших» — и прошла в подсобку.

Настя стояла посреди картонного хаоса. Вокруг неё — двенадцать коробок, которые она, видимо, сгрузила с утренней доставки прямо на пол, потому что на стеллажах не нашлось очевидного места.

— Настя.

— М?

— Ячейка А-сорок семь. Пустая. Ячейка Б-двенадцать. Пустая. Ячейка В-три — там лежит заказ, который забрали вчера, но ты не отсканировала выдачу, поэтому система думает, что он ещё тут.

Настя моргнула.

— А ты откуда знаешь, что А-сорок семь пустая?

Варя не знала, как объяснить. Она просто… знала. Помнила. Чувствовала. За пять лет карта стеллажей впечаталась в неё, как татуировка — под кожу. Она ощущала пустые ячейки, как язык ощущает дырку от выпавшего зуба. Чувствовала, когда заказ лежал не на своём месте. Просыпалась среди ночи с мыслью «коробку на В-семнадцать положили вверх ногами, она же хрупкая».

Это было, наверное, ненормально. Но что в её жизни было нормально?

— Просто поставь по ячейкам, — сказала Варя. — Маркировку вверх. Штрих-кодом к проходу. И отсканируй вчерашнюю выдачу, пока система не сглючила.

Она вернулась к стойке.

Очередь выросла до шести человек.

К обеду — если паузу в двенадцать минут, за которую Варя успевала сжевать бутерброд и выпить остывший чай, можно было назвать «обедом» — она обработала сто сорок одну выдачу и двадцать три возврата.

Двадцать три.

«Не подошёл размер» — одиннадцать.«Не тот цвет» — четыре.«Не понравилось качество» — три.«Передумала» — две.«Муж увидел чек» — одна.«Не могу объяснить, просто верните деньги» — две.

Варя не осуждала. За пять лет она научилась не осуждать. Люди заказывали вещи, потому что хотели стать немного другими — стройнее, моднее, увереннее. Потом вещи приходили, и оказывалось, что свитер цвета «кофе с молоком» не делает тебя парижанкой, кроссовки за три тысячи не делают тебя спортсменкой, а набор для рисования не делает тебя художницей.

И вещи возвращались.

Иногда Варе казалось, что она работает не в пункте выдачи, а на границе между мечтой и реальностью. Люди приходили с надеждой — уходили с пакетом. Или без.

Это было почти метафизически.

Но только почти, потому что метафизика не объясняла, почему у неё болела поясница от двадцатикилограммовых коробок и ныло запястье от сканера.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Лены, соседки по съёмной квартире:

«Вар, я задержусь, ужинай без меня. И купи молоко, если выживешь»

«Если выживу — куплю»

«Героиня ♥»

Варя усмехнулась. Героиня. Да уж. Героиня с окладом в тридцать две тысячи рублей, хронической болью в спине и непрочитанной книжкой на тумбочке, которую она начала в сентябре и не продвинулась дальше третьей главы, потому что каждый вечер засыпала после первого абзаца.

Ей было двадцать семь.

В двадцать семь, по идее, нужно было уже как-то определиться. С карьерой, с отношениями, с ответом на вопрос «а кем ты хочешь стать, когда вырастешь». Варя выросла, но так и не стала.

Педагогический — бросила на четвёртом курсе, когда поняла, что школьная практика вызывает у неё не вдохновение, а тихую панику. Не потому, что не любила детей. Любила. Но система — бумаги, отчёты, программа, «Варвара Дмитриевна, у вас методичка за второй квартал не сдана» — система высосала из неё всё.

ПВЗ был временным. «На полгодика, пока разберусь». Полгодика растянулись, как жвачка на подошве. Прилипли и не отдирались.

В 14:20 случилось Событие.

Не то Событие. Пока ещё не то. Маленькое событие, предвестник.

Курьер привёз партию — восемнадцать коробок, стандарт. Варя начала приёмку. Сканер пикал, экран обновлялся, ячейки заполнялись. Всё штатно.

Коробка номер пятнадцать.

Она была… другая.

Не в том смысле, что выглядела иначе. Обычный гофрированный картон, обычный скотч, обычный размер — «М», примерно как коробка из-под обуви. Но на ней не было маркировки. Ни штрих-кода, ни QR-кода, ни наклейки с трек-номером, ни даже адреса.

Варя повертела её в руках.

— Эй, — она окликнула курьера, который уже подписывал накладную. — А эта откуда?

— Какая?

— Без маркировки. Пятнадцатая в партии.

Курьер посмотрел на коробку. Посмотрел в свой планшет.

— У меня семнадцать единиц в маршруте. Не восемнадцать.

— Ты привёз восемнадцать. Я посчитала.

— А я говорю — семнадцать.

Они уставились друг на друга. Потом — на коробку.

— Может, с другого маршрута случайно? — предположила Варя.

— Может. — Курьер пожал плечами. — Позвони на склад, пусть разберутся.

Он ушёл. Варя осталась с коробкой.

Она поставила её на стойку. Попробовала отсканировать — нечего сканировать. Попробовала взвесить на руке — лёгкая, не больше килограмма. Встряхнула — внутри что-то мягкое, тихое, не гремит и не перекатывается.

Звонок на склад ничего не дал. Оператор сказала «оставьте, разберёмся» тоном человека, который не собирается разбираться ни сегодня, ни в этой жизни.

Варя поставила коробку на полку «Некондиция» — это была её личная полка для всего, что не влезало в систему: заказы с неправильными кодами, посылки без получателей, потерянные товары, которые находились через неделю в самых неожиданных местах.

Полка «Некондиция» была, пожалуй, самым честным местом в ПВЗ. Маленький остров хаоса в океане штрих-кодов.

Остаток дня прошёл штатно. Штатно — значит: два скандала (один из-за повреждённой упаковки, второй из-за того, что клиентка была уверена, что Варя «специально прячет» её заказ), одна бабушка, которой Варя двадцать минут помогала найти QR-код в телефоне («Нажмите на письмо. Нет, это не письмо, это реклама. Нет, вот это. Да. Нет, не надо это удалять…»), и одна истерика Насти в подсобке, потому что ей написал бывший.

— Варь, ну почему он такой? — всхлипывала Настя, сидя на коробке с зимними куртками.

— Потому что ему двадцать лет и у него вместо мозга — прошивка от «Тиндера», — ответила Варя, наливая чай в пластиковый стаканчик. — Держи. С сахаром.

— Я без сахара.

— Сегодня с сахаром. Тебе нужен.

Настя шмыгнула носом и посмотрела на Варю с тем выражением, с каким смотрят на людей, которые кажутся несокрушимыми.

— Варь, а ты когда-нибудь из-за парня плакала?

Да, подумала Варя. Два года назад. Три ночи подряд. А потом решила, что у меня нет на это времени, сил и достаточного количества подушек.

— Давно, — сказала она вслух. — И не рекомендую. Неэффективно.

Настя грустно улыбнулась.

17:50. Десять минут до конца смены.

Варя закрывала кассу, когда вспомнила.

Коробка.

Та самая, без маркировки. Она не давала Варе покоя весь день — маленькая заноза на периферии сознания. Не потому, что коробки без маркировки были редкостью — случалось. А потому, что… ну. Варя не могла объяснить. Что-то в ней было не так. Как фальшивая нота в песне, которую слышишь, но не можешь назвать.

Она сняла коробку с полки «Некондиция».

Повертела в руках. Сняла скотч.

Открыла.

Внутри лежала ткань.

Тёмная, плотная, с металлическим отблеском — не чёрная, скорее цвета глубокой воронёной стали. Варя достала её, и ткань развернулась у неё в руках, тяжёлая и текучая, как вода.

Это был… костюм? Комбинезон? Доспех?

Нет. Это было что-то среднее между всем перечисленным и ничем из этого. Что-то вроде кожаного корсета с пластинами — гибкими, тёплыми на ощупь, как будто их только что сняли с чьего-то тела. Наручи. Поножи. Юбка? Нет, скорее разрезные полы, как у кавалерийской шинели, только из того же тёмного материала с металлическим блеском.

Варя уставилась на это.

Первая мысль: косплей. Кто-то заказал костюм для косплея, и он приехал без маркировки.

Вторая мысль: это не похоже на косплей. Слишком тяжёлое. Слишком… настоящее.

Третья мысль: Зена, королева воинов. Сериал из детства, который она пересматривала с мамой на старом диване, пока папа ворчал, что «опять эту ерунду включили». Похоже. Не точно, но — похоже. Та же эстетика: женщина-воин, кожа и металл.

— Варь, я ухожу! — Настя заглянула в подсобку, уже в пуховике. — О, классный косплей! Это чей?

— Ничей. Без маркировки пришла.

— Прикольно. Примерь!

— Настя.

— Ну что? Всё равно никто не заберёт. Давай хоть сфоткаю!

— Иди домой.

Настя фыркнула и ушла. Варя осталась одна.

Она должна была положить костюм обратно в коробку, поставить коробку обратно на полку и забыть. Утром — позвонить на склад ещё раз. Или не звонить. Через две недели невостребованные отправления уходили на утилизацию. Проблема решалась сама собой.

Варя смотрела на костюм.

Костюм смотрел на Варю.

Не в буквальном смысле. Конечно, не в буквальном. Просто… у Вари было это ощущение. То же самое, которое она испытывала, когда заказ лежал не на своём месте — чувство неправильности, зуд, потребность поставить на место. Только сейчас — наоборот. Костюм был на своём месте. Он был там, где должен быть. Он ждал. Он предназначался.

Кому?

Мне?

Мысль была абсурдной. Варя мысленно отвесила себе подзатыльник.

Тебе двадцать семь лет. Ты работаешь в ПВЗ. Ты устала. Ты хочешь домой, в горячий душ, под одеяло, и чтобы тебя неделю никто не трогал. Ты НЕ будешь примерять странный костюм из коробки без маркировки, потому что ты — взрослый, рациональный, смертельно уставший человек.

Варя взяла костюм и пошла в примерочную.

— Идиотка, — сказала она своему отражению.

Отражение не спорило. Стояло в тесной примерочной, завешенной линялой шторкой, в доспехе из тёмного металла и кожи поверх рабочей футболки с логотипом и джинсов — и выглядело как ошибка рендера в видеоигре. Ноги в кроссовках, бейдж «Варвара С.» на груди поверх нагрудной пластины. Абсурд.

Но.

Костюм сел идеально.

Не «хорошо», не «ничего так», не «нужно подтянуть тут и ослабить там». Идеально. Как будто его шили на неё. Как будто он знал её размеры, её пропорции, форму её плеч и длину её рук. Наручи защёлкнулись на запястьях с мягким щелчком — как будто магнитные, но без магнитов. Нагрудная пластина облегала, как вторая кожа.

И ещё. Варя чувствовала.

Не боль, не давление — наоборот. Тепло. Поясница, которая ныла весь день — перестала. Запястье, которое болело от сканера — отпустило. По телу прошла волна — как будто горячая вода в душе, только изнутри.

Варя выдохнула.

Посмотрела в зеркало.

И зеркало посмотрело на неё.

Зеркало в примерочной было дрянным — дешёвое, с пятнами амальгамы в углах, чуть кривое, так что все примеряющие казались на полсантиметра шире. Варя знала каждый его дефект. Протирала его каждое утро.

Сейчас зеркало было другим.

Не кривым. Не пятнистым. Идеально гладким — слишком гладким. И глубоким. Варя видела своё отражение, но за отражением было что-то ещё. Глубина, которой не бывает у зеркал в примерочных ПВЗ. Глубина, которой не бывает у зеркал вообще.

И свет. Чужой свет. Не люминесцентный — мягкий, тёплый, золотистый, как поздний летний вечер.

— Так, — сказала Варя. — Нет. Нет-нет-нет.

Она попятилась. Пластины доспеха шевельнулись вместе с ней, но отражение…

Отражение не двинулось.

Оно стояло и смотрело на неё — она сама, в доспехе, с бейджем «Варвара С.», — но за ним был не узкий прямоугольник примерочной, а пространство. Бескрайнее. Залитое золотым светом. И что-то в этом пространстве двигалось — тонкие светящиеся нити, целая сеть, как паутина, сотканная из рассвета.

У Вари перехватило дыхание.

Ячейки, подумала она. Это похоже на ячейки. Как стеллаж. Только бесконечный.

Зеркало потянуло.

Иначе не скажешь. Не засасывало — это было бы грубо, страшно, насильно. Нет. Тянуло. Как тянет лечь в горячую ванну после долгого дня. Как тянет закрыть глаза, когда смертельно устала. Как тянет открыть книгу, зная, что там — другой мир, лучше этого.

Приглашение.

Не требование. Не приказ.

Приглашение.

— Я устала, — прошептала Варя. Не зеркалу. Не себе. Просто — в пространство. — Я очень устала.

Золотой свет мигнул. Как будто мир по ту сторону кивнул: Я знаю. Поэтому ты здесь.

Варя сделала шаг вперёд.

Шторка примерочной качнулась и замерла.

На полу осталась пара кроссовок и бейдж «Варвара С.».

23:T3ced,

Первое, что Варя почувствовала — траву.

Не газонную, стриженую, городскую траву, от которой пахнет бензином исобаками. Настоящую. Высокую, по колено, пахнущую чем-то острым итёплым, как чай с чабрецом, если бы чай мог пахнуть небом.

Варя лежала на спине. Над ней было небо — синее, невозможно синее,такого синего не бывает в ноябре, не бывает в Москве, не бывает вреальности.

Не бывает.

Она села.

И увидела.

Мир.

Другой.

Холмы, покрытые рыжей и зелёной травой, уходили к горизонту. Нагоризонте — горы, но не серые, а с прожилками, как будто их вырезалииз полудрагоценного камня — малахитовые, яшмовые, агатовые. Слева —лес, тёмный, плотный, с деревьями, кроны которых были не зелёными, амедно-красными, как осенний клён, только крупнее, намного крупнее.

А на небе — нити.

Тонкие, светящиеся нити, которые она видела в зеркале. Они тянулись отгоризонта к горизонту — сеть, паутина, ткань, — едва заметные нафоне синевы, но видимые. Определённо видимые.

Варя моргнула.

Нити не исчезли.

— Ладно, — сказала она вслух. — Ладно.

Голос прозвучал странно — ясно, чётко, как будто воздух здесь былдругой, плотнее, и звук нёс лучше.

Она встала.

Это само по себе было странно. Не то что встала — то, как встала. Безусилия. Без того, чтобы сначала опереться на руку, потом на колено,потом разогнуться с тихим хрустом поясницы, который она уже считалачастью себя. Тело просто — встало. Как будто весило меньше, чемдолжно.

Варя постояла, прислушиваясь к себе. Поясница молчала. Запястьемолчало. Голова не гудела — а она гудела каждый день после обеда,тихий фоновый шум, который она давно перестала замечать и которыйсейчас отсутствовал настолько ощутимо, что его отсутствие самопревратилось в звук.

Доспех по-прежнему был на ней — тёмная кожа и металлповерх рабочей футболки. Бейджа не было. Кроссовок не было — вместоних оказались сапоги, мягкие, плотные, подошва как у трекинговой обуви.Она не надевала их. Они... появились. Или костюм дополнился. Или онасходила с ума.

Последний вариант казался самым рациональным.

Итак. Варианты.

Первый: я сошла с ума. Переработка, стресс, недосып. Галлюцинация.Сейчас я лежу на полу примерочной, и Настя вызывает скорую.

Второй: кто-то подсыпал мне что-то в чай. Настя? Нет, она сама пила изтого же чайника. Клиентка с бровями? Тоже нет, она была до обеда.

Третий: я... провалилась. В зеркало. В другой мир. Как в книжке.

...

Нет, первый вариант всё-таки привлекательнее.

Варя ущипнула себя. Больно. Потрогала траву — влажная, настоящая, смелкими капельками росы, хотя солнце стояло высоко. Понюхала воздух —чабрец, и что-то ещё, что-то цветочное, незнакомое.

Третий вариант набирал очки.

— Ну и ладно, — сказала Варя.

Это было её главное жизненное кредо. «Ну и ладно». Сменщица не вышла —ну и ладно, отработаю одна. Парень ушёл — ну и ладно, переживу.Провалилась в другой мир через зеркало в примерочной — ну и ладно.

Паниковать можно потом. Сначала — сориентироваться.

Она стояла на вершине пологого холма. Вокруг — открытое пространство,обзор хороший. Ни людей, ни построек. Только трава, горы вдали, лесслева и — дорога. Внизу, в долине, петляла дорога — утоптанная,настоящая, с колеёй.

Дорога — это хорошо. Дорога ведёт куда-то. Куда-то — это лучше, чемнигде.

Варя начала спускаться.

Шла и думала. Думала и шла. Мозг работал, как привык работать —сортировал входящую информацию, раскладывал по ячейкам.

Ячейка «Физическое состояние»: поясница не болит. Запястье не болит.Ноги... не устали? Нет, нормально. Даже... хорошо? Лучше, чем обычно?Доспех не давит, не мешает, не натирает.

Ячейка «Окружение»: другой мир. Растительность — земная, но не совсем.Деревья крупнее. Цвета насыщеннее. Нити на небе — непонятно что.Магия?

Ячейка «Ресурсы»: ноль. Ни еды, ни воды, ни денег, ни телефона. Телефон!Она пошарила — нет. Остался в кармане джинсов. Джинсы... куда делисьджинсы? Она была в доспехе поверх футболки, а теперь — в доспехе итолько в доспехе. Мягкая ткань под пластинами — но это ткань самогокостюма, не её одежда. Когда это произошло?

Ячейка «Угрозы»: неизвестно. Всё неизвестно.

Ячейка «План»: дойти до дороги. По дороге — до людей. Разобраться.

Просто? Просто. Варя любила просто. Сложное пугало. Простое можно былопережить. Шаг за шагом. Коробка за коробкой.

Она спустилась к дороге.

Дорога шла на юг. Или на север. Или куда угодно, потому что компаса уВари не было, и она понятия не имела, с какой стороны здесь встаётсолнце. Но солнце двигалось — от «левой» стороны к «правой», — иВаря решила условно считать это «запад» и «восток», а дорогу,соответственно, идущей с севера на юг.

Она пошла на юг. Потому что вниз по холму казалось логичнее, и потомучто в той стороне дорога, кажется, расширялась.

Шла долго. Час? Два? Без телефона время растягивалось, как резиновыйбинт. Доспех не утяжелял — наоборот, в нём было удобнее, чем вкроссовках и джинсах. Ноги пружинили. Дыхание не сбивалось.

Один раз она остановилась у развилки. Два пути расходились: один вниз,в долину, где нити были гуще, другой — в сторону леса, где кроныгорели медью и что-то двигалось в тени между стволами. Она постояла.Смотрела на лес. Лес смотрел обратно.

Она пошла вниз.

Нити на небе — тот самый узор, который она увидела первым —постепенно становились заметнее. Или Варя привыкала их видеть. Онитянулись между точками, которые сначала казались просто участками неба,а потом... Нет. Это были точки на земле. Нити соединяли объекты:деревья, камни, участки дороги. Они светились едва-едва — если неприглядываться, то не заметишь.

Но Варя приглядывалась.

Потому что нити были знакомыми.

Не визуально. Ощущательно. Тот же зуд, что она чувствовала при виденеправильно поставленной коробки, — только наоборот. Нити былиправильными. Они были на месте. Они связывали. Как штрих-коды связываюттовар с ячейкой, как трек-номера связывают посылку с получателем —нити связывали\... всё.

Варя остановилась.

Протянула руку.

Коснулась нити.

Пальцы прошли сквозь воздух — нити не были физическими. Но намгновение — на долю мгновения — Варя увидела. Как будто в головевспыхнула карта: дорога, лес, речка за холмом, и дальше — поселение,несколько десятков точек, пульсирующих, живых.

Люди.

Варя отдёрнула руку. Видение погасло.

— О чёрт, — прошептала она.

Она стояла, глядя на ладонь. Ничего. Обычная ладонь, немногоогрубевшая от сканера и картонных коробок.

Но она видела. Не глазами — чем-то, что было раньше глаз. Карту. Ненарисованную — живую, пульсирующую, как будто мир знал о себе сам ина секунду поделился этим знанием с ней. Дорога. Лес. Речка. Люди —несколько десятков точек, каждая тёплая, каждая своя.

Это было похоже на то, как она знала, что ячейка А-сорок семь пустая.Только в тысячу раз больше.

Варя опустила руку.

Она постояла, переводя дух. Потом — тронулась дальше.

Быстрее.

Поселение оказалось деревней. Настоящей, средневековой, из книжек ифильмов: деревянные дома, крытые чем-то вроде черепицы, толькорыжеватой, как та трава. Заборы. Огороды. Куры — или что-то оченьпохожее на кур, только с перьями серо-голубого цвета.

Люди.

Варя увидела их на окраине — двое мужчин чинили забор. Одежда изплотной ткани, кожаные фартуки, инструменты — деревянные иметаллические. Обычные. Человеческие. Две руки, две ноги, одна голова.Уже хорошо.

Они увидели Варю.

И замерли.

Один — повыше, с седой бородой, — выронил молоток. Второй —помоложе, может, тридцать, — попятился.

— Добрый день, — сказала Варя. И сразу поняла проблему.

Она говорила по-русски. Они — вряд ли.

Мужчины переглянулись. Бородатый что-то сказал — быстро, гортанно, ниодного узнаваемого слова. Молодой кивнул и бросился прочь.

За подмогой, поняла Варя. Ну отлично.

— Я не опасна, — сказала она, подняв руки ладонями вперёд.Универсальный жест, работает и в Москве, и, хочется верить, вфэнтезийных деревнях. — Мне нужна помощь. Помощь?

Бородатый смотрел на неё. Нет — на доспех. Лицо его менялось: отстраха — к чему-то другому. Не радость. Не облегчение. Скорее —узнавание.

Он медленно — очень медленно — опустился на одно колено.

И произнёс одно слово. Тихо. Как молитву.

Варя не поняла слово. Но тон поняла.

Это было имя. Или титул. Что-то, что значило «наконец-то».

— Нет, — сказала Варя. — Нет, вы не поняли. Я просто... из ПВЗ.

Он не понимал русский.

Ему было всё равно.

Он стоял на колене и смотрел на неё, как на чудо.

Боже, помоги, подумала Варя. Я даже зарплату за этот месяц не получила,а меня уже принимают за кого-то важного.

Молодой мужчина вернулся. Не один.

За ним шла вся деревня.

24:T7fd7,

Людей было — Варя быстро сосчитала — сорок три. Она не хотела считать, но мозг работал на автомате: привычка, выработанная тысячами смен. Сорок три единицы, принять и разместить.

Они стояли полукругом. Женщины, мужчины, дети. Одежда простая, грубоватая, лица — обветренные, загорелые. Деревенские. Крестьяне. Рабочий народ.

Варя знала рабочий народ. Она была рабочим народом.

Бородатый — его, видимо, здесь считали старшим — что-то говорил. Долго, торжественно, обращаясь к ней и одновременно к толпе. Варя не понимала ни слова, но улавливала тон: благоговение, надежда и нервность. Как у клиента, который ждал посылку три недели и наконец-то получил SMS о доставке.

Он думает, что я — его посылка, подумала Варя. И сейчас будет очень разочарован, когда вскроет упаковку.

— Я не понимаю, — она сказала это медленно, чётко, сопровождая жестами. Показала на уши. Покачала головой. Показала на рот и развела руками. — Не. По-ни-ма-ю.

Из толпы вышла женщина — маленькая, сухонькая, с пучком седых волос и глазами, которые видели слишком много для одной жизни. Знахарка? Ведьма? Бабушка?

Она подошла близко — ближе, чем остальные решались, — и посмотрела Варе в лицо. Долго, внимательно, как будто читала мелкий шрифт на упаковке.

Потом протянула руку и коснулась пластины на груди Вари.

Доспех зазвенел.

Не металлически, не как сталь о сталь. Это был звук, который Варя почувствовала скорее костями, чем ушами — низкий, глубокий, вибрирующий. Как если бы кто-то тронул струну, натянутую через весь мир.

И — щелчок. Внутри головы. Как будто переключили канал.

— …Вестница. Ткань привела Вестницу, — произнесла старуха.

По-русски? Нет. Не по-русски. Варя не знала этого языка. Но понимала. Слова приходили не через уши, а откуда-то глубже, как будто их декодировал тот же участок мозга, который сортировал штрих-коды.

Перевод, подумала Варя. Автоматический перевод. Доспех — переводит?

— Вестница вернулась! — Бородатый. Его голос дрожал. — Как в пророчествах. Когда Ткань рвётся — приходит Вестница!

— Я не Вестница, — сказала Варя.

Толпа охнула. Они её поняли. Она говорила по-русски, но они поняли.

Двустороннее декодирование. Неплохо.

— Я не Вестница, — повторила Варя. — Я Варя. Варвара. Я… — Как объяснить? «Я из пункта выдачи заказов в Химках»? — Я из другого места. Далёкого. Я не знаю, как сюда попала. И мне нужна помощь.

Молчание. Деревенские переглядывались.

Старуха усмехнулась — тонко, одними уголками губ.

— Далёкое место, — повторила она. — За Тканью. Да. Вестница всегда приходит из-за Ткани.

— Я не…

— Доспех Вестницы не наденет тот, кто ей не является, — старуха произнесла это тоном, которым произносят таблицу умножения. Факт. Не предмет дискуссии. — Он выбирает. Не ты его — он тебя.

Варя посмотрела на доспех. На свои руки в наручах. На нагрудную пластину, которая минуту назад пела.

Он выбирает.

Коробка без маркировки. Без адресата. Без отправителя.

Но она попала именно к ней.

— Послушайте, — начала Варя.

Она не закончила, потому что земля вздрогнула.

Это было не землетрясение. Землетрясение — равномерное, общее. Это было — точечное. Как будто кто-то проткнул мир иглой, и в месте прокола реальность вздрогнула и разошлась.

В ста метрах к востоку от деревни — в поле, на том самом холме, с которого Варя спускалась полтора часа назад, — воздух треснул.

Именно так. Как трещина на стекле. Сначала линия — тёмная, жёсткая, неправильная, рассекающая небо и землю одновременно. Потом — ветвящиеся линии, расходящиеся от основной, как на разбитом телефонном экране. Потом — дыра.

Дыра была… Варя не нашла слова. Не чёрная — пустая. Место, где не было ничего: ни цвета, ни света, ни темноты. Просто — разрыв. Как будто кто-то вырезал кусок из картинки, и под ней оказалось не белое полотно, а отсутствие полотна вообще.

Толпа закричала. Женщины хватали детей. Мужчины — инструменты, палки, что было под рукой.

Старуха не двигалась. Смотрела на разрыв.

— Бракованный, — прошептала она.

Из дыры полезло.

У Вари не хватило фантазии, чтобы это описать, и хватило опыта, чтобы не пытаться. Нечто. Форма без формы. Вроде бы конечности — много, слишком много. Вроде бы голова — но не на том месте. Цвет — тот же пустой, «никакой» цвет разрыва, только в движении, как масляное пятно на воде, только из ничего.

Оно двигалось к деревне.

— Бракованный, — повторила старуха. — Разрыв Ткани. Ты должна его закрыть, Вестница.

— Я НЕ ВЕСТНИЦА! — Варя крикнула это, потому что тварь — Бракованный — была уже в пятидесяти метрах, и у неё не было ни плана, ни оружия, ни малейшего представления о том, что делать.

Но.

Варя видела нити.

Она видела их с того момента, как оказалась здесь, — светящиеся линии на небе, связи между всем и всем. И сейчас она видела, как нити рвутся. Вокруг разрыва — обрывки, болтающиеся, как оборванные провода. Ткань — та самая Ткань, о которой говорила старуха, — была разодрана, и через дыру лезло это.

Как бракованный товар, который протёк и испортил всю партию.

Мысль была нелепой. Мысль была точной.

— Что мне делать?! — Варя повернулась к старухе.

— То, что ты умеешь, — ответила та. — Прими его.

Прими.

Прими заказ. Прими возврат. Прими — значит осмотри, зафиксируй, определи в нужную ячейку.

Приёмка.

Я занимаюсь приёмкой пять лет.

Варя не думала. Думать было некогда. Она побежала — навстречу, к разрыву, мимо кричащих людей, мимо мужчин с палками, которые пятились, мимо бородатого старшины, который что-то орал ей вслед.

Бракованный был огромным вблизи. Два метра? Три? Размер менялся, пульсировал. От него шёл холод — не физический, а тот холод, который бывает, когда знаешь, что тебя не ждут, не любят, не видят. Холод пустоты. Холод ничьего.

Варя остановилась в пяти метрах.

Посмотрела на разрыв — на рваные концы нитей.

И — вот здесь она не смогла бы объяснить, как именно это произошло, — потянулась.

Не руками. Чем-то внутренним. Тем же чувством, которым она ощущала пустые ячейки, потерянные коробки, неправильные штрих-коды. Она потянулась к рваным концам нитей — и концы откликнулись.

Они потянулись к ней.

Как нитки к катушке. Как провода к контакту. Как штрих-код — к сканеру.

Варя приняла.

Не товар. Не заказ. Разрыв. Она приняла оборванные нити — и они прошли через неё, и она соединила их. Не сознательно, не умело, не красиво. Грубо, интуитивно, как связывают порванный шнурок — узлом, лишь бы держалось.

Бракованный взвыл.

Не звуком — отсутствием звука. Антизвуком. Пустота, которая была его телом, начала схлопываться, как закрывающийся файл на экране.

Разрыв — трещина в небе и земле — стягивался. Медленно, неровно, как плохо зашитая рана, но — стягивался.

Варя стояла, вытянув руки, и чувствовала, как нити проходят через неё, — сотни связей, каждая со своим «весом», «размером», «адресом». Она не понимала их. Она не могла их прочитать. Но она могла их сортировать — эта сюда, эта туда, этот узел распутать, этот конец — к этому концу.

Приёмка. Сортировка. Размещение.

Пять лет, два месяца и одиннадцать дней тренировки.

Бракованный исчез. Разрыв закрылся. Нити — мятые, кривые, с узлами — но целые. Ткань — починена.

Варя опустила руки.

И упала на колени, потому что ноги больше не держали.

Мир плыл. Звуки доходили издалека, как через вату. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Кто-то — бородатый старшина? — снова стоял на колене и произносил слово, которое Варя уже слышала. Вестница.

Старуха подошла. Присела рядом. Положила сухую ладонь на плечо Вари.

— Грубо, — сказала она. — Неумело. Половина узлов развяжется через неделю. Но — ты закрыла. В первый раз. Без обучения. С одной только Печатью.

— Печатью? — Варя подняла голову.

— Печать Пути. Дар Вестницы. Способность видеть Ткань и управлять её связями. — Старуха помолчала. — Ты говоришь, что не Вестница. Печать говорит иное.

Варя хотела возразить. Хотела сказать, что она — обычная уставшая девушка, что ей двадцать семь лет, что у неё незаконченное педагогическое и кредит за телефон, который она, видимо, теперь не выплатит.

Но не успела.

Потому что на дороге — на той самой дороге, по которой Варя пришла сюда, — появился отряд.

Двенадцать всадников.

Варя успела сосчитать, прежде чем подумала, что считать — не главное.

Лошади — не совсем лошади. Похожи, но крупнее, длинноногие, масть — тёмная, дымчатая, с тем же металлическим отливом, что у доспеха Вестницы. Всадники — в броне, настоящей, функциональной, не парадной. Шлемы. Оружие. Мечи, копья.

Военные.

Деревенские расступились. Не в страхе — в привычке. Так расступаются перед начальством.

Отряд остановился. Из строя выехал один — впереди, на самом крупном скакуне.

Он снял шлем.

И.

Ладно. Варя была уставшей, растерянной, напуганной и только что чуть не потеряла сознание, закрывая дыру в мироздании. Но она была жива и у неё были глаза.

У него было лицо, которое нельзя было назвать красивым. Не в том смысле, что оно было некрасивым — в том, что слово «красивый» было для него слишком мелким, слишком приятным. Это было лицо, вырезанное резцом, а не нарисованное кистью: скулы — высокие, резкие; нос — с горбинкой, явно когда-то сломанный; подбородок — упрямый; брови — тёмные, прямые, из тех, что складываются в одну линию, когда их обладатель недоволен.

Сейчас они были в одну линию.

Глаза. Серые. Не тёплые, не холодные — оценивающие. Как камера наблюдения. Как сканер.

Он тебя сканирует, подумала Варя.

Волосы — тёмные, коротко стриженные, но на висках — странные, серебристые пряди, не седые, а именно серебряные, как нити на небе. Молодой — лет тридцать? Тридцать два? Но серебро в волосах добавляло неопределённости.

Он смотрел на Варю.

Варя смотрела на него.

Пауза затягивалась.

— Кто? — произнёс он. Одно слово. Голос — низкий, ровный, без эмоций.

— Вестница! — бородатый старшина шагнул вперёд, сияя. — Командир Кайрен, Ткань привела нам Вестницу! Она закрыла разрыв! Вот тут, на холме, мы все видели, она…

— Я спрашиваю её, — перебил командир.

Серые глаза вернулись к Варе.

— Кто ты?

— Варвара. Варя. — Она стояла на коленях в траве, в доспехе, который не снимался, после того как закрыла дыру в реальности, перед лицом вооружённого всадника с серебряными прядями и взглядом сканера. — Я из… далёкого места.

— Какого?

— Вы не знаете. Я… попала сюда через зеркало. Случайно.

Бровь. Одна. Приподнялась на миллиметр.

— Через зеркало, — повторил он.

— Да. В примерочной. На работе.

— На какой работе?

— Я выдаю заказы. Вещи. Люди приходят, забирают. — Варя понимала, как это звучит. — Это не важно. Важно, что я не Вестница, я не знаю, где я, и мне нужно домой.

Командир Кайрен не двигался. Его скакун переступил с ноги на ногу, звякнув уздечкой. Двенадцать всадников позади — молчали.

— Доспех, — сказал он. — Где ты его взяла?

— В коробке. Без маркировки. Пришёл с утренней доставкой.

— В коробке.

— Да.

— Без маркировки.

— Да. Послушайте, я понимаю, как это звучит, но…

— Звучит, — перебил он, — как хорошо подготовленная легенда шпиона, который надел украденный артефакт и разыграл закрытие разрыва, чтобы получить доступ к деревне на пограничной территории.

Пауза.

— Что? — сказала Варя.

— Ты арестована, — сказал командир Кайрен. — За незаконное ношение имперского артефакта класса «Ноль», проникновение на контролируемую территорию и подозрение в шпионаже в пользу Пустоши.

— Я не шпионка! Я из ПВЗ!

— Не знаю, что такое «пэвэзэ». — Он кивнул двум всадникам. — Руки за спину.

Так, подумала Варя, пока ей вязали запястья — бережно, потому что доспех не позволял верёвке прилегать плотно, и один из солдат тихо ругался. Так-так-так.

Арест. Обвинение в шпионаже. Конвоирование. Допрос.

И ни одного адвоката на всю планету.

Кайрен смотрел на неё сверху вниз — с седла. Серые глаза. Никакого выражения. Ни злости, ни торжества, ни любопытства.

Нет, поправила себя Варя. Любопытство есть. Глубоко. Под всеми этими слоями «я — командир и мне плевать». Он не понимает, кто я. И это его злит.

— Накладная на арест есть? — спросила она.

Кайрен моргнул. Впервые за всю встречу его лицо дрогнуло — на секунду, не больше.

— Что?

— Накладная. Документ. Основание для задержания. Вы же не просто так людей арестовываете?

— Я командир пограничного гарнизона. Моё слово — основание.

— Удобно, — сказала Варя. — У нас на работе тоже так: «Я менеджер, мне виднее». А потом всё валится, и крайний — кто? Правильно, рядовой сотрудник.

Один из солдат за спиной Кайрена кашлянул. Подозрительно похоже на подавленный смех.

Серые глаза командира стали на градус холоднее.

— Посадите её на вьючную лошадь. Мы уезжаем.

Вьючная лошадь — точнее, то, что здесь было лошадью, — пахла дымом и чем-то хвойным. Она была спокойна, флегматична и абсолютно равнодушна к тому, что на неё усадили арестованную Вестницу из другого мира.

Варя оценила.

Хотя бы кто-то в этом мире не делает из меня ни героиню, ни шпионку.

Отряд двигался рысью. Руки Вари были связаны спереди — Кайрен разрешил, когда она сказала, что иначе упадёт, — и привязаны к луке седла. Доспех по-прежнему сидел идеально, и верёвка по-прежнему соскальзывала с наручей, и солдат, ответственный за узлы, по-прежнему тихо ругался.

Ехали молча. Кайрен — впереди, спина прямая, как линейка. Его скакун — крупнее остальных, с серебристой гривой — шёл ровно, уверенно. Всадники — по флангам. Никто не разговаривал с Варей. Никто не смотрел.

Кроме одного.

Молодой солдат — Варя заметила его ещё в деревне: рыжеватый, с россыпью веснушек и ушами, которые торчали из-под шлема с трогательным упрямством, — бросал на неё короткие взгляды. Не враждебные. Любопытные.

— Первый раз вижу Вестницу, — пробормотал он, видимо, думая, что Варя не слышит.

— Рыжий, — рявкнул Кайрен, не оборачиваясь. — Молчать.

Рыжий поджал губы.

Варя молчала тоже. Смотрела по сторонам. Впитывала.

Дорога шла через холмы — те же, рыжие и зелёные. Трава колыхалась. Нити на небе — здесь, вдали от деревни, — казались реже, тусклее. Как будто Ткань была натянута неравномерно: где-то плотная, густая, а где-то — протёртая до прозрачности.

Неравномерная нагрузка на сеть, подумала Варя. Как в день распродажи, когда половина серверов ложится.

— Куда мы едем? — спросила она.

Кайрен не ответил.

— В Каэр-Сол, — ответил рыжий. И тут же получил взгляд от командира, способный заморозить кипяток. — Ну а что, она всё равно увидит…

— Таррин, — голос Кайрена был тихим. Тихий голос — страшнее крика. — Ещё одно слово — и ты чистишь стойла до конца сезона.

Таррин замолчал. Но перед этим успел бросить на Варю взгляд, в котором читалось извинение.

Варя кивнула ему. Чуть-чуть. Незаметно для Кайрена.

Каэр-Сол. Крепость? Город? База? Место, где меня будут допрашивать.

Она закрыла глаза.

Усталость — та, глубинная, которую доспех снял с тела, но не смог снять с души, — накатила. Варя покачивалась в седле, и мерное движение напоминало электричку, которая везла её с работы домой по вечерам: монотонно, бесконечно, с остановками, на которых ничего не менялось.

Только теперь электричка шла не домой.

Она принимала возвраты, подумала Варя. А теперь мир не хочет её возвращать.

Каэр-Сол оказался крепостью.

Каменной. Серой. Стоящей на холме — самом высоком из всех, что Варя видела, — как единственный зуб в челюсти великана. Стены — высокие, толстые, с башнями по углам. Ворота — тяжёлые, окованные тёмным металлом. Над воротами — знамя: серебряная нить на чёрном поле.

Нить. Ткань. Символика.

Внутри — двор, казармы, конюшни, кузница. Военная база. Пограничный гарнизон — не парадный, а рабочий. Варя узнала атмосферу: так же пахло в складских помещениях распределительного центра, куда она однажды ездила на стажировку. Пот, металл, дисциплина и усталость.

Её сняли с лошади. Провели через двор. Солдаты — те, что были в крепости, — останавливались и смотрели. Шёпот бежал впереди неё, как волна.

…Вестница?.. доспех… разрыв… командир привёз…

Кайрен шёл рядом. Молча. Его шаги — ровные, мерные, как метроном.

Они вошли в здание — каменное, прохладное, с узкими окнами. Коридор. Ещё коридор. Лестница вниз. Снова коридор.

Камера.

Не тюремная камера в привычном смысле — не тёмная, не сырая, не с крысами. Небольшая комната, каменные стены, деревянная койка с тюфяком, стол, табурет, кувшин с водой. Окно — высокое, узкое, с решёткой, через которое просачивался свет.

Кайрен развязал ей руки. Сам. Пальцы — длинные, жёсткие, с мозолями от меча — коснулись её запястий на мгновение. Варя отметила: тёплые. Она почему-то ожидала холодных.

— Утром — допрос, — сказал он. — Совет гарнизона решит, что с тобой делать.

— А если я невиновна?

— Тогда совет это установит.

— А если не установит?

— Тогда ты поедешь в столицу. Там разберутся.

— «Разберутся», — повторила Варя. — Знакомое слово. У нас на складе тоже говорят «разберёмся». Обычно это значит «забудем и потеряем».

Снова — дрогнуло. На лице Кайрена. Тень чего-то, похожего на понимание. Или раздражение. Или и то, и другое.

— Ты для арестованной слишком много говоришь, — заметил он.

— А вы для командира слишком мало слушаете.

Серые глаза сузились.

— Спи, — сказал он. — Утро будет длинным.

Он вышел. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.

Варя осталась одна.

Она села на койку. Потрогала тюфяк — жёсткий, набитый чем-то вроде соломы, но чистый. Налила воды из кувшина. Выпила.

Потом — легла.

Потолок был каменный. Серый. Никаких нитей, никаких узоров. Просто камень.

Варя закрыла глаза.

Итак. Я в другом мире. Меня зовут Вестницей. Я закрыла дыру в реальности. Меня арестовал красивый хмурый командир с серебром в волосах. Я сижу в камере в средневековой крепости. У меня нет телефона, нет денег, нет плана и нет ни малейшего представления о том, что происходит.

А ещё я так и не купила молоко.

Лена будет расстроена.

Варя усмехнулась. Потом — засмеялась. Тихо, в тюфяк, чтобы часовой за дверью не услышал.

Потом — заснула.

Первый раз за два года — без боли в пояснице.

25:T52be,

Утро началось со звука, который Варя сначала приняла за будильник.

Она дёрнулась, потянулась к тумбочке — и ткнулась пальцами в каменную стену. Сознание вернулось рывком: камера, крепость, другой мир. Не будильник. Рог. Гарнизонный рог, низкий и протяжный, — труба побудки.

Доспех был на ней. Она спала в нём и проснулась в нём. Ни затёкшей шеи, ни отлежанного плеча — ничего. Как будто доспех подстраивался под положение тела.

Удобнее, чем мой диван-книжка, подумала Варя.

Дверь открылась. Вошёл Таррин — рыжий, веснушчатый солдат. Он нёс поднос: миска с кашей, хлеб, кружка с чем-то горячим.

— Доброе утро, — сказал он. — Командир велел покормить.

— Мило с его стороны. А если бы не велел?

Таррин замялся.

— Ну… он всё равно бы велел. Он… суровый, но не жестокий.

Варя взяла поднос. Каша — густая, серая, с крупинками чего-то, похожего на гречку, но слаще. Хлеб — тёмный, плотный, с хрустящей коркой. Напиток — травяной, горьковатый, но согревающий.

Варя ела и думала о том, что за пять лет работы в ПВЗ она научилась есть быстро, в любом положении и из любой тары. Навык пригодился.

— Таррин, — сказала она между ложками. — Что такое Вестница? Коротко.

Таррин оглянулся на дверь. Потом — сел на табурет, пристроив копьё у стены, и понизил голос.

— Легенда. Древняя. Когда Ткань Судьбы рвётся — а она рвётся раз в несколько сотен лет, — приходит Вестница. Из-за Ткани. Из другого мира. Она носит Доспех Пути и владеет Печатью — способностью видеть и чинить Ткань. Последняя Вестница была… — он наморщил лоб, — пятьсот двенадцать лет назад. Во время Второго Разрыва. Она закрыла все дыры и спасла Тариэль.

— А потом?

— Что — потом?

— Она вернулась домой?

Таррин замолчал. Посмотрел в сторону.

— Нет, — сказал он тихо. — Она… осталась. Навсегда.

Варя поставила ложку.

— Насколько навсегда?

— Вестница отдала себя Ткани. Стала частью неё. Так гласит предание.

Тишина.

— Отличная легенда, — сказала Варя. — Жизнеутверждающая.

— Но это было давно! — торопливо добавил Таррин. — Может, в этот раз по-другому. Может…

— Таррин! — Голос Кайрена — из коридора. — Ко мне.

Рыжий подскочил, схватил копьё, виновато глянул на Варю и выбежал. Дверь закрылась.

Варя допила напиток.

Осталась навсегда. Стала частью Ткани.

Нет.

Нет, нет, нет.

Мне нужно домой. У меня незакрытая смена, неоплаченная аренда, кредит за телефон, подруга, которая ждёт молоко, и мама, которая позвонит в воскресенье и спросит «как дела», и я скажу «нормально», как говорю каждое воскресенье.

Мне. Нужно. Домой.

Но сначала — допрос.

Допрос проходил в зале, который, судя по столу со следами от кружек и настенной карте, в обычные дни служил столовой для офицеров.

Совет гарнизона — это оказалось громкое название для пяти человек за столом: Кайрен в центре, по бокам — два офицера, седой и лысый (Варя мысленно окрестила их Бобр и Куница, по ассоциации с выражениями лиц), женщина в лёгкой кольчуге с коротко стриженными тёмными волосами (Заместительница?) и — старуха из деревни.

— Ты позвала Мирру? — Варя удивилась, увидев знахарку.

— Мирра — сеевидящая, — ответил Кайрен. Он сидел, сложив руки на столе. Доспех сменил на кожаную куртку поверх рубахи. — Единственная на всю провинцию. Она видит Ткань и может подтвердить или опровергнуть твои… утверждения.

— Мои утверждения о том, что я не шпионка?

— Твои утверждения обо всём.

Живой детектор лжи. Удобно.

Варя стояла перед столом. Руки — свободны, Кайрен распорядился не связывать. Из-за этого двое солдат стояли у двери. Кайрен — человек расчёта: либо верёвки, либо охрана, но перестраховка — обязательна.

— Назови себя, — сказал Бобр (на самом деле — капитан Дорн, как Варя узнала позже).

— Варвара. Варя. Фамилия — Сёмина, но я сомневаюсь, что это вам что-то скажет.

— Откуда ты?

— Из другого мира. Я не знаю, как он называется по-вашему. Мы зовём его… Земля.

— Как ты попала сюда?

— Через зеркало. В примерочной. На работе.

Бобр и Куница переглянулись. Женщина-заместительница — лейтенант Эсра, как выяснилось, — нахмурилась. Кайрен не двигался.

Мирра — сеевидящая — сидела с закрытыми глазами. Как будто слушала не слова, а что-то за ними.

— Опиши свой мир, — сказал Кайрен.

Варя помолчала. Как описать Землю человеку, который не знает, что такое электричество? Или маркетплейс? Или ноябрьский вторник?

— Большой, — начала она. — Много людей. Нет магии — по крайней мере, я о ней не знала. Есть… технологии. Устройства, которые делают работу. Я работала в месте, куда люди приходят забирать вещи, которые они заказали.

— Заказали у кого?

— У… — Варя запнулась. — У больших торговых домов. Только они не дома, а… сети. Нет, это тоже не то. Организации, которые продают товары. Люди выбирают товар на… — экране? планшете? магическом зеркале? — …специальном устройстве. Товар привозят в пункт выдачи. Я его выдаю. Выдавала.

Тишина.

— Ты… носильщица? — предположил Куница (капитан Рольт).

— Не совсем. Я — … — Кто я? Оператор пункта выдачи? Менеджер по работе с клиентами? Человек, который весь день повторяет «ваш заказ — ячейка Б-тридцать четыре, пройдите в примерочную, нет, пакет не включён»? — Я принимаю, сортирую и выдаю. Товары. Вещи. Пять лет.

— Пять лет, — повторил Кайрен. — Одно и то же, пять лет?

— Да.

Что-то промелькнуло в его глазах. Не сочувствие — для этого он был слишком контролируем. Скорее — узнавание. Солдат, годами несущий одну и ту же службу на одной и той же границе, понимал.

— Доспех, — продолжил он. — Как ты его нашла?

Варя рассказала. Всё — коробку без маркировки, курьера, который не знал, откуда она, звонок на склад, полку «Некондиция», примерочную, зеркало. Рассказывала подробно — как привыкла рассказывать менеджеру по претензиям, когда клиент жаловался: факты, хронология, ничего лишнего.

Мирра открыла глаза.

Все повернулись к ней.

— Она говорит правду, — сказала старуха. Просто, без эффектов.

— Всю правду? — уточнил Кайрен.

— Нити не дрожат. Нигде. Она верит в каждое слово. — Мирра помолчала. — Это не значит, что всё так и было. Она могла быть обманута. Но она не обманывает нас.

— Спасибо, — сказала Варя. — Приятно знать, что хоть кто-то мне верит.

— Я не сказала, что верю, — уточнила Мирра. — Я сказала, что ты не лжёшь.

Разница, оценила Варя. Тонкая, но существенная. Как между «товар в наличии» и «товар доступен для заказа».

Кайрен постучал пальцами по столу. Ритмично. Думал.

— Доспех Вестницы, — произнёс он, обращаясь к Мирре. — Он настоящий?

— Да. Я проверила вчера, в деревне. Это тот самый доспех. Печать Пути — подлинная. И она — активирована. Эта девушка несёт Печать.

— Печати можно подделать.

— Печать Пути — нет. Ты знаешь это, Кайрен. Твой народ знал это лучше всех.

Мгновение — мгновение — что-то сдвинулось в лице Кайрена. Тектонический сдвиг, почти невидимый на поверхности, но Варя почувствовала его. Боль. Старая. Глубокая. Затвердевшая в шрам, но живая под ним.

«Твой народ», сказала Мирра.

Значит, его народ — другой. Не тот, которому он служит.

Кайрен выпрямился.

— Совет, — произнёс он. — Решение.

Бобр — капитан Дорн — откашлялся.

— Протокол требует доставить носителя имперского артефакта класса «Ноль» в столицу. На идентификацию и решение Совета Хранителей.

— Согласен, — Куница — капитан Рольт.

Лейтенант Эсра кивнула.

Мирра молчала.

Кайрен посмотрел на Варю.

— Завтра на рассвете, — сказал он. — Конвой до Каэр-Тал. Столица. Десять дней пути.

— Десять дней, — повторила Варя. — Верхом?

— Верхом.

— Я не умею ездить верхом.

— Научишься.

— А если не научусь?

— Тогда десять дней покажутся тебе тридцатью.

Юмор? Варя вгляделась в его лицо. Нет. Констатация факта. Хотя… левый уголок рта. Дрогнул? Или показалось?

— Мне нужна накладная, — сказала она.

Весь совет уставился на неё.

— Документ, — пояснила Варя. — Бумага. Подтверждающая, что я — арестованная, конвоируемая в столицу, и что мне предъявлено обвинение. У вас есть бумага? И чернила?

Бобр повернулся к Кайрену.

— Она… просит сопроводительный лист?

— Да, — сказала Варя. — Потому что если меня везут через полстраны, я хочу знать, на каком основании. Официально. С печатью.

— У нас нет печати, — сказал Куница.

— Тогда подпись командира. Это минимум.

Кайрен смотрел на неё. Долго. Тем самым сканирующим взглядом — сверху вниз, как будто считывал штрих-код и не мог его распознать.

Потом — встал. Подошёл к полке. Достал лист плотной бумаги — не бумаги, скорее пергамента, чуть желтоватого, грубого. Перо. Чернильницу.

Написал. Быстро, чётко, командирским почерком.

Подписал.

Протянул Варе.

Она взяла. Прочитала — доспех-переводчик работал и на письменный текст, хотя символы были совершенно чужими:

«Настоящим подтверждается, что лицо, именующее себя Варварой, задержано в провинции Каэр-Сол по подозрению в незаконном ношении артефакта имперского класса „Ноль" (Доспех Вестницы). Конвоируется в столицу Каэр-Тал для идентификации Советом Хранителей Путей. Командир пограничного гарнизона Каэр-Сол, Кайрен из рода Таэр.»

— Кайрен из рода Таэр, — прочитала Варя вслух.

Мирра еле заметно усмехнулась.

Таэр. Запомнить.

— Спасибо, — сказала Варя, складывая пергамент. — Теперь хотя бы есть документ. Если что-то пойдёт не так, я буду знать, на кого жаловаться.

Кайрен из рода Таэр — командир пограничного гарнизона, полукровка (если верить оговорке Мирры), обладатель серых глаз, серебряных висков и абсолютной невозмутимости — едва заметно сжал челюсть.

— Допрос окончен, — произнёс он.

Остаток дня Варя провела в камере. Но дверь — не заперли.

— Ты можешь ходить по крепости, — сказал Кайрен перед уходом. — Двор, казармы, кухня. За ворота — нет.

— Великодушно.

— Практично. Если ты действительно Вестница — тебе незачем бежать. Если шпионка — за воротами тебя ждёт трое суток пустоши без воды. В обоих случаях ты останешься.

Он ушёл.

Варя вышла во двор.

Каэр-Сол жил своей жизнью: солдаты тренировались, кузнец ковал, лошади фыркали в конюшне. Пограничная база, будни. Варя стояла на крыльце каменного здания и смотрела.

И — видела.

Нити. Здесь их было больше, чем в поле. Они тянулись между людьми, зданиями, предметами — тонкие, светящиеся, разноцветные. У каждого солдата — пучок нитей, связывающий его с оружием, с лошадью, с товарищами. У кузницы — толстый узел: десятки нитей, сходящиеся к наковальне. У ворот — мощный канат из нитей, тянущийся вовне — к дороге, к деревням, к миру.

И один человек — один — светился ярче других.

Кайрен стоял на стене, глядя на горизонт. Вокруг него нити были… другими. Не просто связями — они шли сквозь него, как свет сквозь призму. Он был узлом. Перекрёстком. Точкой, через которую проходили десятки нитей — от гарнизона, от провинции, от чего-то дальнего, невидимого.

Хранитель Путей? — подумала Варя. — Нет. Мирра сказала «твой народ». Ткачи. Его народ — Ткачи.

И империя их уничтожила.

И он служит империи.

Кайрен повернул голову. Посмотрел вниз — на неё.

Расстояние — метров двадцать. Но Варя чётко увидела его глаза. Серые. Холодные.

И — на мгновение — что-то за холодом. Что-то, что не было ни злостью, ни подозрением, ни равнодушием.

Что-то, похожее на вопрос.

Она не отвела взгляд. Он — тоже.

Три секунды. Четыре. Пять.

Он отвернулся первым.

Варя выдохнула.

Ну вот, подумала она. Пять лет я принимала чужие заказы. Теперь, кажется, мне выдали мой собственный. И я даже не знаю, что в посылке.

Она спустилась во двор и пошла искать кухню. Потому что допрос — допросом, а обед по расписанию. Двенадцатичасовые смены научили её главному:

Пока ешь — живёшь.

26:T8b6d,

Рассвет в Тариэле был неприличным.

Не в том смысле, что солнце вставало голым — хотя, строго говоря, так и было. В том смысле, что он был слишком красивым. Оскорбительно, вызывающе красивым — так, как не бывает в реальной жизни, где рассвет — это серая полоса между панельными домами и звук мусоровоза.

Здесь небо наливалось цветом медленно, слой за слоем: сначала — тёмный мёд, потом — абрикосовый джем, потом — расплавленная медь. Нити Ткани вспыхивали, как ёлочная гирлянда, которую включают в тёмной комнате: сначала одна, потом три, потом — все сразу, и комната перестаёт быть тёмной.

Варя стояла во дворе Каэр-Сола, смотрела на небо и думала о том, что ей не дали выспаться.

Рог побудки прозвучал, когда за окном камеры ещё было темно. Варя — человек, привыкший к будильнику в 6:20, — даже не вздрогнула. Тело поднялось раньше, чем проснулось сознание. Автопилот. Пять лет ранних смен — и организм превращается в механизм, который не нуждается в причинах, чтобы встать. Он встаёт, потому что обучен вставать. Как служебная собака, которая бежит за палкой, даже если палку не бросали.

Таррин принёс завтрак — та же каша, тот же хлеб, тот же горький травяной напиток. И информацию.

— Выезжаем через час. Командир берёт шестерых. Остальные — в гарнизоне.

— Шесть солдат, чтобы конвоировать одну безоружную женщину?

— Ну… — Таррин замялся. — Дорога опасная. Бракованные. И ещё… разбойники. И ещё…

— И ещё командир не верит, что я безоружная.

Таррин покраснел так, что веснушки потерялись, как мелкие товары в крупной партии.

— Он просто осторожный.

— Я заметила.

Сейчас Варя стояла во дворе, рядом с лошадьми — восемь голов, считая вьючную, — и пыталась вспомнить всё, что знала о верховой езде. Знала она следующее: лошадь — большая. Седло — сверху. Всё остальное — импровизация.

Лошадь, которую ей выделили, была каурой масти — если слово «каурая» вообще применимо к существу, чья шерсть отливала лёгкой бронзой, а глаза были цвета тёмного янтаря. Она смотрела на Варю с тем флегматичным достоинством, с каким старые сотрудники смотрят на новичков в первый день.

— Её зовут Рыба, — сообщил Таррин.

— Рыба?

— Ну, полное имя — Рыба-В-Камнях. Потому что она однажды встала посреди реки на переправе и отказалась двигаться. Три часа стояла. Командир лично уговаривал. Не помогло. Пошла, только когда захотела.

Варя посмотрела на Рыбу. Рыба посмотрела на Варю.

Родственные души, подумала Варя. Обе — упрямые, обе — уставшие, обе — делают то, что от них требуют, но на своих условиях.

— Ладно, Рыба, — сказала она тихо. — Давай договоримся. Я не буду дёргать поводья, а ты не будешь меня ронять. Идёт?

Рыба фыркнула. Варя решила считать это согласием.

Проблема была в том, как сесть. Стремя было высоко, доспех ограничивал подвижность — не сильно, но достаточно, чтобы Варя, закинув ногу, зависла в положении, которое в йоге назвали бы «поза отчаяния», а в ПВЗ — «коробка застряла на верхней полке».

— Помочь? — Таррин протянул руку.

— Нет. Я… справлюсь. Секунду.

Она не справлялась. Рыба стояла ровно, как памятник терпению, но Варя болталась на стремени, как бельё на ветру, и чувствовала, как шесть солдат за спиной делают вид, что не смотрят.

Кайрен смотрел. Стоял у своего коня — того самого, крупного, с серебристой гривой, — и смотрел. Без выражения. Без помощи. Без комментариев.

Скотина, подумала Варя. Красивая, серебровисочная скотина. Мог бы хоть скамейку подставить.

Она подтянулась. Перекинула ногу. Плюхнулась в седло с грацией мешка картошки. Рыба даже не шелохнулась.

— Готова, — выдохнула Варя.

Кайрен сел в седло одним движением — текучим, бесшумным, как кошка запрыгивает на подоконник. Разумеется. У некоторых людей тело работает, как хорошо смазанный механизм, а у некоторых — как сканер с заевшей кнопкой.

— Строй, — скомандовал он.

Шестеро выстроились: двое впереди, двое по бокам, двое сзади. Варя — в центре. Конвоируемый объект. Посылка, которую нужно доставить по адресу.

Ирония не ускользнула.

Ворота Каэр-Сола открылись. Отряд тронулся.

---

Первый час езды Варя запоминала надолго. Не потому, что произошло что-то драматическое, а потому, что каждая мышца ниже пояса решила напомнить о своём существовании. Одновременно. Громко.

Рыба шла ровно — шагом, не рысью, за что Варя была ей благодарна до глубины пострадавшей души. Но даже шаг — это ритмичное покачивание, к которому тело, не привыкшее к седлу, относится примерно так же, как желудок — к морской качке.

Варя терпела. Она умела терпеть. Пять лет в ПВЗ — это докторская степень по терпению, защищённая перед комиссией из хамящих клиентов, некомпетентного руководства и сломанного кондиционера в июле.

Дорога шла на юг — или в ту сторону, которую Варя условно считала югом. Холмы постепенно выравнивались, трава становилась ниже, появились рощи — деревья с медно-красными кронами, которые Варя видела в первый день. Вблизи они оказались ещё страннее: стволы — витые, спиральные, как будто дерево росло, одновременно вращаясь вокруг оси. Листья — длинные, узкие, с мелкой серебристой каймой.

Нити Ткани здесь были гуще. Варя видела их отчётливо: паутина связей между деревьями, камнями, ручьями. Лес жил — не метафорически, а буквально: каждое дерево было узлом в сети, и по нитям текло что-то — не свет, не энергия, а… информация? Нет, не то слово. Присутствие. Каждый объект знал о каждом другом объекте, как товары в базе данных знают о своих ячейках.

Варя трогала нити взглядом — не руками, не Печатью, просто взглядом — и они откликались. Лёгкая вибрация, как уведомление на экране: «Мы здесь. Мы на месте. Всё в порядке».

— Ты видишь их, — голос Кайрена. Не вопрос. Утверждение.

Варя вздрогнула. Он ехал впереди, но, оказывается, наблюдал — краем глаза, как наблюдают люди, обученные видеть всё, не поворачивая головы.

— Нити, — сказала Варя. — Да. С того момента, как попала сюда.

— Что ты видишь?

— Связи. Между всем. Деревья, камни, дорога — всё соединено. Как… — она поискала аналогию, которую он мог бы понять. — Как нитки в ткани. Убери одну — и рядом ослабнут другие.

Кайрен помолчал. Его конь — Варя так и не узнала его имени — шёл впереди Рыбы, и Варе был виден затылок командира: тёмные волосы, серебро на висках, прямая линия шеи.

— Обычные люди не видят Ткань, — сказал он. — Сеевидящие, как Мирра, — после десятилетий обучения. Хранители Путей — после посвящения.

— А Ткачи?

Пауза. Длинная. Спина Кайрена не дрогнула, но Варя увидела, как нити вокруг него — те самые, яркие, проходящие сквозь него, — на мгновение сжались. Как мышца, в которую ткнули иглой.

— Ткачи видели Ткань от рождения, — сказал он ровно. — Ткачей больше нет.

Точка. Конец абзаца. Тема закрыта.

Варя не стала нажимать. Она знала эту интонацию. Слышала её сотни раз — в голосах людей, которые приходили в ПВЗ и говорили «всё нормально» тоном, в котором ничего не было нормально. Люди, потерявшие работу. Люди, пережившие развод. Люди, которые покупали третий комплект постельного белья за месяц, потому что старое напоминало о том, кто ушёл.

Варя научилась не спрашивать. Но научилась замечать.

Ткачей больше нет. Но Кайрен — полукровка. Мирра сказала: «Твой народ». Значит, он — наполовину Ткач. Наполовину — тот, кого уничтожили. И он служит тем, кто уничтожил.

Почему?

Вопрос лёг на полку «Некондиция» — ту внутреннюю полку, куда Варя складывала всё, что не влезало в простые категории. Там уже скопилось немало: доспех, Печать, Бракованные, Ткань, пророчество о Вестнице.

И Кайрен.

Кайрен определённо не влезал ни в одну ячейку.

---

К полудню отряд остановился у ручья. Привал. Варя сползла с Рыбы — именно сползла, контролируемым падением, придерживаясь за седло, — и обнаружила, что ноги существуют отдельно от остального тела и имеют на него обиду.

— Первый день — самый тяжёлый, — сказал Таррин, подавая ей флягу. — Потом привыкнешь.

— Ты это говоришь, чтобы меня утешить, или потому что это правда?

— И то, и другое?

— Честный ответ. Ценю.

Солдаты разбили короткий лагерь: расседлали лошадей, развели огонь — маленький, быстрый, походный. Один из них — немолодой, молчаливый, с шрамом через левую бровь — достал котелок и начал варить что-то, пахнущее подозрительно хорошо.

Варя села на камень у ручья. Опустила руки в воду — холодную, прозрачную, с крохотными серебристыми рыбками, которые метнулись прочь.

И — увидела.

Нити ручья. Они были другими — подвижными, быстрыми, текучими, как и сама вода. Не связи между объектами, а потоки. Маршруты. Ручей нёс в себе десятки нитей, и каждая тянулась куда-то — к корням деревьев, к камням, к подземным источникам. Водная логистика. Распределение ресурсов.

— Ого, — прошептала Варя.

— Что? — Таррин, который расположился рядом с непосредственностью щенка, посмотрел туда же.

— Нити. В воде. Они… как маршрутные листы. Каждая — доставка. Вода несёт что-то куда-то.

Таррин уставился на ручей.

— Я ничего не вижу, — сказал он с сожалением.

— Ну да. Ты же не пять лет штрих-коды сканировал.

— Что такое штрих-коды?

Варя открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Маленькие символы, — сказала она. — Уникальные для каждого предмета. Чтобы отличить один от другого. Идентификация.

— А, — Таррин просветлел. — Как клейма? У нас на лошадях — клейма, у товаров — печати гильдий, у солдат — нашивки.

— Да, — Варя улыбнулась. — Как клейма. Только их миллионы. И я каждый день сканировала — считывала — сотни.

— Сотни в день?

— Двести-триста.

Таррин присвистнул.

— Это больше, чем наш гарнизонный писарь обрабатывает за неделю.

— Ваш гарнизонный писарь не работает с клиентами, которые утверждают, что заказывали бежевый, а не кофейный.

Таррин засмеялся. Открыто, по-мальчишески, откидывая голову назад. Уши покраснели.

— Рыжий, — голос Кайрена из-за дерева. — Ты на дежурстве, а не на посиделках.

Таррин вскочил, подхватил копьё и унёсся на периметр. Варя проводила его взглядом.

Из-за дерева вышел Кайрен. Без шлема, без нагрудника — в кожаной куртке и наручах. Волосы, растрёпанные ветром, падали на лоб. Серебряные пряди на висках блестели в полуденном свете.

Он подошёл к ручью. Присел — не рядом с Варей, но и не далеко. На расстоянии меча. Это было, вероятно, его стандартное расстояние для всего: достаточно близко, чтобы контролировать, достаточно далеко, чтобы не впускать.

Набрал воды во флягу. Выпил. Варя отметила: он пил, не спуская глаз с горизонта. Профессиональная привычка.

— Ты сказала «маршрутные листы», — произнёс он, не глядя на неё.

— Что?

— Нити в воде. Ты сказала «как маршрутные листы». Что это?

Он слушал. Из-за дерева. Когда Варя думала, что он не слушает.

— Документ, — сказала Варя. — В моём мире. Лист, на котором написано: откуда едет груз, куда, каким путём, за какое время. Каждый курьер — перевозчик — получает маршрутный лист и следует ему.

— Курьер. Перевозчик. Это те, кто привозил тебе… заказы?

— Да. Они забирали товары на складе и доставляли мне. Я принимала, сортировала, выдавала людям. А нити — они как маршрутные листы, потому что каждая указывает направление, начало, конец, содержимое. Только… живые. Не статичные.

Кайрен повернул голову. Посмотрел на неё.

Не сканирующим взглядом. Другим. Варя не могла определить, каким именно. В нём была… задумчивость? Расчёт? Оценка не как подозреваемой, а как — чего? Инструмента? Ресурса?

— Хранители Путей, — сказал он, — всю жизнь учатся видеть то, что ты описываешь. Маршруты Ткани. Потоки между узлами. Направления. Они строят карты, пишут трактаты, медитируют десятилетиями. — Пауза. — А ты посмотрела в ручей и увидела маршрутные листы.

— Я пять лет смотрела на маршрутные листы, — ответила Варя. — Каждый день. Знаете, как это работает? Когда делаешь что-то тысячи раз, мозг начинает видеть паттерны везде. Я в метро стоя вижу, кто в какой вагон сядет, по тому, как люди двигаются по платформе. Я в магазине вижу, какой товар закончится первым, по тому, как стоят упаковки. Это не магия. Это — рабочая деформация.

— Здесь это магия, — сказал Кайрен.

Ещё одна пауза. Ручей журчал. Нити в нём сияли — для Вари. Для Кайрена — нет? Или — да?

— А вы? — спросила Варя. — Вы видите нити?

Его лицо закрылось. Мгновенно, как забрало шлема: лязг, и всё — ни глаз, ни выражения, только металл.

— Привал окончен, — сказал он и встал.

---

Второй и третий часы езды были хуже первого, потому что Рыба перешла на рысь.

Рысь — это когда лошадь делает вид, что бежит, но на самом деле трясёт всадника, как шейкер трясёт коктейль. Варя подпрыгивала в седле, хваталась за луку, стискивала зубы и старалась не стонать. Доспех смягчал удары, но не отменял гравитацию.

— Привставай на стременах, — крикнул Таррин, поравнявшись. — В такт! Раз-два, раз-два!

Варя попробовала. Получилось — не сразу, не красиво, но получилось. Через двадцать минут ритм поймался, и тряска уменьшилась примерно вдвое. Ноги горели, но это была знакомая боль — боль работающих мышц, как после смены, когда таскала тяжёлые коробки с зимними куртками.

— Лучше! — одобрил Таррин.

— Терпимо, — выдохнула Варя.

Кайрен, ехавший впереди, не оглянулся. Но чуть — чуть — сбавил темп.

Варя заметила.

К вечеру они разбили лагерь на опушке леса. Девять часов в седле — Варя не чувствовала ничего ниже рёбер. Ничего — в буквальном смысле: ноги, бёдра, поясница слились в единый онемевший блок, как будто нижняя половина тела решила уволиться и ждёт расчёт.

Она сползла с Рыбы — в этот раз Рыба повернула голову и, кажется, посмотрела сочувственно — и попыталась сделать шаг. Ноги подогнулись.

Рука Таррина поймала её за локоть.

— Спасибо, — сказала Варя.

— Первый день, — повторил он, как мантру.

— Если ты скажешь это ещё раз, я тебя укушу.

Он засмеялся. Потом осёкся, покосившись на Кайрена, — но командир был далеко, отдавал распоряжения солдатам, и Таррин позволил себе улыбку.

Лагерь обустроили быстро: палатки — четыре штуки, одна для Вари (маленькая, но отдельная, и в этом был Кайрен — практичный до абсурда: даже арестованной Вестнице положено личное пространство, потому что это снижает вероятность конфликтов), костёр, дозорные. Молчаливый солдат со шрамом — Варя узнала, что его зовут Борг, — снова колдовал над котелком. Похлёбка — густая, мясная, с травами. Варя ела и думала, что в ПВЗ она обедала хуже.

После ужина солдаты расположились у костра. Разговоры — тихие, привычные, солдатские. Варя сидела чуть в стороне, на бревне, укутанная в одеяло, которое ей дал Таррин (своё, как подозревала Варя, потому что она видела, как он потом заворачивался в плащ и делал вид, что ему не холодно).

Кайрен сидел напротив. По другую сторону костра. Свет огня плясал на его лице — скулы, горбинка носа, серебро на висках. Он смотрел в огонь, и Варя видела, как нити вокруг него менялись: дневная жёсткость — натянутые, прямые, как струны, — уступала чему-то более свободному. Не расслабленности. Кайрен не умел расслабляться. Но — усталости. Честной усталости человека, который весь день нёс на себе ответственность за восемь жизней и один артефакт класса «Ноль».

— Командир, — один из солдат, широкоплечий, с густыми чёрными усами — Варя мысленно назвала его Усач, — кивнул в сторону леса. — Сегодня тихо. Ни одного Бракованного.

— Тихо — не значит безопасно, — ответил Кайрен. — Удвоить дозор на вторую смену.

— Бракованные, — Варя подала голос. Все посмотрели на неё. — Они… часто появляются?

Кайрен не ответил.

— Раньше — редко, — ответил Борг. Его голос оказался неожиданно мягким для человека с таким лицом. — Раз в месяц. Мелкие. С прошлого сезона — чаще. И крупнее.

— С прошлого сезона — это сколько?

— Полгода, — сказал Таррин. — С тех пор как начались Большие Разрывы.

Большие Разрывы. Ткань рвётся. Через дыры лезут Бракованные. И единственный, кто может чинить, — Вестница, которая приходит раз в пятьсот лет.

— Сколько было разрывов? — спросила Варя. — За полгода?

— На нашем участке — четырнадцать, — ответил Борг. — По всей границе — не знаем. Столица молчит.

— Четырнадцать, — Варя нахмурилась. — И вы их… как? Закрывали?

— Не закрывали. — Это Кайрен. Голос — ровный, но Варя уловила нотку, которую слышала у клиентов, когда они описывали проблему, на которую никто не реагировал. — Сдерживали. Убивали Бракованных, когда могли. Эвакуировали деревни, когда не могли. Ждали, когда разрыв закроется сам.

— Закрывается сам?

— Иногда. Мелкие — да. Крупные — нет. Тот, в деревне, не закрылся бы.

Тот, который закрыла она.

Варя посмотрела на свои руки. Руки как руки. Не светятся, не искрят. Руки, которые пять лет сканировали штрих-коды и перетаскивали коробки.

— Я закрыла его грубо, — сказала она. — Мирра сказала — узлы развяжутся через неделю.

— Да, — Кайрен смотрел на неё через огонь. — Но ты закрыла. Без обучения. Без подготовки. В первый раз в жизни. Ни один Хранитель Путей этого не может.

— Может, у них нет опыта в приёмке бракованного товара.

Тишина. Костёр трещал. Кто-то из солдат хмыкнул.

Кайрен — Варя видела это ясно, безошибочно — сдержал усмешку. Не позволил ей прорваться. Но мышца у левого угла рта дрогнула, и нити вокруг него — на мгновение, на одно-единственное мгновение — потеплели.

— Спать, — скомандовал он. — Первая смена дозора — Борг и Усач. Вторая — Таррин и Хромой. Выезд на рассвете.

Усач и Хромой. Значит, у неё были не прозвища — фамилии? Позывные? Или Варя угадала.

Она не стала уточнять. Поднялась, кивнула солдатам — они кивнули в ответ, неловко, не зная, как обращаться с арестованной-которая-может-быть-Вестницей — и пошла к своей палатке.

У входа остановилась.

Кайрен стоял у своей палатки — соседней. Расстояние — три метра. Расстояние контроля. Он стоял спиной, разбирая седельную сумку, и серебро в его волосах ловило последний свет костра.

— Командир, — сказала Варя.

Он не повернулся. Но — замер. Слушал.

— Вы не ответили. Днём. У ручья. Вы видите нити?

Молчание. Долгое. Ночное. Наполненное треском костра и шорохом листьев и далёким, на самой границе слуха, гулом — как будто мир вибрировал на низкой частоте.

— Спи, — повторил он.

И вошёл в палатку.

Варя стояла ещё секунду. Две. Три.

Он не сказал «нет».

Она легла на жёсткий тюфяк, завернулась в одеяло, и доспех — удивительное дело — стал мягче, теплее, как будто понял, что сейчас нужна не броня, а кокон.

Ей предстояло девять дней пути. Девять дней рядом с человеком, который не доверял ей и не показывал этого. Который видел в ней инструмент — или угрозу. Который скрывал что-то за серыми глазами и серебряными прядями, и это «что-то» было связано с народом, которого больше нет, и с Тканью, которая рвётся.

Девять дней. Десять, если считать сегодняшний.

В ПВЗ десять дней — это две тысячи выдач, четыреста возвратов, три скандала категории «позовите менеджера», один визит проверки и ноль сюрпризов.

Здесь — Варя подозревала — сюрпризов будет больше.

Она закрыла глаза.

И — перед тем как уснуть — увидела нити. Не снаружи, а внутри. За закрытыми веками: светящаяся сеть, пульсирующая, живая, бесконечная. Ткань Судьбы. Она видела её целиком — хотя бы на мгновение, — и в ней были разрывы. Много. Больше, чем четырнадцать. Больше, чем она могла сосчитать.

Ткань рвалась.

И не только на границе.

Варя уснула с этим знанием — тяжёлым, как двадцатикилограммовая коробка с зимними куртками.

А на стене Каэр-Сола, в двадцати километрах позади них, Мирра стояла, глядя на юг, и её старые глаза видели то, чего не видел никто: тонкую, едва заметную золотую нить, протянувшуюся от крепости вслед отряду.

Нить, которая соединяла двух людей.

Нить, которой не было ещё вчера.

— Ну вот, — прошептала Мирра. — Началось.

27:T41c8,

На третий день пути Варя научилась двум вещам: привставать на стременах, не думая об этом, и определять настроение Кайрена по положению его плеч.

Плечи вверх и назад — стандартное, рабочее: «Я командир, мир под контролем, все молчат и едут». Плечи чуть опущены, лопатки расслаблены — редкое, вечернее, у костра: «Я устал, но никому об этом не скажу, потому что скорее проглочу свой меч». Плечи вверх и вперёд — опасное: «Что-то не так, и через три секунды вы об этом узнаете».

Сейчас было третье.

Кайрен натянул поводья. Его конь — Варя так и не выяснила имя; подозревала, что конь настолько суровый, что имя ему не требуется, — остановился мгновенно. За ним встал весь отряд. Рыба тоже встала и воспользовалась паузой, чтобы потянуться к пучку травы у дороги.

— Тихо, — сказал Кайрен.

Все и так молчали, но стало тише. Тот сорт тишины, когда люди перестают дышать в полный вдох.

Варя прислушалась. Ветер. Шорох листьев. Далёкое птичье — или не птичье — пение. Ничего необычного.

Но она видела.

Нити впереди — те, что тянулись вдоль дороги ровной серебристой вязью, — дрожали. Не рвались, не гасли. Вибрировали. Как струна, которую тронули, но ещё не отпустили.

— Впереди что-то есть, — сказала Варя.

Семь голов повернулись к ней. Восьмая — Кайрена — не повернулась, но чуть наклонилась.

— Что именно?

— Не знаю. Нити вибрируют. Не разрыв — разрыв я уже видела. Это другое. Они напрягаются. Как будто что-то давит снаружи.

Кайрен посмотрел вперёд. Дорога уходила в ложбину между двумя холмами, поросшими спиральными деревьями с медно-красными кронами. Узкое место. Неудобное для конного отряда.

— Борг, Хромой — разведка. Левый холм. Таррин, Дэйн — правый. Усач — с Вестницей.

Варя отметила: он сказал «с Вестницей», не «с арестованной».

Нет. Рано. Скорее всего — оговорка. Или тактический расчёт: «Вестница» звучит как ресурс, «арестованная» — как обуза. На марше обузу не берут.

Четверо разделились. Кайрен остался на дороге. Усач подъехал к Варе и встал рядом.

— Не дёргайся, — тихо сказал он. — Что бы ни было.

— Я не дёргаюсь. Я пять лет работала с клиентами в пятницу перед Новым годом.

Усач посмотрел на неё. На его лице произошло микроскопическое землетрясение, которое у другого человека было бы улыбкой.

Ждали. Минута. Две.

Нити дрожали. Потом — перестроились. Варя увидела это ясно: нити, шедшие ровно вдоль дороги, сместились. Обогнули что-то невидимое — как вода обтекает камень.

Камень двигался.

— Слева, — сказала Варя. — Из леса. Нити его обходят.

Кайрен выхватил меч.

Из леса вышло существо.

Не Бракованный. Варя поняла сразу: Бракованный — это отсутствие, пустота. А это — было. Очень даже было. Присутствовало с избытком.

Зверь. Размером с крупную корову, но сложенный иначе: длинное тело, шесть ног — четыре основных, две передних покороче, — и голова, плоская, широкая, с двумя рядами глаз. Шкура — каменно-серая, бугристая. Хвост — толстый, с костяным набалдашником.

Оно стояло на краю леса и смотрело на них. Всеми шестью глазами.

— Гранник, — процедил Кайрен. — Взрослый.

— Территориальный, — добавил Усач. — Если мы на его участке — будет проблема.

Нити вокруг зверя рассказывали историю. Варя читала её, не задумываясь — как читала накладные: автоматически, привычно. Связи, соединявшие гранника с лесом, с землёй, с подземными корнями, — натянуты, но не перестроены. Он был частью этого места, буквально вплетён в Ткань. И он не атаковал.

Он стоял.

— Он предупреждает, — сказала Варя.

Кайрен повернул голову — секунда, не больше.

— Нити натянуты, но не перестраиваются, — пояснила она. — Перед действием они меняют конфигурацию. Я это видела у Бракованного в деревне — за секунду до атаки нити вокруг него сжались. У этого — просто напряжение. Он держит позицию. Не идёт дальше.

Пауза.

— Объедем, — решил Кайрен. — Медленно. Без резких движений.

Они обошли ложбину стороной, по склону холма. Рыба прошла неровную землю спокойно и уверенно. Гранник стоял и смотрел, пока они не скрылись за гребнем.

Таррин и остальные вернулись через полчаса.

— Там ещё двое, — доложил Борг. — Молодые. Гнездо.

— Самка с детёнышами, — Кайрен кивнул. — Поэтому он и стоял.

Он не сказал «благодаря тебе». Не посмотрел на Варю.

Но вечером, когда Борг раздавал похлёбку, порция Вари оказалась заметно больше обычной. Борг поставил миску перед ней, посмотрел — одна секунда, прямой взгляд, — и ушёл.

Четвёртый день. Пятый.

Дорога менялась. Холмы остались позади, ландшафт стал ровнее, суше. Небо — по-прежнему невозможно синее — казалось выше. Нити Ткани здесь были реже, тоньше, и Варя чувствовала это как дискомфорт: привыкла к густой сети, а тут — пробелы, пустоты.

Как стеллаж после инвентаризации, когда обнаруживаешь недостачу.

Она начала разговаривать с Рыбой.

— Рыба, — говорила Варя тихо, наклоняясь к уху лошади, — у меня на Земле была постоянная клиентка, которая заказывала один и тот же шарф семь раз. Каждый раз — приходила, мерила, говорила «нет, не тот оттенок» и возвращала. Семь раз. Один шарф. Артикул четыре-семь-два-ноль-девять. На восьмой раз пришла — и забрала. Молча. И я стояла и думала: что изменилось? Шарф — тот же. Она — та же.

Рыба фыркнула.

— Вот именно. Иногда вещам нужно несколько попыток, чтобы оказаться на своём месте.

— Ты разговариваешь с лошадью, — голос Таррина. Он ехал рядом, потому что Кайрен в какой-то момент перестал отгонять его от Вари.

— Рыба — прекрасный собеседник. Не перебивает и не просит пакет.

— Пакет?

— Долго объяснять. — Варя помолчала. — Что ты хочешь знать?

— Что?

— Ты третий день смотришь на меня, как на задачу, которую не можешь решить. Спрашивай.

Таррин покраснел. Потом собрался.

— Этот… заказ. Люди заказывают вещи, и вещи приезжают к ним? Как?

— По дорогам. В повозках, которые двигаются сами.

— Сами?!

— Внутри — устройство, которое превращает тепло в движение.

— Как огненная руна! — Таррин оживился. — У нас в столице — рунные повозки! Рунописцы наносят руну движения на ось. Медленно, правда, и руна выгорает через полдня…

— Похоже. Только наши не выгорают. И их — миллионы.

Таррин присвистнул.

— И каждый товар — с трек-номером, — продолжила Варя. — Уникальным. Чтобы всегда знать, где он и куда едет.

— Как Печать Пути? — Таррин понизил голос. — Знать, где что находится и куда движется?

Варя замолчала.

Она не думала об этом так. Вся логистическая система Земли — склады, маршруты, трек-номера, штрих-коды, ячейки — была, по сути, рукотворной Тканью Судьбы. Человечество, не имея магии, построило свою сеть связей. И Варя пять лет была узлом в этой сети.

— Да, — сказала она. — Именно.

Привал у ручья. Полдень.

Вечером у костра Борг рассказывал историю про рыбалку — одну из четырёх, как Варя уже знала, — когда разговор свернул к Бракованным.

***

На шестой день они нашли купца.

Тело лежало на обочине, полускрытое высокой травой. Мужчина, немолодой. Одежда разорвана, испачкана грязью и кровью. На шее — кожаный шнурок с медной бляхой, какой-то знак гильдии или торговой артели. Левая рука — прижата к бедру, где темнела промокшая повязка, самодельная, из полосы рубахи.

Он дышал.

Кайрен спешился. Присел рядом. Руки — быстрые, уверенные, привычные к полевой помощи — раскрыли импровизированную повязку.

— Рваная рана на бедре. Глубокая. Минимум двое суток. Борг — перевязку.

Человек открыл глаза. Мутные, воспалённые. Увидел форму, оружие. Попытался отползти. Застонал.

— Тихо. — Голос Кайрена изменился. Не командирский — ровный, как рука, которую кладут на лоб ребёнку. — Мы — гарнизон Каэр-Сол. Ты в безопасности. Как тебя зовут?

— Нарвис… — хрип. — Купец из Каэр-Дана… караван…

— Что случилось?

— Разрыв… на перевале… Бракованные… — он закашлялся. Бляха на шее качнулась — Варя разглядела: весы с перекрещёнными стрелами. — Двенадцать нас было… Шестеро ушли в разрыв…

— Ушли?

— Он тянул. Затягивал. Люди, лошади, товар — внутрь. Не дыра — пасть. — Нарвис посмотрел мимо Кайрена. На Варю. На доспех. — Вестница?..

— Когда это было?

— Два… три дня… Я бежал. Ноги не держали. Упал в овраг, камнем — бедро… — Он снова закашлялся. — Остальные пятеро — не знаю. Может, ушли в Каэр-Дан. Может — нет.

Кайрен выпрямился. Посмотрел на Борга. Борг — на Кайрена. Безмолвный разговор людей, работающих вместе годами.

— Перевал Каэр-Дана, — сказал Кайрен. — Четыре часа на запад. Не по маршруту.

Варя ждала. Она знала — по плечам, по голосу, по тому, как он стоял, — что он уже принял решение. Но ему нужно было — что? Обоснование? Разрешение? Причина, которую он потом запишет в рапорт?

— Сколько людей в Каэр-Дане? — спросила она.

Он не ожидал этого вопроса. Ожидал «а это опасно?» или «а обязательно мне?».

— Около трёхсот.

— Разрыв, который тянет — он вырастет?

— Если не закрыть — да. Поглотит перевал. Дорога на Каэр-Дан будет отрезана.

— Сколько мы потеряем времени?

— День.

Варя кивнула.

— Хорошо, — сказала она. И ничего больше.

Кайрен смотрел на неё. Две секунды. Три.

— Хорошо, — повторил он.

Повернулся к отряду.

— Меняем маршрут. Борг — остаёшься с раненым, догонишь. Остальные — за мной.

Варя села на Рыбу. В этот раз — с первой попытки.

Рыба фыркнула.

Отряд свернул на запад.

28:T3b62,

Перевал Каэр-Дана они увидели за час до заката — и сначала Варя подумала, что ошиблась направлением, потому что перевала не было.

Был провал.

Дорога поднималась к седловине между двумя горами — невысокими, округлыми, покрытыми рыжей травой. Нормальная дорога. Нормальные горы. А между ними, там, где должен быть проход, — ничего. Место, из которого вычли реальность. Край — рваный, неровный — шёл по траве, по камням, по дороге, и всё, что оказывалось за этим краем, переставало существовать.

Разрыв в деревне был трещиной. Этот — раной.

И он дышал.

Варя почувствовала раньше, чем увидела: ритмичное сжатие и расширение, пульсация. Разрыв втягивал Ткань. Нити, тянувшиеся к нему со всех сторон, медленно, неумолимо наматывались к центру. Он питался миром. По миллиметру.

Нарвис сказал: «Не дыра — пасть». Он не преувеличивал.

Запаха не было. Варя ожидала запаха — гари, тлена, озона, чего угодно. Но воздух у провала был стерилен. Пуст. И эта пустота пахла страшнее любой гнили, потому что так пахнет место, из которого убрали всё, включая право пахнуть.

— Стоп, — Кайрен поднял руку. — Дальше пешком. Лошадей за гребень.

На дороге перед провалом лежали вещи.

Тюки. Мешки. Обломки повозки с торчащими гвоздями. Бочка, лопнувшая с одного бока, из которой высыпалось зерно — золотистое, тронутое сыростью. И — сапог. Один. С ногой по щиколотку. Дальше — ничего. Срез был чистый, ровный.

Край разрыва.

— Караван Нарвиса, — сказал Кайрен.

Варя привязала Рыбу к дереву, провела ладонью по тёплой шее. Рыба мотнула головой, но не отступила. Флегматичная до конца.

Они поднимались к перевалу пешком: Кайрен впереди, меч обнажён. Усач и Хромой по флангам. Таррин и Дэйн сзади. Варя в центре.

С каждым шагом натяжение росло. Не в воздухе — в Ткани. Нити вокруг дрожали, тянулись к провалу, истончались. Мир здесь был гуще, плотнее — стягивался к дыре, как кожа стягивается вокруг раны.

Варя остановилась в десяти метрах.

В деревне она действовала на инстинкте — увидела, потянулась, схватила, соединила. Рефлекс, а не решение. Сейчас она смотрела.

Разрыв жрал Ткань. Оборванные нити не болтались свободно — они были натянуты к центру провала, вытягивались внутрь. Внутри пустоты что-то двигалось: сама пустота, ритмично, в такт пульсации.

— Варя. — Кайрен стоял рядом. — Что ты видишь?

Не «можешь ли ты это закрыть». Не «справишься ли». Сначала — информация.

— Он ест. Тянет к себе нити. Ткань вокруг истончается, и он ширится. — Она помолчала, подбирая слова точнее. — Тот, в деревне, был прорехой. Этот — голодный.

— Можешь закрыть?

— Нечего закрывать. В деревне я хватала концы и связывала. Тут концы втянуты внутрь. Их нет снаружи.

Кайрен сжал челюсть. Раз, два — и решение.

— Что тебе нужно?

— Подойти ближе. И чтобы вы не дали ему меня втянуть.

Три секунды. Серые глаза — в карие.

— Усач, верёвка. Вокруг пояса. Двойной узел. Второй конец — на дерево и на меня.

Верёвка обхватила Варю поверх доспеха. Усач дёрнул — проверил. Второй конец — к стволу спирального дерева и через плечо Кайрену. Кайрен намотал на кулак. Встал, расставив ноги. Упёрся.

— Если потянет — дёргай назад, — сказала Варя.

— Если потянет — я тебя вытащу. Это не обсуждается.

Она пошла вперёд.

Пять метров. Тяга — ощутимая, крючок за грудиной. Доспех раскалился: пластины на груди, на руках стали горячими. Варя не знала — защита или предупреждение.

Четыре метра. Обломки повозки. Зерно хрустело под ногами.

Три. Край разрыва — чёткая линия. По эту сторону: трава, камни. По ту: ничего. Абсолютное, законченное ничего.

Варя протянула руку — к Ткани, к тем нитям, которые ещё оставались. Натянутым, дрожащим, уходящим в провал.

Коснулась.

Ткань развернулась перед ней. Каждая нить в радиусе — она не знала, каком — вспыхнула, стала видимой, читаемой. Узлы, связи, маршруты, потоки. Деревья — якоря. Камни — якоря. Горы — якоря, к которым крепились сотни нитей. И разрыв — повреждённый сектор. Место, где данные стёрты и продолжают стираться.

Нельзя починить то, чего нет. Нельзя связать исчезнувшие концы. Но можно перенаправить живые нити — пустить в обход. Создать новые связи вокруг дыры. Не залатать, а проложить объезд.

Варя потянулась к первой нити и начала работать.

Брала нить, идущую к провалу, и отводила — аккуратно, не дёргая — к ближайшему якорю. К дереву. К камню. К горе. Вплетала, закрепляла, переходила к следующей. Нить за нитью, перенаправляя к якорям, вплетая в новые узлы, наращивая обходные связи вокруг мёртвой зоны. Методично. Не поднимая головы — потому что если поднять, увидишь, сколько ещё осталось, и руки опустятся.

Провал сопротивлялся. Механически, бездумно: тянул нити обратно, втягивал, не отпускал. Каждую приходилось фиксировать дважды, трижды, вплетать так, чтобы якорь держал крепче, чем тянула пустота.

Верёвка на поясе натянулась. Варю тащило вперёд — и с каждой минутой сильнее.

— Держу. — Голос Кайрена. Далёкий, будто из-за стены.

Внимание плыло. Знакомое чувство — конец двенадцатичасовой смены: глаза видят, руки двигаются, но фокус уходит. Путаешь ячейки. Кладёшь «М» в отсек «L». Здесь ошибка — не претензия клиента. Здесь ошибка — расширение провала.

Следующая нить. Следующая.

Провал начал сжиматься.

Варя отрезала его от питания. Без новых нитей пустота перестала расти. Остановилась. И — медленно, нехотя — начала уменьшаться. Сдуваться. Схлопываться внутрь себя.

Последняя нить. Закрепить. Проверить — все узлы на месте, обходные связи держат.

Вместо разрыва шириной в дорогу осталась щель — метр, полтора. Не пульсирующая. Мёртвая, без подпитки. Ткань вокруг была плотной, перестроенной, и Варя знала — так же точно, как знала, что ячейка А-сорок семь пустая, — что эта щель затянется сама. День, два, неделя. Мир залечит остальное.

Она опустила руки.

Колени. Она стояла на коленях. Земля мокрая, холодная. Зерно из лопнувшей бочки впивалось в кожу. Доспех остыл и перестал смягчать. Во рту — вкус металла.

— Варя.

Она подняла голову.

Кайрен — в двух шагах. Верёвка размотана с кулака. На ладони — красный след, глубокий, кровоточащий. Борозда от верёвки, врезавшейся в кожу. Он держал всё время, пока она работала. Дерево удержало бы. Его руки не были нужны.

Он держал сам.

— Готово, — сказала Варя. Голос — хриплый, севший. — Перенаправила нити в обход. Он затянется сам.

Кайрен смотрел на неё. На провал. Снова на неё.

Протянул руку. Левую — правая была стёрта верёвкой. Не приказ. Не жест командира.

Варя взяла его ладонь. Тёплая, жёсткая, мозоли от меча и свежая борозда от верёвки. Он поднял её одним движением.

Секунду они стояли так. Расстояние — полшага. Ближе, чем расстояние меча. Ближе, чем он подпускал кого-либо за шесть дней.

Лёгкое движение его зрачков: вниз, на руки. Вверх, на лицо. Он отступил. Отпустил. Вернул дистанцию.

— Отряд. Проверить обломки. Таррин — сигнал дымом для Каэр-Дана. Усач — периметр.

Голос командирский. Ровный.

Варя стояла и дышала. В голове — звон. Мир плыл, но держался.

Через двадцать минут Усач привёл выживших.

Четверо — из расщелины за гребнем. Побитые, обезвоженные, серые от пыли и страха. Один — молодой, не старше Таррина — с рукой, висящей плетью. И женщина: жилистая, загорелая, со спутанными русыми волосами. Она стояла прямо и смотрела на остатки щели, на солдат, на Варю — и держалась лучше всех.

— Караванщица Тиль, — представилась она. — Мы трое суток слушали, как оно жуёт. Спасибо, что заткнули ему рот.

Варя кивнула. Не нашла слов — и не стала искать.

Борг догнал их к ночи, с Нарвисом на вьючной лошади. Разбили лагерь у перевала — двенадцать человек вокруг костра. Тесно. Тиль ела похлёбку Борга с сосредоточенностью голодного зверя. Таррин молчал весь вечер — смотрел на щель, и лицо у него было другое. Не мальчишеское. Лицо человека, который увидел, что мир может быть съеден.

Кайрен сидел напротив Вари, через огонь. Правая рука — перевязанная полоской ткани — лежала на колене. Левая — на рукояти меча.

Огонь высвечивал борозду на его ладони — красную, рваную, — и Варя смотрела на неё, и думала: он мог отпустить. Дерево удержало бы.

Он не отпустил.

Она закрыла глаза. Заснула — тяжело, глубоко, без снов. Как засыпают после сверхурочной, которую никто не оплатит, но которую ты отработала до конца, потому что кто-то должен был.

Утром щель уменьшилась вдвое.

Ткань затягивала рану.

29:T44fd,

Каэр-Дан оказался не городом и не деревней, а чем-то между — торговым узлом, выросшим на перекрёстке двух дорог и одной реки.

Варя увидела его с холма: россыпь рыжих черепичных крыш вдоль широкой речной дуги. Мост — каменный, горбатый, с тремя арками, отполированными водой до молочной белизны. Рыночная площадь — заметная по цветным пятнам навесов. Стена — невысокая, больше для порядка, чем для обороны, с воротами настежь.

Триста жизней по ту сторону перевала, который чуть не перестал существовать.

Их встретили у ворот.

Шестеро: двое в кольчугах, трое в длинных одеждах с вышитыми на рукавах переплетёнными нитями, и один — невысокий, круглый, с лысиной, обгоревшей на солнце, и глазами, которые одновременно улыбались и считали.

Варя узнала породу мгновенно. У неё в ПВЗ такие забирали оптовые партии.

— Командир Кайрен. — Круглый выступил вперёд. — Мы видели дым. Перевал?..

— Проходим. Разрыв нейтрализован. Четверо выживших из каравана — с нами. Раненый купец — нужен лекарь.

Круглый — Хаген, староста Каэр-Дана — уставился мимо Кайрена. На Варю. На доспех.

— Это…

— Позже, — отрезал Кайрен. — Сначала раненые.

Хаген кивнул, но взгляд остался на Варе — липкий, оценивающий. Взгляд человека, прикидывающего стоимость.

Варя знала этот взгляд. Видела каждый день — у клиентов, которые смотрели на неё и видели функцию. Девочка-на-выдаче. Кнопка, которую нажимаешь, чтобы получить заказ.

Здесь — то же самое, другая обёртка.

Она спешилась и пошла за отрядом, не оглядываясь.

Каэр-Дан изнутри — шумнее и плотнее. Улицы, мощённые речным камнем — гладким, скользким, гулким под сапогами. Дома — двухэтажные, каменный низ, деревянный верх. Вывески — доспех переводил: «Кузня Даррена», «Хлеб и мёд», «Травы и мази Лиорры». Из таверны тянуло дымом, жареным мясом и чем-то хвойным — местное пиво? смола?

Люди выходили из домов, останавливались на улицах. Шёпот бежал впереди лошадей: Вестница, Вестница, Вестница.

Нити Ткани сходились к Каэр-Дану со всех сторон — как спицы к втулке колеса. Торговый узел, перекрёсток. Мост через реку горел особенно ярко: толстый пучок связей, тянущихся на юг. К столице.

Их разместили в доме старосты. Нарвиса унесли к лекарю. Четверо из каравана разбрелись по родственникам. Тиль осталась.

— Мне некуда, — сказала она, когда Варя спросила. — Каэр-Дан — не мой город. Караван был домом.

Она стояла во дворе, привалившись к стене: прямая спина, пустые руки, взгляд, направленный в точку, которой нет.

— Тиль, — сказала Варя. — У меня нет слов, которые помогут. Но есть место у костра. Садись рядом. Можешь молчать.

Тиль смотрела на неё — долго, внимательно.

— Ладно, — сказала она.

Ужин в доме старосты — первая нормальная еда за неделю.

Горячий хлеб с хрустящей коркой. Мясо, тушённое с корнеплодами, от которого шёл пар с запахом чеснока и незнакомых трав — острых, тёплых, щиплющих язык. Густой бульон в глиняных мисках, покрытых изнутри тёмной глазурью. Варин желудок, привыкший к походной похлёбке Борга, издал звук, который в приличном обществе потребовал бы извинений.

Варя не извинилась. Она ела.

Стол — длинный, дубовый, на двадцать человек. Сидели двенадцать. Кайрен во главе, Варя — по правую руку от него.

Она заметила рассадку. Кайрен — тоже. Его взгляд скользнул по местам и вернулся к тарелке.

Хаген говорил за всех.

— Перевал закрыт третью неделю. — Он разламывал хлеб короткими пухлыми пальцами в перстнях. — Караван Нарвиса — четвёртый, который пытался пройти. Первые три повернули назад. Нарвис не повернул. — Он помолчал. — Дорога на север — это зерно, шерсть, железо. Без неё мы — тупик. Ещё месяц — и начнём голодать. У меня на складах запас на двадцать дней. На девятнадцать, если точно.

Девятнадцать дней. Конкретная цифра. Варя оценила — Хаген считал, а не жаловался.

— Перевал будет проходим через два-три дня, — сказала она. — Щель затягивается. Но маршруты Ткани вокруг неё новые. Первое время — нестабильны. Если есть кто-то, кто чувствует Ткань, пусть следит за узлами.

Хаген уставился на неё. Потом — на Кайрена.

— Она…

— Она вам сообщила тактическую обстановку, — перебил Кайрен. — Рекомендую записать.

Худой человек с чернильными пятнами на пальцах — писарь — торопливо развернул свиток.

— Узлы, которые я поставила, — грубые. Держат, но тяжёлые караваны дадут нагрузку. Первые — лёгкие. Наращивайте постепенно.

Варя слышала себя со стороны: голос логиста на планёрке. Спокойный, деловой, оперирующий терминами, которых никто за столом не понимал, но все слушали.

Тиль, сидевшая слева, ела молча. Между вторым и третьим куском хлеба повернулась к Варе.

— Ты это всё придумываешь на ходу или знаешь, что делаешь?

— На ходу. Но я хорошо импровизирую.

Тиль хмыкнула.

— Мне тоже приходилось. Когда мост размыло под Каэр-Рисом, я провела караван по руслу. Шесть повозок через камни. Потеряла одну ось и весь запас терпения. — Она откусила хлеб. — Импровизация — это когда план кончился, а ты — нет.

После ужина Варя вышла во дворе.

Ночной Каэр-Дан звучал: голоса за стенами, скрип дверей, далёкая лютня из таверны — простая мелодия, повторяющаяся, грустная, плывущая над крышами. С реки тянуло сыростью и речным камнем — тот же запах, что от мостовой, только гуще, глубже.

Нити Ткани мерцали в темноте. Каэр-Дан светился: каждый дом — узелок, каждый человек — точка, от которой тянулись связи к другим точкам. К семье, к соседям, к ремеслу, к земле. Живая сеть.

Варя стояла и смотрела.

Впервые за неделю — впервые с ПВЗ — покой. Тихое ощущение правильности, как когда все коробки на местах, все ячейки заполнены, и ты стоишь перед стеллажом и знаешь: здесь — порядок. Я его создала.

Каэр-Дан будет жить. Перевал затянется. Караваны пойдут.

— Не спится?

Кайрен. Он вышел бесшумно — или Варя ушла в себя слишком глубоко. Стоял у дверного проёма, плечом к косяку. Без доспеха, без меча — рубаха, кожаные штаны. Волосы влажные после мытья, серебряные пряди потемнели от воды.

Он выглядел моложе. Или — иначе. Без брони. Человек, стоящий в дверях чужого дома после длинного дня.

— Смотрю на город, — сказала Варя.

— И что видишь?

— Узлы. Связи. Людей.

Он подошёл. Встал рядом — не на расстоянии меча. Рядом. Плечо к плечу, если бы Варя была на десять сантиметров выше.

Стояли молча. Лютня из таверны. Плеск реки. Ветер с запахом воды и камня.

— Мой отец был из Каэр-Дана, — сказал Кайрен.

Варя не повернула головы. Не шевельнулась. Инстинкт — тот же, что с людьми, которые вдруг начинали рассказывать ей что-то над коробкой с чужими вещами: не двигайся, не перебивай. Слушай.

— Человек. Кузнец. Мать — из Ткачей. Она пришла сюда после того, как империя решила, что Ткачи слишком опасны. Народ, который видит Ткань от рождения и может управлять ей, — угроза. — Пауза. — Она пришла в Каэр-Дан, потому что здесь перекрёсток. Много нитей. Ткачи шли на нити, как…

— Как мотыльки на свет? — предложила Варя.

— Может быть. Она встретила отца. Я родился. Она умерла, когда мне было семь. Отец — когда двенадцать. Гарнизон забрал меня.

Четыре предложения. Целая жизнь — втиснутая в четыре предложения и произнесённая тоном, которым зачитывают рапорт.

— Вы видите нити, — сказала Варя.

Молчание. Лютня доиграла фразу и начала снова — ту же мелодию, по кругу.

— Да, — сказал Кайрен. — С рождения. Тусклее, чем ты. Обрывками. Крупные узлы, основные связи. Не детали, не маршруты. Не всё. — Он сделал жест рукой — неожиданно беспомощный для человека, который всё контролировал. — Я вижу карту. Ты видишь потоки.

— Поэтому вы стали пограничником, — сказала Варя. — Граница — там, где Ткань тоньше всего. Там, где ваше зрение полезнее всего. Вы выбрали место, где то, что вы видите, — не проклятие, а инструмент.

Он повернул голову.

В темноте его глаза казались не серыми, а тёмными. И в них было выражение, которое Варя видела один раз в жизни: у клиентки, которая пришла за посылкой с детскими вещами через три месяца после того, как ребёнок так и не родился. Она стояла у стойки и смотрела на Варю, и в её глазах было: ты видишь меня. Не номер. Не функцию. Меня.

— Никто раньше этого не формулировал, — сказал Кайрен.

— Девять часов в седле — много времени думать.

Он отвернулся. Не отошёл.

— Тот разрыв на перевале, — сказал он. — Я видел мёртвую зону. Видел, что нити уходят внутрь. Но не видел, как перенаправить. Не видел якорей.

— Потому что вы видите, где что стоит. Я вижу, куда что движется. Нам нужно и то, и другое.

Слово вышло раньше, чем она его обдумала. Нам.

Тишина. Лютня. Река. Ветер.

— Ты всё ещё арестована, — сказал он. — Формально.

— Знаю.

— Совет Хранителей решит.

— Знаю.

— Но когда мы доберёмся до Каэр-Тал, я подам рапорт. В рапорте будет: задержанная закрыла два разрыва, спасла деревню и торговый город, доспех Вестницы подлинный. — Он помолчал. — И что я рекомендую снять обвинение.

В горле стало тесно.

— Спасибо.

— Не за что. Это факты. Я пишу то, что вижу.

Он отошёл от стены. Повернулся к двери.

— Командир.

Остановился. Спина к ней. Мокрые серебряные пряди на шее.

— Борозда на руке. Обработали?

Пауза.

— Да.

— Хорошо.

Он вошёл в дом.

Варя осталась во дворе.

Один из узелков — в доме за её спиной — горел ярче, чем в первый день. Она закрыла глаза, позволила себе секунду, чтобы почувствовать всё: усталость, благодарность, страх и то, чему она не давала имени, потому что давать имя — значит признавать, а она за двадцать семь лет научилась не рисковать.

Секунда прошла.

Варя вошла в дом, легла на настоящую кровать — с матрасом, подушкой и одеялом — и доспех стал мягче. Кокон. Скорлупа.

Последнее, о чём она подумала перед сном: ладонь. Тёплая, жёсткая, с бороздой от верёвки.

Он держал.

2a:T49da,

Из Каэр-Дана выехали на рассвете, и город провожал их молчанием.

Кайрен выбрал ранний час намеренно, но люди всё равно стояли — у дверей, в окнах, на мосту. Женщина с ребёнком на руках. Кузнец, вытирающий руки о фартук. Мальчишка на крыше, свесивший ноги в пустоту.

Варя проехала через ворота и не оглянулась. Знала: если оглянется, увидит нити — сотни, тонкие, новорождённые, тянущиеся от Каэр-Дана к ней. Нити ожидания. Она не хотела чувствовать, как они тянут.

Тиль ехала с ними.

Решилось за завтраком, тремя фразами:

— Мне нужно в столицу. Оформить потерю каравана в гильдии.

— Дорога опасна, — сказал Кайрен.

— Дорога всегда опасна. Я караванщица.

Кайрен кивнул. Тиль получила худую гнедую кобылу из конюшни Хагена и место в строю — рядом с Варей, потому что больше было негде, и потому что Тиль, кажется, решила, что это её место. Из чего-то практичного, что Варя пока не могла назвать.

Дорога шла вдоль реки — широкой, медленной, отливающей бронзой в утреннем свете. Берега заросли камышом, который здесь был серебристым, с метёлками, похожими на лисьи хвосты. Крупная тёмная рыба с длинными усами всплёскивала у берега, оставляя расходящиеся круги на гладкой воде.

Нити Ткани текли вдоль реки густо, плотно — второе течение, невидимое и мощное. Река была магистралью: связи от северных провинций к южным, узлы деревень и переправ, нанизанные на течение.

— Река Таэр, — сказал Таррин, поравнявшись. — Главная артерия Тариэля. От Хребта Молчания до столицы. Тысяча вёрст.

— Таэр. Как имя Кайрена.

Таррин замялся.

— Это… на языке Ткачей означает «тот, кто соединяет». Или «тот, кто течёт». Его мать дала ему родовое имя. Вместо отцовского.

Тот, кто соединяет. Варя провела пальцем по луке седла, задумавшись. Кузнец-отец, мать-Ткачиха, мальчик, который видит нити, но не владеет ими. Мальчик, выросший в солдата на границе — там, где Ткань тоньше. Соединяющий империю, которая уничтожила половину его крови, с рубежом, который эту империю защищает.

Узел, завязанный на себе самом.

К полудню второго дня после Каэр-Дана степь кончилась.

Чернолесье началось без перехода: шаг — и свет погас. Деревья здесь росли прямо, гладко. Кора — цвета мокрого железа. Кроны настолько плотные, что земля под ними не знала солнца. Листья — мелкие, круглые, чёрно-зелёные — шуршали на ветру сухо, как пересыпающийся песок.

Запах ударил сразу: земля, грибы, горькая смола. Варя вдохнула, и привкус осел на языке — вяжущий, терпкий, живой. Лес дышал. Медленно и тяжело.

Нити Ткани здесь уходили вглубь, под корни, переплетаясь с ними так тесно, что Варя не могла отличить одно от другого. Вся роща — один организм. Одна сеть.

— Чернолесье, — объявил Борг. — Полтора дня. Потом — равнина и столица.

Тиль скосила глаза на Варю.

— Караванщики обходят, — сказала она. — Двое суток крюка, зато без сюрпризов. Деревья терпят тех, кто идёт с миром. Остальных — нет.

— А мы — с миром?

— Посмотрим.

Лошади шли осторожно, прядали ушами. Рыба шагала ровно, но мышцы под седлом были собраны, готовы. К чему — Варя не знала.

Привал — на единственной поляне, где кроны расступались и свет падал сверху золотым столбом. После часа в сумраке этот свет казался вещью, которую можно потрогать.

Борг разводил костёр. Тиль помогала — ломала сухие ветки уверенно, точно. Варя смотрела на её руки: широкие ладони, мозоли от вожжей — на других местах, чем у Кайрена, чем у Борга. Руки, привыкшие держать поводья и считать тюки.

— Давно водишь караваны? — спросила Варя.

— С четырнадцати. Отец водил. Дед водил. — Тиль бросила ветку в костёр. — Дед говорил: «Дорога — нитка, караван — игла, караванщик — рука, которая шьёт». Красиво. На деле — грязь, пот и лошадиный навоз.

— Похоже на мою работу. Только вместо навоза — коробки.

Тиль фыркнула.

— Расскажи.

Варя рассказала. Коротко: смены, приёмка, выдача, возвраты. Без ностальгии.

— И ты это делала пять лет, — сказала Тиль. — Каждый день. Одно и то же. Зачем?

Варя молчала.

Зачем. Потому что аренда. Потому что кредит. Потому что привыкла. Потому что каждое утро вставала, ехала, работала, возвращалась — и в этом была структура, порядок, ответ на вопрос «зачем вставать по утрам», пусть и неубедительный.

— Потому что кто-то должен был, — сказала она.

Тиль помолчала. Подбросила ветку.

— Дед говорил ещё: «Когда нитка рвётся — рука не виновата. Но руке всё равно больно».

Ночью Варя не спала.

Подземная сеть леса пульсировала в темноте. Варя чувствовала её сквозь землю, сквозь тюфяк, сквозь доспех — медленный, глубокий ритм. Корни переговаривались, передавая друг другу ощущения: влажность почвы, направление ветра, присутствие чужаков. Их присутствие.

Лес знал, что они здесь. Терпел. Пока.

Варя лежала на спине и впервые пыталась слушать нити. Не перенаправлять, не чинить — слушать. Что говорит Ткань, когда ей не приказывают?

Усталость.

Глубинная вибрация, гул в ушах после долгого шума. Ткань Тариэля была натянута — везде. Натянута, как терпение на двенадцатом часу смены. Держалась, но на пределе. Разрывы — симптом. Что-то тянуло Ткань изнутри, расшатывало, изматывало.

Что-то — или кто-то.

Варя вылезла из палатки.

У догорающего костра сидел Кайрен. Его смена давно закончилась. Он сидел, уперев локти в колени, и смотрел в угли. Правая рука — борозда от верёвки затягивалась тёмной коркой — лежала на бедре. Левая — на рукояти меча. Даже ночью.

Варя подошла. Села рядом.

— Лес шумит, — сказал он, не поднимая головы.

— Вы его слышите?

— Фон. Гул. Земля под рёбрами вибрирует.

Варя потёрла запястья.

— Ткань устала, — сказала она.

Кайрен повернул голову.

— Я слушала. Впервые. Ткань натянута — везде. Разрывы — следствие. Что-то тянет её изнутри. Изматывает.

Угли потрескивали, выбрасывая искры, гаснущие в сыром воздухе.

— Совет Хранителей считает разрывы естественным процессом, — сказал он. Горечь — едва уловимая, на самом дне голоса. — Циклы. Раз в пятьсот лет. Приходит Вестница, чинит, уходит. Повторяется.

— Вы так не считаете.

— Мать рассказывала. Ткачи знали Ткань лучше всех — жили в ней, дышали ей. И говорили: Ткань живая. Живое не изнашивается. Оно болеет. У болезни есть причина.

— Какая?

— Мать не успела рассказать. Ей было тридцать два. — Пауза. — Ткачи знали. Империя их уничтожила. Ответ ушёл вместе с ними.

Варя сидела рядом с ним в темноте чужого леса и чувствовала: вот оно. Доверие. Хрупкое, неуклюжее — первая посылка на новом маршруте. Может дойти. Может потеряться.

— Я послушаю ещё, — сказала она. — Если Ткань болеет — у болезни есть симптомы. Если есть симптомы — можно поставить диагноз. Я пять лет находила посылки, которых «нет в системе». Если что-то тянет Ткань — оно оставляет след.

Кайрен смотрел на неё. В отсветах углей его глаза были тёмными, без серого, без холода.

— Ты странная, — сказал он. — Ты боишься. Но делаешь. Не понимаешь — но делаешь. Не выбирала — но делаешь.

— Это привычка. На работе тоже каждый день — вещи, которых не ждёшь, проблемы, которых не хочешь. И ты делаешь. Потому что стоишь за стойкой, и больше некому.

— Здесь нет стойки.

— Здесь весь мир стойка.

Лес шуршал. Угли тлели.

— Спи, — сказал Кайрен. Мягче обычного.

— И вы.

— Я посижу.

Варя встала. У входа в палатку обернулась. Кайрен сидел у углей — спина без привычной жёсткости, плечи опущены. Человек, который сторожит чужой сон, потому что свой не идёт.

Она заснула и увидела Ткань.

Больную. Огромную. Дышащую тяжело, со свистом, с хрипом. С язвами разрывов по всему телу. С чем-то тёмным в глубине — тем, что она пока не могла разглядеть, но чувствовала: опухоль, нарыв, узел, стянувший на себя тысячи нитей.

Ткань звала — тихо, без надежды, одним только фактом своего дыхания.

Варя проснулась с мокрыми щеками.

Чернолесье кончилось — отрезанное: один шаг — сумрак и запах горькой смолы, следующий — свет и ветер.

Каэр-Тальская равнина.

Варя остановила Рыбу.

Первое, что она увидела, — верстовой столб. Белый камень, резьба, цифры. Обыкновенный верстовой столб, вкопанный у дороги. И в этом обыкновенном предмете было больше силы, чем во всех чудесах Тариэля, потому что он означал: здесь считают расстояния. Здесь планируют. Здесь строят.

За столбом — поля, расчерченные каналами. Террасы на пологих склонах. Дороги — прямые, мощёные. Повозки, всадники, пешие.

Нити Ткани здесь — Варя перехватила дыхание — сливались в потоки. Сотни связей, тысячи, переплетённые так плотно, что отдельные нити терялись в общем течении. И это течение шло к горизонту, к точке, где потоки сходились.

Каэр-Тал.

Варя увидела столицу нитями раньше, чем глазами: слепящий узел, звезда. Потом — белые стены, башни, купола, блеск реки, рассечённой мостами.

— Каэр-Тал, — сказал Кайрен. — Два часа.

— Красиво, — сказала Варя.

— Снаружи.

Она запомнила интонацию.

На тракте их уже не провожали шёпотом. Слишком много людей, слишком много движения. Караваны, всадники в парадной форме с серебряной вышивкой, крестьяне на телегах.

Но доспех замечали. Взгляды, задержанные на секунду дольше. Головы, повёрнутые вслед. Шёпот — другой, чем в Каэр-Дане. Там — надежда. Здесь — расчёт.

Тиль подъехала вплотную.

— В столице у стен есть уши, — сказала она тихо. — А у ушей — хозяева.

— Спасибо.

— Не за что. Защищать Вестницу — выше моих возможностей. Но если понадобится человек, который знает, где в Каэр-Тале дешёвая конюшня и честный меняла, — я здесь.

Варя посмотрела на неё.

— Тиль. Зачем ты едешь со мной? Правда.

Караванщица ехала молча. Смотрела на белые стены.

— Я потеряла караван. Шесть человек, четыре лошади, весь товар. Дом. Маршрут. Всё. — Она сжала поводья, костяшки побелели. — И единственный человек, который сделал так, чтобы это не случилось с другими, — ты. Ты свернула с маршрута ради людей, которых не знаешь. У меня нет каравана. Но я умею читать дорогу. И я хочу быть рядом с человеком, который сворачивает.

Варя сглотнула. В горле — ком, тёплый и тяжёлый.

— Ладно, — сказала она.

— Ладно, — сказала Тиль.

Ворота Каэр-Тала раскрылись перед ними — огромные, каменные, с резьбой на арке. Переплетённые нити, складывающиеся в узор, который Варя видела и снаружи, и изнутри — глазами и Печатью одновременно.

В центре рисунка — женщина в доспехе, с раскинутыми руками, от которых расходились нити во все стороны.

Вестница.

Варя проехала под аркой, и доспех на её плечах стал тяжелее.

2b:T4dc8,

Каэр-Тал пах хлебом, конским навозом и деньгами.

Варя не ожидала запаха денег — не знала, что у них есть запах. Но он был: медный, чуть кисловатый, как монеты, которые долго держали в кулаке. Запах места, где всё имеет цену и все это знают.

Улицы были широкими, мощёными белым камнем, с канавами для дождевой воды вдоль бордюров — чистые, продуманные, чиновничьи улицы. Дома в три-четыре этажа с вывесками, балконами, ставнями. Фонтан на площади — бронзовая женщина с раскинутыми руками, от которых расходились каменные нити. Вестница. Разумеется.

— Нас сопроводят в резиденцию Совета, — сказал Кайрен.

Голос — рапортный. Ровный. Такой, каким он разговаривал в первый день, когда Варя была «задержанной» и «подозреваемой». Она не смотрела на него. Смотрела на фонтан.

Каменная Вестница улыбалась. У живой настроения не было.

Резиденция стояла в центре города — белая, трёхэтажная, с колоннадой и гербом над воротами: переплетённые нити, сходящиеся к звезде. Нити Ткани здесь — настоящие, не каменные — были плотными до духоты. Варя чувствовала их давление, как чувствуют давление в ушах при спуске в метро.

Их встретил человек в длинном сером одеянии с серебряной вышивкой. Молодой, безликий, с профессиональной улыбкой.

— Командир Кайрен. — Поклон. — Хранители ждут. — Взгляд на Варю. — И носительница Доспеха.

Не «Вестница». Не «задержанная». «Носительница Доспеха» — термин. Классификация.

Варя мысленно поставила галочку: здесь она — артефакт. Не человек. Артефакт с ногами.

Кайрен сдал рапорт у ворот — быстро, чётко, не глядя на Варю. Документы, подписанные в Каэр-Соле, Каэр-Дане, на перевале. Доспех подлинный, Печать активирована, два разрыва нейтрализованы — всё задокументировано. Голос — командирский. Лицо — стена.

Варя стояла рядом и думала: вот как ты защищаешь людей, которых нельзя защищать открыто. Бумагами.

Её провели в комнату — не камеру, нет. Комнату. С кроватью, столом, горячей водой в кувшине и окном, выходящим во двор. Человек в сером сказал: «Совет примет вас после полудня» — и закрыл дверь. Замка не было.

Это почему-то пугало больше, чем замок.

Баня была первой за две недели.

Варя сидела в горячей воде и смотрела в потолок. Каменный, с лепниной — нити, переплетённые в бордюр по периметру. Нити везде. Нити в камне, нити в небе, нити в воздухе.

Нити между ней и Кайреном, натянутые сейчас так, что Варя чувствовала их через два этажа и три каменные стены.

Она не хотела думать об этом.

Думала.

После бани пришёл Лорис.

Он постучал — вежливо, подождал ответа, вошёл с улыбкой, которая не казалась вымученной. Невысокий, округлый, с тёплыми карими глазами и руками, привыкшими не к мечу и не к плугу — к бумагам, к перу, к жесту, который успокаивает.

— Носительница Доспеха. — Поклон, но лёгкий, без формальной жёсткости. — Я Лорис, Хранитель финансовых потоков Совета. Пришёл узнать, всё ли у вас есть. Дорога была долгой.

— Всё есть. Спасибо.

— Еда? Вина? Мы держим хорошее вино с западных виноградников — после перевалов и Чернолесья тело требует чего-то тёплого.

— Нет, спасибо.

Он кивнул — без обиды, без настойчивости — и присел на стул у двери, как человек, который пришёл не по делу, а по-человечески.

— Вы первая Вестница за пятьсот лет. Это… огромно. Совет воспринимает это серьёзно, но серьёзность иногда выглядит холодно. Я хотел, чтобы вы знали: здесь есть люди, которые рады вам.

Варя смотрела на него.

Тёплый. Искренний. Единственный, кто пришёл сам — не по протоколу.

Нити вокруг него были… правильными. Ровными. Без натяжения, без дрожания. Лорис был спокоен — совершенно, безмятежно спокоен.

И это зудело.

Люди, которые только что въехали в столицу с докладом о расширяющихся разрывах, не бывают безмятежными. Люди, у которых всё в порядке — когда вокруг не в порядке ничего, — либо ничего не знают, либо знают всё.

— Скажите, — произнёс Лорис, голос мягкий, любопытный, — что именно вы видите, когда смотрите на Ткань? Я читал рапорты Кайрена, но рапорт — это рапорт. Живое описание всегда точнее.

Варя выдержала паузу.

— Нити, — сказала она. — Связи между всем.

— И только? Хранители Путей тоже видят нити после посвящения. Но ваша Печать, судя по результатам — совсем другое.

— Наверное, Совет лучше оценит сам. После полудня.

Лорис улыбнулся — чуть шире, чем нужно. Поднялся.

— Конечно. Удачи вам сегодня. — У двери обернулся. — И не волнуйтесь о Кайрене. Мы понимаем, что дорога сближает людей. Это нормально. Совет не будет делать из этого выводов.

Он вышел.

Варя сидела неподвижно.

Совет не будет делать из этого выводов.

Предупреждение. Завёрнутое в заботу, как острый предмет в вату. Они знали. Или предполагали. И давали понять, что знание — у них.

Она подошла к окну.

Во дворе стоял Кайрен. Разговаривал с человеком в форме — столичной, с серебром, незнакомой. Спина прямая. Лицо — закрытое. Он не смотрел на окно.

Нить между ними дрожала.

Зал Совета был меньше, чем Варя ожидала.

Не тронный зал, не арена. Рабочее помещение: длинный стол, семь кресел с одной стороны, одно — с другой. Варино. Высокие окна, дневной свет. На стене — карта Тариэля, покрытая линиями маршрутов.

Семеро.

Варя сосчитала, пока шла к своему креслу. Оценила, пока садилась. Старик во главе — Верховный Хранитель, это очевидно: возраст, осанка, то, как остальные ориентировались на него, как стрелки компаса на север. Женщина рядом — молодая, с тетрадью и пером наготове. Военный со шрамом. Лорис — он улыбнулся ей, как старому знакомому. Старик по другую сторону от Верховного — с лицом человека, которому всё заранее не нравится. Молчаливый, смотрящий в стол. И последний — грубый, широкоплечий, явно не из столицы.

Нити над столом были напряжёнными. Паутина интересов, натянутая поверх официального заседания.

— Носительница Доспеха Вестницы, — начал Верховный Хранитель Дорран. Голос — старый, но чёткий. Голос человека, привыкшего, что его слушают. — Мы изучили рапорты командира Кайрена. Совет благодарит его за доставку и снимает обвинение в шпионаже ввиду отсутствия доказательств.

«Снимает обвинение ввиду отсутствия доказательств». Не «ввиду её невиновности». Разница.

— Прежде чем принять решение о вашем статусе, — продолжил Дорран, — Совет должен оценить подлинность и характер Печати Пути. Хранительница Сэйла проведёт проверку.

Женщина с тетрадью подняла голову. Молодая для этой компании, с умными глазами и пятнами чернил на пальцах.

— Это займёт не больше четверти часа, — сказала Сэйла. — Ничего болезненного. Я хочу видеть, что именно вы воспринимаете. — Она положила на стол предмет — небольшой, тёмный, похожий на камень с прожилками. — Это узловой кристалл. Участок Ткани, законсервированный в материале. Для Хранителей Путей он выглядит как светящийся камень. Для сеевидящих — как живая нить. Расскажите, что видите вы.

Варя взяла кристалл.

Он был тёплым — теплее, чем должен быть камень. И внутри него — Варя видела — не просто нить. Узел. Сложный, многослойный, как схема логистического хаба: десятки нитей, сходящихся к центру, расходящихся, переплетающихся. Маршруты. Перекрёстки. Точки распределения.

— Это не просто нить, — сказала Варя. — Это… схема. Узел распределения. Отсюда — она указала на центр кристалла — расходятся двенадцать основных маршрутов. Три из них — заблокированы. Здесь, здесь и здесь. Блокировка старая. Месяца три.

Тишина.

Сэйла смотрела на неё с выражением, с которым Таррин смотрел на горизонт после перевала.

— Три месяца назад, — сказала она тихо, — мы зафиксировали первое усиление разрывов в северных провинциях.

— Совпадение? — произнёс старик напротив — Морг, Варя уже знала.

— Нет, — ответила Сэйла. Не ему. Варе. — Продолжайте. Что ещё?

Варя смотрела на кристалл. На узел внутри.

И — краем зрения — подняла голову.

Нити над столом. Она видела их всё время, фоном, привычно. Но сейчас — когда Печать была активирована, когда кристалл тянул её внимание к деталям — она увидела.

Один из семи. Его нити — не такие, как у остальных. У остальных нити шли из них — к столу, к коллегам, к карте на стене, к зданию. Нормальные нити присутствия, связи, принадлежности.

У него нити шли в него. Как воронка. Как катушка, на которую наматывается чужое.

Лорис сидел, сложив руки на столе, с мягкой улыбкой. Его нити были — Варя подобрала слово — сытыми. Он что-то получал. Прямо сейчас. Из этой комнаты, из этого заседания, из самого кристалла, который она держала в руках.

Она опустила взгляд на кристалл.

Положила на стол.

— Это всё, что я могу сказать по кристаллу, — произнесла она ровно. — Остальное — требует более широкой картины.

Сэйла кивнула и начала быстро писать. Морг скрестил руки. Вейгар — военный — смотрел на Варю с прагматичным интересом охотника, оценивающего добычу. Таннис — молчаливый — наконец поднял голову. Посмотрел.

Их взгляды встретились.

Он что-то знал. Варя не могла сказать что. Но его нити — не воронка, не обычные нити присутствия — были направлены на неё. Изучающий взгляд. Измеряющий.

— Совет берёт перерыв, — объявил Дорран. — Продолжим после ужина.

Варю вывели.

В коридоре — у стены, с руками за спиной — стоял Кайрен.

Он ждал. Это не входило в протокол. Ждать у выхода из Совета — не его обязанность. Рапорт сдан, задача выполнена, можно было уходить.

Он стоял.

Варя прошла мимо человека в сером, мимо двух солдат незнакомой формы, и остановилась рядом с Кайреном. Достаточно близко, чтобы говорить тихо.

— Лорис, — сказала она. Одно слово.

Его лицо не изменилось. Ни одна мышца.

Но нить между ними дёрнулась — коротко, резко — как натянутая струна, которую тронули.

— Ужин в седьмом часу, — сказал он. — Вас проводят.

Повернулся. Ушёл.

Варя смотрела ему в спину.

Он не сказал «я не знаю, о чём ты». Не сказал «осторожно». Не сказал ничего.

Но нить дёрнулась.

И этого было достаточно.

Ночью, в комнате без замка, Варя лежала и смотрела в потолок.

Нити Каэр-Тала пульсировали вокруг — тысячи связей, живой город, живая сеть. И где-то в этой сети — воронка. Лорис или тот, кому он служит. Что-то, что кормится Тканью. Что изматывает её изнутри.

Что-то, что знает о Вестнице и не хочет, чтобы она разобралась.

За дверью — шаги. Смена охраны. Её охраняли. Или — её охраняли от побега. Формулировки совпадали, намерения — нет.

Варя закрыла глаза.

Каэр-Сол. Деревня. Перевал. Каэр-Дан. Столица.

На работе, когда поступала подозрительная посылка — без маркировки, без отправителя, с весом, не совпадающим с накладной, — существовал протокол. Не вскрывать сразу. Зафиксировать. Сообщить. Ждать.

Здесь протокола не было.

Здесь была она, доспех и нити, которые рассказывали правду, пока все вокруг говорили нужное.

Она перевернулась на бок.

В конце коридора, за двумя дверями и одной каменной стеной, кто-то не спал. Нить — тонкая, новая, натянутая между двумя точками — дрожала в темноте.

Варя не давала ей имени.

Но знала, кто на другом конце.

2c:T5ed8,

Утро в резиденции Совета начиналось с колоколов.

Три удара — низких, гулких, проходящих сквозь каменные стены и оседающих в рёбрах. Варя проснулась с ощущением, что кто-то положил ладонь ей на грудь и надавил. Не больно — настойчиво. Колокола говорили: вставай, день начался, и он принадлежит не тебе.

В ПВЗ будильник говорил то же самое, только тише.

За окном — двор, залитый утренним светом. Солдаты в серебристой форме — не пограничники Кайрена, столичные, чистые, ненастоящие на вид — сменялись на постах. Слуга в сером принёс завтрак: каша с мёдом, хлеб, горячий отвар, пахнущий мятой и чем-то цитрусовым, для чего у Вари не было названия.

Она ела и думала о Лорисе.

Воронка. Нити, идущие в него, а не из него. Сытые нити. Она видела это ясно — Печать не ошибалась, Печать вообще не умела ошибаться, потому что работала не на интерпретации, а на восприятии. Штрих-код либо совпадает, либо нет. Нити либо идут в человека, либо из него.

У Лориса — в него.

Но что это значит? Варя не знала. Может, так выглядят все казначеи — люди, через которых проходят финансовые потоки. Может, это нормально для Хранителя. Может, она видит то, что есть, но понимает неправильно.

Или правильно.

Подозрительная посылка. Не вскрывать. Зафиксировать. Наблюдать.

Стук в дверь. Сэйла.

Она выглядела иначе, чем вчера на Совете: без официальной позы, без тетради. Волосы — тёмные, вьющиеся — собраны в небрежный узел, из которого выбивались пряди. Чернильные пятна на пальцах — свежие, утренние. Она уже работала.

— Доброе утро. Могу войти?

Варя кивнула. Сэйла вошла, села на стул, подтянув ноги под себя — жест молодой женщины, а не Хранительницы. Жест человека, которому удобнее думать, свернувшись.

— Я хочу поговорить до заседания, — сказала она. — Без протокола.

— О чём?

— О том, что вы вчера не договорили.

Варя поставила кружку с отваром.

— Я сказала всё, что могла сказать по кристаллу.

— По кристаллу — да. — Сэйла смотрела прямо, без улыбки Лориса, без формальности Доррана. Взгляд учёного, который задаёт вопрос и хочет ответ, а не вежливость. — Но вы подняли голову. Посмотрели на Совет. И положили кристалл. До того, как закончили.

Тишина. Во дворе лязгнуло оружие — смена караула.

— Вы наблюдательны, — сказала Варя.

— Я исследователь Ткани. Наблюдательность — профессиональная деформация.

Варя усмехнулась. Не смогла удержаться.

— Что? — спросила Сэйла.

— «Профессиональная деформация». Я это слово употребляла про себя. Там, дома.

Сэйла чуть наклонила голову.

— Расскажите.

— Я пять лет сканировала штрих-коды. Двести-триста в день. Мозг привык видеть паттерны, совпадения, аномалии — во всём. Я в очереди в магазине вижу, кто стоит не на своём месте. — Варя помолчала. — Здесь я вижу нити. И вижу, когда нить идёт не туда.

Сэйла не двигалась. Ждала.

— Я не готова говорить об этом, — сказала Варя. — Пока.

— Потому что не уверены в том, что видите?

— Потому что не знаю, кому здесь можно доверять. Включая вас.

Сэйла откинулась на спинку стула. На её лице — не обида. Что-то другое. Уважение? Признание?

— Это правильный ответ, — сказала она. — Единственный правильный ответ для человека, который попал в Совет Хранителей, не зная правил. — Она встала. — Я буду на заседании. Если решите говорить — говорите мне. Если нет — я подожду.

У двери остановилась.

— Одна вещь. Бесплатно, без обязательств. — Голос тише. — Верховный Хранитель Дорран — не враг. Он старый, осторожный и боится потерять контроль. Но он помнит, что Ткань важнее Совета. Не все здесь это помнят.

Она вышла.

Варя сидела с остывшим отваром в руках и думала: двое. Сэйла и Кайрен. Два человека, которым, возможно, можно доверять. «Возможно» — ключевое слово. В ПВЗ Варя доверяла системе: штрих-код не обманет, база данных не соврёт. Здесь система состояла из людей, а люди врали профессионально.

* * *

Второе заседание началось в полдень.

Те же семеро. Тот же стол. Другое освещение — солнце сместилось, и свет из высоких окон падал иначе, резче, высвечивая пыль в воздухе и морщины на лицах.

— Хранительница Сэйла, ваше заключение, — сказал Дорран.

Сэйла встала. Тетрадь в руках — исписанная мелким почерком.

— Печать Пути подлинная. Класс восприятия — превышает всё зафиксированное в хрониках. Носительница видит не отдельные нити, а полную топографию Ткани: узлы, маршруты, потоки, блокировки. Для сравнения: лучшие из Хранителей Путей после двадцати лет практики достигают третьего уровня восприятия из семи. Носительница функционирует на пятом. Без обучения. На восьмой день после переноса.

Молчание. Морг — старый традиционалист — скрестил руки.

— Пятый уровень, — повторил он. — У необученной чужачки из-за Ткани.

— У Вестницы, — поправила Сэйла. — Доспех подлинный. Печать подлинная. Хроники описывают именно это: аномально высокий уровень восприятия, активированный Доспехом.

— Хроники описывают легенду, — отрезал Морг. — Не задокументированный факт.

— Два закрытых разрыва — задокументированный факт. Рапорт командира Кайрена заверен гарнизонной печатью и показаниями четырёх свидетелей.

— Командир Кайрен — полукровка с сомнительной лояльностью, — бросил Морг.

Тишина. Острая, как край разрыва.

Варя сжала зубы.

Вейгар — военный — повернул к Моргу изуродованное шрамом лицо.

— Командир Кайрен, — произнёс он медленно, — двенадцать лет на северной границе. Четырнадцать нейтрализованных разрывов. Три благодарности от имперского штаба. Если это «сомнительная лояльность» — я бы хотел, чтобы мои офицеры были так же сомнительны.

Морг побагровел, но промолчал.

Дорран постучал пальцем по столу. Один раз. Тихо. Все замолчали.

— Вопрос не в подлинности, — сказал он. — Подлинность установлена. Вопрос — в применении. Ткань рвётся. Разрывы учащаются. Носительница способна их закрывать. Вопрос: на каких условиях. В каком статусе. Под чьим руководством.

Под чьим руководством.

Варя услышала и поняла: вот оно. Не «кто она такая» — это решено. А «кому она принадлежит».

— Предлагаю статус «Хранитель-в-обучении», — сказал Лорис. Голос — мягкий, разумный. — С наставником из Совета. Под нашей защитой и нашим надзором. Это позволит обучить носительницу, задокументировать её способности и — главное — обеспечить безопасность. И её, и окружающих.

Он улыбнулся Варе. Тёплая, заботливая улыбка.

— В конце концов, — добавил он, — пятый уровень без обучения — это впечатляет. Но и опасно. Необученная сила — непредсказуемая сила. Совет обязан убедиться, что Печать не причинит вреда. Ни Ткани, ни самой носительнице.

Забота. Разумность. Логика.

Поводок, обёрнутый в шёлк.

Ольм — широкоплечий провинциал — подался вперёд.

— Обучение — это хорошо, — сказал он. Голос грубый, прямой, без столичной полировки. — Но пока мы обучаем — на восточном рубеже три деревни эвакуированы. Два разрыва за последний месяц. Один растёт. Мне нужна помощь сейчас, а не через год обучения.

— Необученная Вестница в зоне активных разрывов — риск, — возразил Лорис.

— Необученная Вестница на перевале Каэр-Дана закрыла разрыв, который ваши обученные Хранители не смогли закрыть за три недели, — парировал Ольм.

— Не закрыла, — сказала Варя.

Все повернулись к ней.

— Не закрыла, — повторила она. — Перенаправила. Это разные вещи. Разрыв на перевале был активным — он втягивал нити. Я не могла его заштопать, потому что края были съедены. Вместо этого я перенаправила окружающие нити в обход, отрезав разрыв от питания. Он сжался и затянулся сам.

Сэйла писала. Быстро, не поднимая головы.

— Это значит, — продолжила Варя, — что я не всемогущая. Я могу работать с тем, что есть. Перенаправлять, перестраивать, сортировать. Но я не создаю новые нити. Не восстанавливаю то, что уничтожено. Я — логист, не творец.

— Логист, — повторил Дорран. Слово чужое, незнакомое для него, но он уловил суть.

— Человек, который определяет, что куда должно двигаться. И обеспечивает движение. — Варя помолчала. — Я готова работать. Закрывать разрывы, помогать, делать то, что умею. Но у меня есть условия.

Морг хмыкнул. Лорис улыбнулся — чуть шире.

— Условия, — сказал Дорран ровно.

— Первое: я не артефакт. Не оружие. Не «носительница Доспеха». Меня зовут Варя. Варвара. Я — человек. И решения о том, куда я еду и что делаю, принимаю я. Не Совет.

— Это…

— Второе: мне нужен доступ к информации. Карты разрывов, хроники, исследования Ткани. Всё, что есть. Я не могу работать вслепую. Я пять лет работала в системе, где каждая единица товара отслеживалась от склада до получателя. Дайте мне данные — и я найду паттерн.

Сэйла подняла голову от тетради.

— Третье, — сказала Варя. — Я хочу знать, почему Ткань болеет.

Тишина. Другая, чем после слов Морга. Глубже. Тяжелее.

— Болеет? — переспросил Дорран.

— Разрывы — симптом. Я слушала Ткань — ночью, в Чернолесье. Она натянута. Везде. Что-то тянет её изнутри. Вытягивает. Разрывы — не причина, а следствие. Если мы будем только латать дыры — мы проиграем. Дыр будет больше, чем я смогу закрыть.

Семь лиц. Семь реакций.

Дорран — неподвижен. Думает.

Сэйла — глаза горят. Подтверждение её теорий.

Вейгар — нахмурен. Военный, услышавший разведданные, которые меняют картину.

Ольм — бледен. Его провинция — на передовой.

Морг — красен. Его картина мира трещит.

Таннис — смотрит на Варю. Неподвижно, неотрывно. Его нити — направлены на неё, измеряющие, взвешивающие.

Лорис — улыбается. Та же тёплая, заботливая улыбка. Ни одна мышца не дрогнула.

Это — пугало больше всего. Варя сказала «что-то тянет Ткань изнутри». Шестеро отреагировали — каждый по-своему. Лорис — никак. Человек, который слышит о болезни и не удивляется, — либо уже знает диагноз, либо сам является причиной.

— Это серьёзное заявление, — произнёс Дорран. — Совет рассмотрит. Хранительница Сэйла, подготовьте отчёт о состоянии Ткани по данным северных провинций. Хранитель Вейгар — военную сводку по разрывам за последние шесть месяцев. — Он повернулся к Варе. — Ваши… условия — нестандартны. Совет обсудит их без вашего присутствия и вынесет решение.

— Когда?

— Завтра.

— Хорошо. — Варя встала. — И ещё одно. Командир Кайрен доставил меня через полстраны, через два разрыва и Чернолесье. Его рапорт — единственная причина, по которой вы сняли с меня обвинение. Я хочу, чтобы это было отмечено. Официально.

Дорран посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.

— Будет отмечено, — сказал он.

* * *

Коридор. Каменные стены, высокие окна, свет, расчерченный тенями решёток.

Кайрен стоял у стены. Руки за спиной. Лицо — закрытое. Форма пограничного гарнизона среди столичного серебра выглядела, как рабочая одежда на банкете: честная, поношенная, неуместная.

Варя остановилась перед ним.

— Вас отметят. Официально. — Она говорила тихо, чтобы человек в сером, маячивший в конце коридора, не слышал. — За доставку и за рапорт.

Кайрен молчал.

— Спасибо, — сказал он наконец. Слово звучало непривычно в его голосе — как инструмент, которым редко пользуются.

— Не за что. Это факты. Я говорю то, что вижу.

Его глаза — серые, внимательные — дрогнули. Он узнал свои слова. Сказанные ей. Ночью. В Каэр-Дане.

Секунда.

— Будьте осторожны, — сказал он. Тихо. Почти без голоса. — Совет — не перевал. На перевале враг — снаружи. Здесь…

Он не закончил. Шаги в коридоре — человек в сером шёл к ним.

Кайрен выпрямился. Лицо — стена. Командир пограничного гарнизона, доставивший груз по назначению. Ничего личного. Протокол.

Он кивнул ей — коротко, сухо — и ушёл.

Варя смотрела ему в спину, пока он не свернул за угол. Пограничная форма среди столичного серебра. Честная среди красивого.

Она вернулась в свою комнату. Без замка. С охраной за дверью.

Легла на кровать.

Потолок — лепнина, нити, бордюр. Нити Каэр-Тала пульсировали вокруг, тысячи связей, живой город. И где-то среди них — воронка. Спокойная, сытая, улыбающаяся.

Варя лежала и думала о посылках.

На работе — в той, другой жизни — иногда приходили посылки, которые были правильными. Маркировка на месте. Вес совпадает. Штрих-код сканируется. Всё в порядке. Но Варя брала их в руки и чувствовала: нет. Что-то не так. Что-то внутри — не то, что написано снаружи.

Чутьё, наработанное тысячами приёмок. Тело знает раньше, чем голова.

Лорис был правильной посылкой.

Всё на месте. Всё совпадает. Забота, мягкость, улыбка, разумные предложения. Правильный вес. Правильный штрих-код.

Неправильное содержимое.

Варя перевернулась на бок.

Завтра — решение Совета. Завтра определится, кто она здесь: человек или инструмент. Гостья или пленница. Вестница или «носительница Доспеха».

А где-то — на северной границе, на восточном рубеже, в провинциях, о которых Ольм говорил с побелевшим лицом, — Ткань рвалась. Медленно, неумолимо. Симптом за симптомом.

И кто-то в этом здании знал почему.

Варя закрыла глаза.

Нить — тонкая, натянутая, дрожащая — тянулась через коридоры, стены, этажи. К человеку, который ушёл и не оглянулся. Который защищал бумагами. Который держал верёвку, пока она чинила мир.

Который сейчас — она чувствовала — тоже не спал.

Она позволила себе три секунды.

Потом — закрыла глаза. Уснула. И во сне Ткань показала ей карту: разрывы, десятки разрывов, разбросанные по Тариэлю. И все они тянулись нитями к одной точке.

К столице.

К этому зданию.

К улыбке, которая не дрогнула.

2d:T5fd4,

Решение Совета пришло утром — с человеком в сером, с подносом завтрака и свитком пергамента, перевязанным серебряной нитью.

Варя развернула свиток, держа в другой руке кусок хлеба с мёдом, и прочитала:

«Совет Хранителей Путей постановляет: признать Варвару, носительницу Доспеха Вестницы, Вестницей Ткани в соответствии с хрониками Второго Разрыва. Статус: Хранитель особого назначения. Полномочия: доступ к картографическим и исследовательским архивам Совета, свобода передвижения в пределах Каэр-Тала, право голоса на заседаниях по вопросам Ткани. Ограничения: выезд за пределы столицы — с одобрения Совета. Наставник: Хранительница Сэйла».

Варя перечитала. Ещё раз.

«Хранитель особого назначения». Не «Вестница» — титул есть, но утоплен в формулировке. «Свобода передвижения в пределах Каэр-Тала» — свобода с забором. «Выезд с одобрения Совета» — поводок. Длинный, мягкий, шёлковый.

Но — архивы. Данные. Карты.

Это она просила. Это она получила.

Варя доела хлеб, свернула свиток и пошла искать Сэйлу.

* * *

Архив Хранителей располагался в подвале резиденции — три этажа вниз по винтовой лестнице, каменные ступени, стёртые тысячами ног. Воздух менялся с каждым пролётом: сухой и тёплый наверху, прохладный и пыльный на втором уровне, холодный и неподвижный на третьем. Запах — бумага, кожа переплётов, старое дерево, воск. Запах, который Варя узнала бы с закрытыми глазами: так пахнет место, где хранится информация. Библиотека, склад, серверная — суть одна.

Сэйла ждала у входа. Рядом с ней — тележка. Деревянная, на колёсиках, нагружённая свитками, книгами и чем-то, что выглядело как стеклянные пластины с вытравленными линиями.

— Карты разрывов за последние шесть месяцев, — сказала Сэйла, указывая на стопку свитков. — Хроники Второго Разрыва — три тома, сокращённая версия. Мои исследования по топографии Ткани — рабочие заметки, не публиковались. И кристаллические срезы — фиксированные образцы Ткани из разных провинций.

— Всё это — мне?

— Вы просили данные. — Сэйла пожала плечами. — Я даю данные.

Варя посмотрела на тележку. На объём. На масштаб.

— Мне нужен стол, — сказала она. — Большой. И стена.

— Стена?

— Чтобы вешать карты.

Сэйла выделила ей комнату в архиве — небольшую, с длинным столом и каменной стеной, на которой можно было крепить пергаменты булавками. Принесла дополнительные свечи — в подвале окон не было. Принесла чай. Осталась.

— Вы не обязаны здесь сидеть, — сказала Варя.

— Я не из обязанности. Мне интересно.

Варя начала работать.

Первое: карты разрывов. Шесть свитков, каждый — месяц. Варя развернула их на столе, один за другим, и стала переносить данные на стену. Каждый разрыв — точка. Дата. Размер. Продолжительность. Закрылся сам или нет.

Это было привычно. Знакомо до дрожи. На складе она делала то же самое: инвентаризация, сверка, поиск расхождений. Только вместо артикулов — координаты. Вместо ячеек — провинции.

Сэйла наблюдала. Молча, не вмешиваясь. Делала пометки в тетради.

К полудню стена была покрыта точками. Сорок семь разрывов за шесть месяцев. Варя стояла перед стеной и смотрела.

Паттерн.

Она видела его. Не сразу — постепенно, как проступает изображение на переводной картинке, когда трёшь достаточно долго. Точки были не случайными. Они складывались в линии — три линии, расходящиеся от центра к периферии. Север, восток, запад. Как трещины на стекле от удара.

— Сэйла.

— Вижу, — прошептала Хранительница. Она стояла рядом, и её глаза метались по стене, и рука с пером дрожала над тетрадью. — Боже. Вижу. Лучевая структура. Три направления распространения. Это не случайные разрывы — это распад. Направленный.

— Из одной точки, — сказала Варя. — Все три линии, если продлить назад, сходятся.

— Где?

Варя провела пальцем по стене. Три линии. Назад, к началу. К точке схождения.

Палец остановился.

Каэр-Тал.

Сэйла побледнела.

— Это… — Она сглотнула. — Это нужно показать Совету.

— Нет.

Сэйла повернулась к ней.

— Пока — нет, — сказала Варя. — Мне нужно больше данных. Эта карта показывает «где» и «откуда». Она не показывает «кто» и «зачем». Если я приду в Совет и скажу, что источник разрывов — в столице, что произойдёт?

Сэйла молчала. Думала.

— Паника, — сказала она. — Морг потребует расследование. Дорран потребует доказательства. Вейгар потребует виновного. Ольм потребует немедленных действий. И тот, кто стоит за этим — если за этим кто-то стоит — узнает, что мы знаем.

— И закроется. Заметёт следы. Перенаправит потоки.

— Вы думаете, за этим стоит кто-то в Совете.

Варя не ответила. Смотрела на стену.

— Вы вчера подняли голову от кристалла, — сказала Сэйла тихо. — И увидели что-то. Среди нас. Кого?

Варя повернулась.

Сэйла стояла перед ней — невысокая, с чернильными пальцами и глазами, в которых горело то, что горит у людей, посвятивших жизнь поиску ответа. Не власть. Не страх. Голод. Голод истины.

Варя приняла решение. Не головой — тем же чутьём, которым отличала правильную посылку от неправильной.

— Нити Лориса идут в него, — сказала она. — У остальных — из них. Связи, присутствие, влияние — всё направлено наружу. У Лориса — внутрь. Он принимает. Впитывает. Я не знаю, что это значит. Но это аномалия.

Сэйла не двигалась. Пять секунд. Десять.

— Лорис, — повторила она. — Казначей. Контролирует финансовые потоки Совета. — Она села на стул. Медленно. — Финансовые потоки Совета идут через узловые кристаллы. Кристаллы — это законсервированные участки Ткани. Если кто-то перенаправляет потоки через кристаллы к себе…

— Он кормится Тканью, — закончила Варя.

Тишина. Свечи потрескивали. Тени плясали на стене, на карте, на сорока семи точках, складывающихся в три линии, сходящихся к городу, где они стояли.

— Мне нужно увидеть финансовые кристаллы, — сказала Варя.

— Они в казначейской палате. Доступ — только у Лориса и Доррана.

— Значит, мне нужен Дорран.

— Дорран не поверит без доказательств.

— Тогда мне нужны доказательства.

Сэйла посмотрела на карту. На стену. На Варю.

— Есть один способ, — сказала она. — Кристаллический срез. Если взять образец Ткани вблизи казначейской палаты и сравнить с образцами из провинций — направление потоков будет видно. Любому Хранителю. Не только вам.

— Как взять образец?

— Я — исследователь. У меня есть инструменты и допуск в большинство помещений резиденции. — Сэйла помолчала. — Но не в казначейскую палату.

— А рядом с ней?

— Коридор. Подвальный уровень. Доступ есть.

— Тогда идём.

Сэйла покачала головой.

— Не сейчас. Ночью. Когда потоки видны чётче — меньше фонового шума от людей и дневной активности.

Варя кивнула.

Ночью. В подвале резиденции Совета Хранителей. Рядом с палатой человека, который, возможно, пожирает Ткань мира.

Обычный вторник.

* * *

Остаток дня Варя провела в архиве. Читала хроники Второго Разрыва — тяжёлый, архаичный язык, который доспех переводил с трудом, спотыкаясь на терминах, не имевших аналогов. Читала заметки Сэйлы — мелкий, торопливый почерк, схемы, формулы, вопросительные знаки на полях. Читала и складывала, как складывала накладные: факт к факту, деталь к детали.

Вестница Второго Разрыва — её звали Таэль — пришла из-за Ткани пятьсот двенадцать лет назад. Закрыла разрывы. Осталась. «Отдала себя Ткани», как сказал Таррин. В хрониках это звучало суше: «Вестница Таэль соединилась с Тканью Судьбы, восстановив повреждённые узлы ценой физического существования».

Ценой физического существования.

Варя закрыла книгу.

Нет.

Нет-нет-нет.

Она не для этого сюда попала. Не для того, чтобы раствориться в чужом мире, стать функцией, инструментом, жертвой. Она — Варя Сёмина, двадцать семь лет, незаконченное педагогическое, пять лет в ПВЗ. У неё есть имя, есть жизнь — пусть маленькая, пусть обычная, но своя. И она собирается её сохранить.

Найти причину. Устранить. Вернуться домой.

План. Простой, ясный, невыполнимый. Но — план.

В дверь постучали.

Таррин.

Он стоял в коридоре — рыжий, веснушчатый, в пограничной форме, которая здесь смотрелась так же неуместно, как форма Кайрена. Уши торчали из-под шлема.

— Варя, — сказал он. — Командир просил передать.

Он протянул ей свёрток. Маленький, завёрнутый в грубую ткань.

— Что это?

— Не знаю. Сказал — отдать вам. И сказал… — Таррин замялся. — Сказал: «Пусть ест. Архивная пыль — не еда».

Варя развернула свёрток. Хлеб, сыр, яблоко — плотное, зелёное, с кисловатым запахом. Еда. Простая, походная, знакомая. Не столичная.

— Спасибо, — сказала Варя. Горло сжалось.

— Это командир, — сказал Таррин. — Не я.

— Я знаю. Спасибо тебе — за то, что принёс.

Таррин покраснел. Кивнул. Ушёл.

Варя стояла со свёртком в руках.

Хлеб, сыр, яблоко. Еда человека, который не умеет говорить «я беспокоюсь» и вместо этого посылает рыжего солдата с провизией.

Она села. Съела яблоко. Оно было кислым, терпким, с плотной мякотью — и она вспомнила: Рыба. Степь. Костёр. Борг с похлёбкой. Чернолесье. Время, когда всё было проще, потому что враг был снаружи, а не за соседней дверью.

* * *

Ночь.

Сэйла пришла за ней в третьем часу — бесшумно, в мягких туфлях, с кожаной сумкой через плечо. В сумке — инструменты: тонкие стеклянные пластины, серебряный резец, флакон с жидкостью, от которой пахло грозой.

— Готовы? — шёпот.

— Да.

Они спустились по лестнице — мимо архива, глубже, на уровень, где Варя ещё не была. Коридор — узкий, низкий, стены из тёмного камня. Свечей нет. Сэйла несла маленький фонарь с рунным огнём — холодный, голубоватый, бесшумный.

Нити Ткани здесь были другими. Плотнее, тяжелее, спрессованные в толстые канаты, уходящие сквозь стены. Потоки. Магистрали. Варя чувствовала их давление — физически, на грудь, на виски. Как спуск в глубину, где вода давит со всех сторон.

— Казначейская палата — за этой стеной, — прошептала Сэйла. — Я возьму срез здесь. В коридоре. Ткань проходит сквозь камень — стены для неё не преграда.

Она присела, достала пластину и резец. Работала быстро, точно — движения хирурга. Провела резцом по воздуху — Варя увидела, как он рассёк нить, и крохотный фрагмент — обрывок, не длиннее пальца — лёг на стеклянную пластину.

— Готово, — Сэйла выдохнула. — Теперь — сравним с про…

Шаги.

Обе замерли. Шаги — мягкие, размеренные — приближались из темноты коридора. Не охрана — охрана ходила в сапогах, тяжело и предсказуемо. Это были другие шаги. Тихие. Привычные к этому месту.

Сэйла погасила фонарь. Темнота — полная, абсолютная.

Варя видела нитями.

Человек. Один. Шёл по коридору к казначейской палате. Его нити — Варя узнала их раньше, чем увидела силуэт — воронка. Втягивающие. Сытые.

Лорис.

Он прошёл мимо них — в трёх шагах, в полной темноте, уверенно, не нащупывая стены. Знал дорогу. Ходил здесь часто.

Дверь казначейской палаты открылась — без скрипа, без ключа. Закрылась.

Тишина.

Варя не дышала. Сэйла рядом — тоже.

Через стену — Варя чувствовала — нити изменились. Потоки, шедшие сквозь камень, сместились. Потянулись внутрь палаты. К Лорису. Он делал это прямо сейчас — среди ночи, тайно, в подвале — тянул к себе Ткань. Питался.

И Варя видела направление. Нити шли к нему отовсюду — сверху, снизу, с боков. Но основной поток — самый мощный, самый плотный — шёл с севера. От границы. От тех провинций, где разрывы. Он тянул Ткань с окраин — истончая её там, где она и так была тонкой, рвя там, где она и так была натянута.

Он создавал разрывы. Не напрямую, не руками. Он вытягивал из Ткани силу, как вытягивают нитку из ткани — медленно, аккуратно, по одной — и ткань расползалась.

Сэйла сжала её руку. Холодные пальцы, дрожащие.

Они стояли в темноте и слушали, как человек за стеной ест мир.

Двадцать минут. Может, тридцать. Время в темноте не существовало.

Дверь открылась. Шаги — обратно, мимо них, прочь. Удалились. Стихли.

Сэйла включила фонарь. Её лицо было белым.

— Вы видели? — шёпот.

— Да.

— Что именно?

— Он тянет Ткань к себе. Основной поток — с севера. С границы. Оттуда, где разрывы. Он — причина. Он вытягивает нити, и Ткань рвётся.

Сэйла посмотрела на стеклянную пластину в своей руке. На срез Ткани, взятый минуту назад.

— Срез покажет направление потоков, — сказала она. — Любой Хранитель увидит. Это — доказательство.

— Этого недостаточно, — сказала Варя. — Срез покажет аномалию. Не покажет Лориса. Нужно больше.

— Что?

Варя думала. Быстро, чётко — тот режим, в который мозг переключался в конце смены перед ревизией, когда до прихода проверяющего оставалось двадцать минут и нужно было привести стеллаж в порядок.

— Мне нужно увидеть кристаллы в палате, — сказала она. — Его кристаллы. Тогда я увижу полную картину — куда идут потоки, откуда, через что. И это будет не моё слово против его. Это будет карта.

— Палата закрыта. Доступ — Лорис и Дорран.

— Значит, мне нужен Дорран.

— Дорран потребует причину.

— Причина — на стене архива. Сорок семь точек. Три линии. Одна точка схождения. Этого хватит, чтобы он открыл дверь. Остальное я увижу сама.

Сэйла убрала пластину в сумку. Руки больше не дрожали.

— Завтра, — сказала она. — Утром. Я поговорю с Дорраном.

Они поднялись по лестнице — молча, бесшумно, — и разошлись по коридорам.

Варя вошла в свою комнату. Закрыла дверь. Прижалась спиной к камню.

Сердце стучало — ровно, сильно, в горле и в запястьях. Руки — мелкая дрожь, адреналин на выходе.

Она сделала то, чего никогда не делала в ПВЗ.

Вскрыла подозрительную посылку.

И внутри оказалось именно то, чего она боялась.

2e:T5b05,

Дорран слушал молча.

Варя стояла перед картой на стене архива — сорок семь точек, три линии, одна точка схождения — и говорила. Без эмоций, без выводов. Факты. Даты. Координаты. Направления распространения. Так она докладывала менеджеру по претензиям, когда клиент утверждал, что посылка повреждена при доставке: вот упаковка, вот акт приёмки, вот фото, решайте сами.

Сэйла стояла у двери. Тетрадь в руках, но не писала — следила за лицом Верховного Хранителя.

Дорран был стар. Варя видела это не по морщинам — по нитям. Его связи с Тканью были древними, вросшими, как корни Чернолесья — глубокими, но жёсткими. Негибкими. Нити старого дерева, которое выстояло сто бурь и не уверено, что выстоит сто первую.

— Каэр-Тал, — произнёс он, когда Варя закончила. Палец — сухой, длинный, с узловатым суставом — коснулся точки схождения на карте. — Вы утверждаете, что источник — здесь. В столице.

— Карта утверждает. Я показываю.

— Карта — это точки на стене. Интерпретация — ваша.

— Хранительница Сэйла может подтвердить лучевую структуру.

Дорран обернулся к Сэйле. Та кивнула.

— Распределение разрывов не случайно, — сказала она. — Три оси расхождения из единого центра. Вероятность случайного совпадения — ничтожна. Я проверяла трижды.

Дорран снова посмотрел на карту. Долго. Его пальцы — оба, обеими руками — легли на стол, и Варя увидела, как побелели костяшки. Старик держался за стол, как за борт корабля в качку.

Он знал. Не факты — ощущение. Знал давно, не формулировал, не позволял себе. Потому что сформулировать — значит действовать, а действовать — значит рискнуть всем, что он строил семьдесят лет.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Доступ в казначейскую палату.

Тишина. Сэйла за дверью перестала дышать.

— Зачем?

— Узловые кристаллы. Через них идут финансовые потоки Совета. Если источник — в столице, если кто-то перенаправляет Ткань к себе — кристаллы покажут. Мне достаточно посмотреть.

— Посмотреть, — повторил Дорран. — Печатью.

— Да.

— И что вы ожидаете увидеть?

Варя выдержала его взгляд. Старые глаза — выцветшие, жёлтые по краям, водянистые. Глаза человека, который прожил достаточно, чтобы знать: правда бывает опаснее лжи.

— Я ожидаю увидеть, куда течёт Ткань, — сказала она. — И кто пьёт.

Дорран закрыл глаза. Открыл.

— Сегодня, — сказал он. — В шестом часу. Лорис будет на вечернем заседании торговой палаты. У нас — час.

* * *

Шестой час.

Варя спускалась по лестнице — мимо архива, глубже, на тот уровень, где ночью стояла в темноте и слушала, как Лорис кормится. Сейчас — при свете рунных фонарей, с Дорраном впереди и Сэйлой позади — коридор выглядел иначе. Обычнее. Камень, двери, факелы в держателях. Ничего страшного.

Но нити рассказывали другое.

Потоки здесь — на глубине, вблизи палаты — были искривлены. Варя видела это ясно: нити, которые должны идти прямо — от провинции к провинции, от узла к узлу, — сворачивали. Загибались. Втягивались в одну точку за каменной дверью. Течение реки, перенаправленное к мельнице, которой здесь быть не должно.

Дорран достал ключ. Тяжёлый, бронзовый, с навершием в виде переплетённых нитей. Вставил в замок. Повернул.

Дверь открылась.

Казначейская палата была маленькой — меньше, чем Варя ожидала. Каменная комната, три на четыре метра. Без окон. Без мебели, кроме каменного постамента в центре.

На постаменте — кристаллы.

Семь штук. Каждый — размером с кулак, тёмные, с прожилками, похожие на тот, что Сэйла дала ей на заседании. Только крупнее. И — живые.

Варя почувствовала их раньше, чем увидела: тепло, пульсация, гул. Кристаллы вибрировали — каждый на своей частоте, как семь инструментов, играющих одновременно. Через них шли потоки — те самые магистральные нити Ткани, которые Варя видела на поверхности. Здесь они были сконцентрированы, сжаты, пропущены через кристаллы.

Распределительный узел. Сортировочный центр. Хаб.

Варя шагнула к постаменту.

И увидела.

Кристаллы были перенастроены.

Не все — три из семи. Три кристалла, которые по конфигурации нитей должны были распределять потоки равномерно — на север, восток и запад, — были развёрнуты. Их внутренняя структура — те самые узлы маршрутов, которые Варя читала в тестовом кристалле на заседании, — была изменена. Маршруты вели не наружу. Они вели вниз. Под постамент. В камень пола.

Варя опустилась на колени. Прижала ладонь к полу.

Под камнем — глубоко, на уровне, до которого не доставала лестница, — был ещё один узел. Скрытый. Огромный. Восьмой кристалл, о котором не знал Совет, замурованный в фундамент резиденции.

И к нему — как корни к стволу — тянулись нити со всего Тариэля.

Варя отдёрнула руку.

— Что? — Дорран. Он стоял у двери, и его лицо — старое, контролируемое, семидесятилетнее — было лицом человека, который видит, как рушится здание, в котором он прожил всю жизнь.

— Восьмой кристалл, — сказала Варя. Голос звучал ровно, но ладонь, которой она касалась пола, горела. — Под нами. Замурован в фундамент. Три верхних кристалла перенаправлены — они качают Ткань вниз, к нему. Он — накопитель. Резервуар. И он — полный.

— Восьмой… — Дорран схватился за косяк двери. — Кристаллов семь. Всегда было семь. С основания Совета.

— Кто-то добавил восьмой. И перенастроил три из семи, чтобы кормить его.

— Когда?

Варя закрыла глаза. Сосредоточилась. Нити вокруг восьмого кристалла были… старыми. Вросшими. Не свежими, не новыми.

— Давно, — сказала она. — Годы. Может — десятилетия.

Дорран молчал. Его руки — обе — дрожали. Варя видела: нити вокруг него натянулись до предела, как нити вокруг Ткани, которая вот-вот порвётся.

— Лорис в Совете — восемнадцать лет, — сказал он.

Восемнадцать лет. Восемнадцать лет кто-то пил Ткань Тариэля через скрытый кристалл в фундаменте. Медленно, аккуратно, по глотку — чтобы никто не заметил. И Ткань слабела, и разрывы росли, и Совет посылал Хранителей латать дыры, не зная, что дыры создаются под их ногами.

— Куда идёт то, что он накапливает? — спросила Сэйла. Она стояла на коленях рядом с Варей, пластина в руках, резец наготове. Руки тряслись, но голос был твёрдым. — Ткань — это энергия, связь, сила. Если он её копит — для чего?

— Не знаю, — сказала Варя. — Но знаю, кто знает.

Она встала.

Посмотрела на Доррана.

— Мне нужно поговорить с Таннисом.

Дорран моргнул.

— Таннис?

— Он единственный на заседании, кто не удивился, когда я сказала, что Ткань болеет. Шестеро отреагировали — каждый по-своему. Таннис — нет. Он знает что-то. И он ждёт.

— Чего ждёт?

— Меня.

* * *

Они поднялись из подвала. Дорран шёл медленно — каждая ступенька давалась ему тяжелее предыдущей, и Варя не была уверена, что дело в возрасте. Что-то в нём надломилось — не позвоночник, не колени. Что-то внутреннее. Вера. Контроль. Уверенность, что он знает, как устроен его Совет.

Восемнадцать лет. Под его руководством. Под его носом.

— Верховный Хранитель, — сказала Варя на верхней ступеньке.

Он остановился. Не обернулся.

— Это не ваша вина, — сказала она.

— Я возглавляю Совет тридцать один год, — ответил он. Голос — сухой, треснувший. — Если это не моя вина — то чья?

Варя не ответила. Не потому что не знала — потому что ответ «Лориса» был слишком прост. И, возможно, неполон.

* * *

Таннис нашёлся в саду.

Сад при резиденции — маленький, ухоженный, с подстриженными деревьями и каменными дорожками. Таннис сидел на скамье у фонтана — того самого, с бронзовой Вестницей — и кормил птиц. Мелких, серых, похожих на воробьёв, но с хохолками.

Он не выглядел как самый сильный маг Совета. Он выглядел как человек, который кормит птиц. Невысокий, худой, с лицом, на котором морщины складывались не от возраста, а от привычки щуриться — на солнце, на текст, на людей. Волосы — редкие, седые, стоящие дыбом, будто он только что провёл рукой. Одежда — мятая.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая головы. — Я вас ждал.

Варя села. Птицы не улетели — покосились на неё и продолжили клевать крошки.

— Вы знаете о восьмом кристалле, — сказала она.

Таннис бросил птицам ещё горсть крошек.

— Знаю, — ответил он. — Четырнадцать лет.

Четырнадцать. Не восемнадцать. Он узнал позже, чем Лорис начал.

— И молчали.

— Да.

— Почему?

Таннис поднял голову. Его глаза — тёмные, глубоко посаженные — были спокойными. Не холодными, не безразличными. Спокойными так, как бывают спокойны люди, которые приняли решение давно и с тех пор живут с ним.

— Потому что Лорис — не главный, — сказал он. — Лорис — инструмент. Руки. Рот. Не голова.

Варя замерла.

— Кто?

— Этого я не знаю. Четырнадцать лет ищу. Четырнадцать лет — и ни одного следа. Тот, кто за Лорисом, — умён, терпелив и невидим. Я знаю, что кристалл качает Ткань. Знаю, что Лорис обслуживает процесс. Не знаю, куда уходит собранное. И — главное — зачем.

— Почему не рассказали Доррану?

— Потому что Дорран — честный человек. Честный человек в первый же день потребует расследование, арестует Лориса — и тот, кто за ним, узнает. Исчезнет. Начнёт сначала. В другом месте. Через другого человека. И мы потеряем единственную нитку.

— Вы использовали Лориса как наживку, — сказала Варя.

— Четырнадцать лет, — повторил Таннис. — Я смотрел, как Ткань слабеет. Как разрывы растут. Как гибнут люди. И молчал. Потому что если дёрнуть нитку раньше времени — клубок не размотается. — Он бросил последние крошки. Птицы подобрали. — Я ждал того, кто увидит больше, чем я. Кто увидит не только «что», но и «куда».

— Меня.

— Вас. Вестницу. Человека с пятым уровнем восприятия, который видит потоки, а не структуру. Я вижу кристалл. Вижу, что три из семи перенастроены. Но не вижу, куда уходит собранное. Мой дар — структура. Карта. Ваш — потоки. Маршруты.

Карта и потоки. То, что она сказала Кайрену у костра. Два взгляда на одну Ткань.

— Вы можете проследить поток? — спросил Таннис. — От восьмого кристалла — дальше. Куда он ведёт?

Варя закрыла глаза. Потянулась — вниз, сквозь камень, сквозь землю — к тому скрытому узлу, который пульсировал под фундаментом. Нашла. Восьмой кристалл. Полный, раздутый, вибрирующий.

И от него — нить. Одна. Толстая, плотная, уходящая вниз и на юг. Глубоко под землёй. Сквозь породу, сквозь корни, сквозь подземные воды. Нить, которую невозможно увидеть с поверхности, потому что она шла ниже всех остальных нитей Ткани.

Нить уходила далеко. Дальше, чем Варя могла дотянуться.

Она открыла глаза.

— На юг, — сказала она. — Глубоко. Под землёй. Далеко — я не вижу конца.

Таннис побледнел. Впервые за весь разговор его спокойствие дало трещину.

— На юг, — повторил он. — За Каэр-Тал. За равнину.

— Что там?

— Хребет Молчания, — сказал Таннис. — Горы. Руины. И место, о котором Совет предпочитает не вспоминать. — Он посмотрел на Варю. — Каэр-Морр. Бывшая столица Ткачей.

Ткачей. Народа Кайрена. Народа, уничтоженного империей.

— Их уничтожили, — сказала Варя медленно. — Но не их город.

— Город стоит. Пустой. Запечатанный. Триста лет никто туда не входил.

— Никто — или так считается?

Таннис не ответил. Но его глаза сказали: правильный вопрос.

Варя встала со скамьи. Птицы вспорхнули — серые хохолки мелькнули в воздухе и растворились в кронах.

— Мне нужен Кайрен, — сказала она.

— Зачем?

— Каэр-Морр — город его народа. Если кто-то и может войти в запечатанные руины — то полукровка с кровью Ткачей. — Она помолчала. — И потому что я ему доверяю. А вам — пока нет.

Таннис принял это без обиды. Кивнул — медленно, глубоко.

— Справедливо, — сказал он. — Четырнадцать лет молчания не стоят доверия. — Он встал. — Командир Кайрен получил приказ вернуться в гарнизон завтра утром.

— Чей приказ?

— Лориса. Через канцелярию Совета. Стандартная процедура — конвой завершён, командир возвращается на пост.

Лорис убирает Кайрена из столицы. Разумеется. Убирает единственного человека, которому Варя доверяет. Изолирует. Отрезает.

— Когда завтра утром? — спросила Варя.

— На рассвете.

Варя посмотрела на небо. Солнце садилось. Два часа до темноты. До рассвета — десять.

— Мне нужно с ним поговорить. Сейчас.

— Казармы пограничного гарнизона — на западной стороне города. Двадцать минут пешком.

Варя уже шла.

— Вестница, — окликнул Таннис.

Она обернулась.

Он стоял у фонтана — маленький, седой, мятый. Не похожий на мага. Похожий на человека, который четырнадцать лет носил тайну, от которой трескались кости.

— Будьте осторожны, — сказал он. — Тот, кто стоит за Лорисом, — знает о вас. С того момента, как вы вошли в эти ворота. Может — раньше. Вы видите нити. Но кто-то видит вас.

Варя кивнула. Развернулась. Пошла быстрее.

Солнце садилось за белые стены Каэр-Тала, и тени удлинялись, и нити Ткани в вечернем свете пульсировали — тревожно, рвано, как пульс человека, который чувствует: что-то начинается.

Что-то, чего нельзя остановить.

Только направить.

2f:T4cef,

Казармы пограничного гарнизона стояли на западной окраине Каэр-Тала — приземистые, каменные, без украшений. Среди столичных зданий с лепниной и балконами они выглядели так же, как форма Кайрена среди серебряных мундиров: честно и неуместно.

Варя шла быстро. Доспех не мешал — за две недели он стал частью тела, второй кожей, и она перестала замечать его вес, как перестаёшь замечать рабочую форму к середине смены. Улицы вечернего Каэр-Тала пахли жареным мясом, дымом и речной сыростью. Фонари — рунные, голубоватые, холодные — загорались один за другим, и тени от прохожих удлинялись и множились.

Варя не смотрела по сторонам. Смотрела нитями.

Нити вокруг неё изменились. Она заметила это на третьем перекрёстке: связи, тянувшиеся от домов, от людей, от камней мостовой, — подрагивали. Легко, почти незаметно, как подрагивает паутина, когда по ней ползёт что-то маленькое и далёкое. Кто-то трогал Ткань. Осторожно, издалека, кончиками пальцев — не хватал, не рвал, а щупал. Искал.

Её искал.

Варя ускорила шаг. Не побежала — бегущий человек в доспехе Вестницы привлекает внимание. Шла быстро, уверенно, как ходила по складу в час пик: тело знает маршрут, голова работает отдельно.

Кто? Лорис? Тот, кто за Лорисом?

Подрагивание усилилось. Нити вокруг Вари напряглись — как напрягается леска, когда рыба на крючке начинает тянуть. Её не просто искали. Её нащупали.

Варя свернула в переулок. Узкий, тёмный, с каменными стенами, пахнущий мокрым камнем и кошками. Остановилась. Прижалась спиной к стене.

Сердце. Рёбра. Виски. Всё стучало.

Она закрыла глаза и сделала то, чему не училась, что пришло само — как приходит умение выдохнуть перед тем, как поднять двадцатикилограммовую коробку: перестала быть видимой.

Не физически. По нитям. Она втянула свои связи с Тканью — те, что расходились от неё во все стороны, сигналя её присутствие, — втянула внутрь, под доспех, под кожу. Свернула. Спрятала. Как выключают маячок на посылке, чтобы она исчезла из системы отслеживания.

Подрагивание прекратилось.

Нити вокруг неё замерли. Тот, кто искал, — потерял.

Варя стояла в переулке, вжавшись в стену, и дышала. Тихо, ровно. Как дышишь, когда прячешься в подсобке от особо агрессивного клиента — и это не метафора, это было дважды, и оба раза помогло.

Минута. Две.

Поиск не возобновился.

Варя открыла глаза. Выдохнула. Вышла из переулка.

Оставшийся путь до казарм прошла, не выпуская нити наружу. Невидимая для Ткани. Призрак в собственном доспехе.

* * *

Часовой у ворот казармы узнал доспех и пропустил без вопросов. Внутри — двор, конюшня, запах лошадей и кожи. Знакомый запах. Запах отряда, степи, дороги.

Рыба стояла в стойле у дальней стены. Подняла голову, увидела Варю, фыркнула.

— Привет, — сказала Варя тихо. — Скучала?

Рыба мотнула головой и вернулась к сену. Нет. Не скучала. Рыба была выше сантиментов.

— Варя?

Таррин. Вышел из казармы — в нательной рубахе, без шлема, волосы дыбом после сна. Уши торчали особенно отчаянно.

— Что случилось? — Он мгновенно проснулся, глаза стали острыми. — Что-то с Советом?

— Мне нужен командир. Сейчас.

— Он… — Таррин замялся. — Не спит. Наверху. Но он…

— Таррин.

— Он пьёт, — сказал Таррин тихо. — Не сильно. Но — пьёт. С тех пор как сдал рапорт. Сидит наверху и…

Он не закончил.

Варя прошла мимо него — через казарму, мимо спящих солдат, мимо Борга, который лежал на койке с открытыми глазами и проводил её взглядом, ничего не сказав. По лестнице — на второй этаж. Коридор. Дверь в конце.

Постучала.

Тишина.

Постучала снова.

— Уйди, Таррин, — голос Кайрена. Глухой. Тяжёлый.

— Это не Таррин.

Тишина. Длиннее.

Дверь открылась.

Кайрен стоял в дверном проёме — рубаха расстёгнута, волосы растрёпаны, в руке — глиняная кружка. Глаза — красные по краям, серые в центре. Он смотрел на неё, и в его взгляде было то, чего она не видела ни разу за две недели: растерянность.

— Варя, — сказал он. — Что…

— Мне нужно войти. И нужно, чтобы вы были трезвы. Через десять минут.

Он моргнул. Посмотрел на кружку в своей руке. Поставил на пол. За дверью.

— Входи.

Комната — маленькая, казарменная. Койка, стол, табурет, оружие на стене. Окно — узкое, выходящее на запад, на закат. На столе — бутыль с вином, початая. Рядом — пергамент. Варя скосила глаза: приказ о возвращении в гарнизон. Подпись канцелярии.

— Лорис, — сказала она.

Кайрен сел на койку. Провёл руками по лицу. Когда убрал — глаза были яснее. Не трезвые, но — яснее.

— Говори, — сказал он.

Варя рассказала. Всё. Карта разрывов, три линии, точка схождения. Казначейская палата, семь кристаллов, три перенастроены. Восьмой — скрытый, под фундаментом. Нить, ведущая на юг. Таннис, четырнадцать лет молчания. Каэр-Морр — руины Ткачей.

Кайрен слушал. Неподвижно, как слушал рапорты на марше — всем телом, всем вниманием. Вино выветривалось из него с каждой минутой, вытесняемое чем-то более сильным.

Когда Варя произнесла «Каэр-Морр», он закрыл глаза.

— Каэр-Морр, — повторил он. Голос — севший, хриплый. Не от вина. — Мать рассказывала о нём. Город на горе. Белый камень. Башни, которые пели, когда ветер проходил через них. Она говорила — когда-нибудь я отвезу тебя туда. — Пауза. — Не успела.

Варя села на табурет. Напротив него. Колени почти соприкасались — комната была тесной, и деваться некуда.

— Лорис подписал приказ о вашем возвращении, — сказала она. — Завтра на рассвете. Он убирает вас из столицы.

— Я знаю.

— Потому что пьёте?

Удар. Прямой, без замаха. Варя не планировала — вышло. Пять лет за стойкой, где нет времени на дипломатию, — и ты говоришь то, что думаешь, потому что до конца смены четыре часа и клиент не уходит.

Кайрен вздрогнул. Впервые за всё время, что Варя его знала, — вздрогнул. Всем телом.

— Потому что сдал, — сказал он. — Сдал тебя. Совету. Людям, которых не знаю и которым не доверяю. Привёз за тысячу вёрст — и отдал. По протоколу. Как…

— Как посылку.

— Да.

Варя смотрела на него. На человека, который две недели вёз её через полстраны, который держал верёвку, пока она чинила мир, который кормил её через Таррина, потому что не умел кормить сам, — и который сейчас сидел на казарменной койке с красными глазами и рубахой нараспашку, потому что отдал и не мог отдать.

— Вы не сдали, — сказала она. — Вы доставили. Это разные вещи. Сдать — значит бросить. Доставить — значит убедиться, что на месте.

— Я не убедился.

— Вы здесь.

Он поднял голову. Посмотрел на неё. Серые глаза — в упор, без стены, без забрала, без брони. Первый раз.

— Я здесь, — повторил он. — И завтра меня здесь не будет.

— Будет. Потому что вы не уедете.

— Приказ…

— Приказ подписан Лорисом. Лорис — предатель. Его приказы недействительны. Дорран знает. Таннис знает. Через сутки будет знать весь Совет.

Кайрен смотрел на неё.

— Ты уверена.

— Я видела его кристаллы. Видела нить, ведущую к Каэр-Морру. Видела, как он кормится Тканью по ночам. — Варя помолчала. — И десять минут назад кто-то искал меня. По нитям. Щупал Ткань вокруг меня. Нащупал — и я спряталась.

— Спряталась?

— Убрала свои нити. Стала невидимой для Ткани. Не знаю, как — сделала и всё.

Кайрен выдохнул. Длинно, тяжело. Как человек, который нёс мешок на плечах и наконец поставил.

— Ты спряталась от того, кто ищет по Ткани, — сказал он медленно. — Ткачи умели это. Мать рассказывала. Называлось «тихий шаг». Идти по Ткани, не касаясь. — Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. — Ты делаешь вещи, которые умели только Ткачи. Перенаправление. Чтение потоков. Тихий шаг. Печать Пути — да. Но это больше, чем Печать.

— Что вы хотите сказать?

— Что, может быть, доспех выбрал тебя не случайно. Может быть, в тебе есть что-то… — Он осёкся. Покачал головой. — Не важно. Не сейчас.

Но Варя услышала незаконченное. В тебе есть что-то от Ткачей. Что-то от его народа. От его матери.

Она не стала давить. Не сейчас.

— Кайрен, — сказала она. Первый раз — без «командир», без «вы». Имя. Просто имя. — Мне нужно в Каэр-Морр. Нить ведёт туда. Ответ — там. И мне нужен ты.

Ты. Не «вы». Граница, пересечённая одним слогом.

Он не поправил.

— Каэр-Морр запечатан, — сказал он. — Триста лет. Имперские руны на вратах. Никто не входил.

— Кроме того, кто проложил нить от восьмого кристалла. Кто-то входит. Или — что-то выходит.

Кайрен встал. Подошёл к окну. Закат догорал — последняя полоска меди на горизонте. Его силуэт в окне — широкие плечи, серебро в волосах — был тёмным на фоне уходящего света.

— Мой отец был кузнецом, — сказал он. — Простым. Хорошим. Он ковал подковы, ножи, петли для ворот. Мать любила смотреть, как он работает. Говорила: ты берёшь мёртвый металл и делаешь его полезным. Живым. — Он обернулся. — Она хотела, чтобы я был как он. Кузнец. Создатель. Вместо этого я стал солдатом. Разрушитель.

— Вы не разрушитель, — сказала Варя. — Вы — граница. Между тем, что есть, и тем, чего не должно быть. Это не разрушение. Это — стена.

Он смотрел на неё. Долго. В полутьме — закат ушёл, рунные фонари ещё не зажглись — его лицо было почти неразличимо. Только глаза — серые, влажные.

— Хорошо, — сказал он. — Каэр-Морр.

Варя выдохнула. Не знала, что задерживала дыхание.

— Когда?

— Послезавтра. Мне нужны сутки — собрать Борга, Таррина, подготовить лошадей. — Он помолчал. — И протрезветь.

— Протрезвейте к утру. Мне нужен командир, а не собутыльник.

Его губы дрогнули. Не улыбка — трещина в стене, через которую просочился свет.

— Есть, — сказал он.

Варя встала. Пошла к двери. На пороге обернулась.

Кайрен стоял у окна. В темноте. Один.

— Кайрен.

— Да.

— Мы найдём, что случилось с твоим народом. Я обещаю.

Тишина. Три секунды. Четыре.

— Иди, — сказал он. Голос — тихий, севший, разломанный. — Иди, пока я не сказал что-нибудь, что нельзя говорить командиру конвоируемой.

— Я уже не конвоируемая.

— Нет. Ты хуже. Ты — причина, по которой я не выполню приказ впервые за двенадцать лет службы.

Варя стояла в дверях. Он стоял у окна. Между ними — три метра казарменной комнаты. Койка, стол, пустая бутыль, приказ, который он не выполнит.

Она хотела сказать что-то. Не нашла слов — и поняла, что слов не нужно. Что три метра темноты между ними говорят больше, чем любые слова: о расстоянии, которое сокращается, и о том, что оба это знают, и о том, что ни один не сделает следующий шаг, потому что сейчас — не время.

Сейчас — Каэр-Морр. Лорис. Ткань.

Остальное — потом.

Если будет «потом».

— Спокойной ночи, — сказала Варя.

— Спокойной ночи, — сказал Кайрен.

Она ушла.

На обратном пути — через тёмные улицы, мимо фонарей, мимо фонтана с каменной Вестницей — Варя шла «тихим шагом». Нити убраны, следы скрыты. Призрак в доспехе, идущий по городу, который спит и не знает, что под его фундаментом — рак, пожирающий мир.

Но Варя знала.

И Кайрен знал.

И завтра они перестанут молчать.

30:T47fb,

Утро началось с Тиль.

Варя открыла глаза — колокола ещё не отзвонили — и увидела караванщицу, сидящую на подоконнике её комнаты. Ноги поджаты, спина к раме, в руках яблоко. Зелёное, кислое, из тех, что присылал Кайрен.

— Как ты сюда попала? — спросила Варя.

— Окно, — сказала Тиль. — Второй этаж. Карниз широкий. Я караванщица, а не придворная дама.

— Охрана?

— Охрана смотрит на дверь. Это их работа. Моя работа — знать, куда смотреть кроме двери.

Она откусила яблоко. Хрустнуло.

— Ты вчера ходила в казармы, — сказала Тиль. — К командиру. Вечером. Одна. Через полгорода.

Варя села. Доспех мягко щёлкнул, подстраиваясь.

— Откуда ты знаешь?

— Таррин. Он рыжий, молодой и не умеет врать. Я спросила — он покраснел. Этого достаточно.

Варя потёрла глаза.

— Тиль, зачем ты здесь?

— Затем, что ты собираешься уехать из столицы. И не хочешь, чтобы Совет знал. Иначе не ходила бы к Кайрену ночью, а подала бы запрос через канцелярию.

Варя молчала.

— Я не спрашиваю куда, — продолжила Тиль. — Не спрашиваю зачем. Спрашиваю одно: тебе нужен человек, который знает дороги?

— Тиль…

— Я потеряла караван. Шесть человек. Ты закрыла перевал, чтобы этого не случилось с другими. Я сказала — хочу быть рядом с человеком, который сворачивает. Ты сворачиваешь. Я здесь.

Варя смотрела на неё. На руки с мозолями от вожжей, на загорелое лицо, на спокойные глаза. Тиль не просила. Не умоляла. Констатировала.

— Будет опасно, — сказала Варя.

— Я караванщица. Мне шестнадцать лет было, когда первый раз стреляли из кустов. Промахнулись. С тех пор — привыкла.

Варя выдохнула.

— Ладно.

— Ладно, — сказала Тиль и откусила яблоко.

*****

К полудню Варя знала три вещи.

Первое: Дорран закрылся в кабинете и не выходил. Сэйла передала — Верховный Хранитель изучает срез Ткани, взятый у казначейской палаты, и вызвал к себе Вейгара. Военный совет вдвоём, за закрытой дверью. Морг не приглашён. Лорис — тем более.

Второе: Лорис вёл себя безупречно. Утреннее заседание торговой палаты — улыбка, цифры, чёткие отчёты. Варя видела его через окно, когда он пересекал двор: спокойная походка, кивки слугам, руки за спиной. Ни одной фальшивой нити. Его воронка работала ровно, тихо, как хорошо смазанный механизм.

Он не знал, что они спускались в палату. Или знал — и не показывал. Второе было хуже.

Третье: кто-то снова щупал Ткань вокруг резиденции. Варя почувствовала это, когда спускалась в архив — лёгкое подрагивание, знакомое со вчерашнего вечера. Поиск. Осторожный, методичный. Щупальце, прощупывающее пространство.

Она накинула «тихий шаг» и стала невидимой. Поиск прошёл мимо.

Но он вернётся. Кто-то искал её — целенаправленно, настойчиво. И каждый раз ему нужно было меньше времени, чтобы нащупать.

Нужно уехать. Скоро.

*****

В архиве Варя работала. Хроники Ткачей — то немногое, что сохранилось после уничтожения народа. Три свитка, написанных не на общем языке, а на языке, который доспех переводил с трудом: слова приходили обрывками, с лакунами, как повреждённый файл.

«…Каэр-Морр стоит на Сердце… Сердце Ткани… место, где нити берут начало… Ткачи хранили Сердце… без хранителей Сердце…»

Обрыв. Пергамент повреждён. Следующий фрагмент:

«…не инструмент. Сердце — живое. Оно дышит. Оно помнит. Оно…»

Снова обрыв.

Варя сидела перед истлевшими свитками и чувствовала, как складываются куски: Каэр-Морр — город Ткачей, построенный на Сердце Ткани. Место, где Ткань начинается. Или рождается. Ткачи его хранили — триста лет назад империя уничтожила Ткачей, и Сердце осталось без хранителей. И кто-то — Лорис, или тот, кто за Лорисом — нашёл его. Подключился. Начал пить.

Паразит на корне дерева. Дерево ещё стоит, но корни гниют, и ветки сохнут, и листья опадают, а паразит жиреет.

Разрывы — листья, которые опадают. Лорис — паразит. Каэр-Морр — корень.

— Нашла что-то?

Сэйла. Стояла в дверях, бледная, с тетрадью в руках.

— Сердце Ткани, — сказала Варя. — Слышала о нём?

Сэйла замерла.

— В теории. Гипотеза — что у Ткани есть центральный узел, источник. Большинство Хранителей считают это мифом.

— Не мифом. Каэр-Морр построен на нём. Ткачи его хранили. Теперь его никто не хранит — и кто-то пьёт из него через восьмой кристалл.

Сэйла закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.

— Если это правда, — сказала она тихо, — то разрывы — не просто симптом. Это агония. Ткань умирает, Варя. Не болеет. Умирает.

Слово легло между ними тяжело, как камень.

— Сколько у нас времени? — спросила Варя.

— Не знаю. Если Лорис качает восемнадцать лет — Ткань держится, но каждый год всё слабее. Разрывы учащаются. Полгода назад начались крупные. Через год… — Она не закончила.

— Тогда нам нужно ехать сейчас.

— Тебе. — Сэйла выпрямилась. — Мне нужно остаться. Дорран готовит обвинение против Лориса — ему нужны мои данные. И кто-то должен следить за воронкой. Если Лорис поймёт, что вы уехали в Каэр-Морр…

— Он попытается помешать.

— Или тот, кто за ним.

Варя встала. Собрала свитки, уложила в сумку.

— Сэйла.

— Да?

— Если мы не вернёмся — данные на стене. Карта, срезы, хроники. Покажи Совету. Всему Совету. Пусть видят.

Сэйла кивнула. Глаза блестели — не от слёз, от того внутреннего огня, который горит у людей, нашедших наконец ответ на вопрос, мучивший их всю жизнь.

— Вернитесь, — сказала она.

*****

Вечером Варя пришла в казармы.

Кайрен ждал во дворе — трезвый, собранный, в полной форме. Рядом — Борг, Таррин, Усач. Четверо из шести. Хромой и Дэйн остались в столице — Кайрен не объяснял почему, и Варя не спрашивала. Он знал своих людей.

Тиль сидела на заборе конюшни, болтая ногами.

— Караванщица, — Кайрен посмотрел на неё. — Ты не солдат.

— Вам не нужен солдат. Вам нужен человек, который знает южные дороги и горные перевалы. Я водила караваны через Хребет Молчания дважды.

— Через Хребет?

— Западный проход. Контрабанда. Мне было девятнадцать. — Тиль спрыгнула с забора. — Не то чтобы я этим горжусь. Но маршрут помню.

Кайрен смотрел на неё пять секунд. Потом — на Варю.

— Ты собираешь отряд, — сказал он. Не вопрос.

— Ты собираешь отряд, — ответила Варя. — Я собираю людей.

Разница. Он понял.

— Выезд — на рассвете, — сказал он. — Через западные ворота. Без гарнизонных документов — Лорис контролирует канцелярию.

— А без документов выпустят?

— Я — командир пограничного гарнизона. Пограничники могут выезжать из столицы по устному рапорту старшего офицера. — Он помолчал. — Формально — я возвращаюсь на пост. С конвоем.

— С конвоем из одной Вестницы и одной контрабандистки.

Тиль хмыкнула. Таррин подавился воздухом. Борг не шевельнулся.

Кайрен — впервые — улыбнулся.

Не дрогнул губой, не пустил трещину в стене. Улыбнулся — коротко, криво, одним углом рта, но настоящей улыбкой, и от неё его лицо изменилось так, что Варя на секунду забыла про Лориса, про Сердце Ткани, про агонию мира.

На секунду — только на секунду — всё было хорошо.

Потом секунда прошла, и Кайрен снова стал командиром, и лицо закрылось, и он начал раздавать приказы: Борг — провизия, Таррин — лошади, Усач — оружие. Тиль — маршрут.

Варя стояла посреди двора и смотрела, как собирается отряд.

Её отряд. Не конвой, не охрана — отряд. Люди, которые идут с ней, потому что выбрали идти.

Борг — молчаливый, надёжный, с мягким голосом и руками, которые варили лучшую похлёбку в Тариэле. Таррин — рыжий, веснушчатый, с ушами, которые торчали, как маячки надежды. Усач — огромный, невозмутимый, способный одним взглядом остановить паникующую лошадь и, вероятно, паникующую армию. Тиль — жилистая, загорелая, знающая каждую тропу и каждый способ по ней не попасться. И Кайрен — серебряные виски, серые глаза, человек-граница.

Рыба стояла в стойле и жевала сено с видом существа, которому глубоко безразличны интриги Совета, судьбы мира и романтическое напряжение между Вестницей и командиром. Рыбу интересовало сено. Рыба была мудрее их всех.

— Рыба, — сказала Варя тихо, проходя мимо. — Завтра — дорога. Длинная. Снова.

Рыба подняла голову. Посмотрела. Фыркнула. Вернулась к сену.

Принято.

*****

Ночью Варя не вернулась в резиденцию.

Осталась в казармах — Кайрен выделил ей комнату рядом со своей. Маленькую, казарменную, пахнущую кожей и оружейным маслом. После комнаты в резиденции — с лепниной, кувшином и охраной за дверью — казарма казалась свободой.

Замка здесь тоже не было. Но за дверью стоял Борг. И это была другая защита.

Варя лежала на койке и смотрела в потолок.

Завтра — Хребет Молчания. Каэр-Морр. Сердце Ткани. Ответы.

Или — конец. Тоже возможно. Тот, кто стоит за Лорисом, — Таннис сказал — умён, терпелив, невидим. Восемнадцать лет пил Ткань. Знает о Вестнице. Может — ждёт.

Варя закрыла глаза.

Ткань под закрытыми веками — привычное зрелище, ночной режим — пульсировала. Больная. Натянутая. Живая — пока ещё.

Из глубины, с юга, из-под гор — тянулось дыхание. Сердце Ткани. Варя чувствовала его впервые так отчётливо: медленные, тяжёлые удары, как пульс человека с высокой температурой. Сердце билось. Сердце звало.

Не Вестницу. Не героиню.

Хранителя.

Того, кто придёт и останется. Того, кто примет.

Варя открыла глаза.

«Вестница Таэль соединилась с Тканью Судьбы, восстановив повреждённые узлы ценой физического существования».

Нет.

Она перевернулась на бок. За стеной — тихое дыхание. Кайрен. Спит или не спит — она не знала. Нить между ними дрожала в темноте — тонкая, новая, живая.

Она найдёт другой способ. Должен быть другой способ. Не жертва — решение. Не «отдать себя» — а починить. По-настоящему. Как чинят систему: находишь сбой, устраняешь причину, перезапускаешь.

Найти сбой. Устранить причину. Перезапустить.

План. Простой. Ясный.

Варя Сёмина, двадцать семь лет, незаконченное педагогическое, пять лет приёмки бракованного товара, — ложилась спать перед самым длинным рабочим днём в своей жизни.

Доспех стал мягче. Тёплый кокон, привычная скорлупа.

Завтра — горы. Руины. Ответы.

Она заснула быстро.

И спала без снов — впервые за много ночей. Ткань молчала, давая ей отдохнуть перед тем, что будет.

Это было похоже на милость.

Или на прощание.

31:T692e,

Дорога на юг отличалась от дороги на север тем, что по ней никто не ездил.

Тракт — тот самый, мощёный, с верстовыми столбами — кончился на второй день за Каэр-Талом. Дальше шла просёлочная дорога, которая к полудню третьего дня превратилась в тропу, а к вечеру — в направление.

— Здесь раньше был торговый путь, — сказала Тиль, ведя кобылу вдоль русла пересохшего ручья. — Тридцать лет назад караваны ходили через Хребет к южным портам. Потом империя запечатала Каэр-Морр — и дорогу забросили. Зачем тракт, если он ведёт в город, куда нельзя?

— А южные порты?

— Перенаправили восточным маршрутом. Длиннее на две недели, зато без мёртвых городов и имперских печатей. — Тиль похлопала кобылу по шее. — Торговля — как вода. Перекрой русло — она найдёт другое.

Варя кивнула. Перенаправление. Обход. Та же логика, что на перевале, — только в масштабе экономики. Империя запечатала один маршрут — и целая торговая сеть перестроилась, как Ткань перестраивается вокруг разрыва. Только Ткань перестраивается за дни, а торговля — за десятилетия.

— Сколько потеряли на перенаправлении?

Тиль фыркнула.

— Ты мыслишь как купец.

— Я мыслю как человек, который пять лет смотрел, как задержка в одном звене ломает всю цепочку.

— Потеряли — много. Южные порты торговали ихорским шёлком — лёгкий, прочный, не гниёт в воде. Через Хребет шёлк шёл пять дней. Восточным маршрутом — двадцать два. Цена выросла вчетверо. Шёлк стал роскошью вместо обычной ткани. Ткачихи в Каэр-Дане, которые шили из него паруса и палатки, разорились. Перешли на грубую шерсть. — Тиль помолчала. — Моя бабка была ткачихой. Не из Ткачей — обычная, с веретеном и станком. Она говорила: когда шёлк подорожал, южные деревни потеряли ремесло. А с ремеслом — имя. Деревню Ихор сейчас никто не помнит.

Деревню Ихор никто не помнит. Варя повторила про себя. Один запечатанный город — и через тридцать лет исчезает деревня на другом конце страны. Связи. Нити. Потяни за одну — порвутся десять.

— Тиль, — сказала Варя. — Сколько стоит мешок зерна в Каэр-Дане?

— Восемь медяков. В урожайный год — шесть.

— А в Каэр-Тале?

— Четырнадцать. Столица всегда дороже — перевозка, пошлина, жадность.

— Пошлина — кому?

— Совету Хранителей. Три медяка с мешка. Официально — на поддержание Ткани. Латание разрывов, содержание Хранителей, ритуалы. — Тиль усмехнулась. — На деле — Лорис решает, куда идут деньги. Казначей.

Три медяка с мешка. Финансовый поток, идущий через Лориса. Варя подумала о воронке — о нитях, втекающих в него. Деньги — тоже нити. Тоже связи. Тоже Ткань, только рукотворная.

— Какая валюта? — спросила она.

— Медяк — медная монета с оттиском нити. Серебряк — десять медяков, серебряная, с оттиском узла. Златник — сто медяков, золотая, с оттиском звезды Каэр-Тала. — Тиль достала из кармана монету и бросила Варе. — Держи. Медяк. На память.

Варя поймала. Монета была тёплой, потёртой, с вдавленным рисунком — одна нить, изогнутая петлёй. Простая. Честная. Как всё в этом мире, что не проходило через руки Совета.

— Спасибо, — сказала Варя и убрала монету за нагрудную пластину.

*****

Вечером — костёр в ложбине между холмами. Хребет Молчания вырос на горизонте: тёмная зубчатая полоса, перекрывшая закат. Горы здесь были другими — не округлые и мягкие, как на севере, а острые, изломанные, с рваными гребнями, похожими на хребет умершего зверя.

Молчания — потому что в горах не пели птицы. Тиль объяснила: «Наверху — ветер. Постоянный. Птицы не гнездятся. Тишина такая, что слышишь собственную кровь в ушах».

Борг варил похлёбку. В этот раз — с сушёным мясом и травами, которые он собрал по дороге: длинные стебли с мелкими белыми цветами, пахнущие одновременно тимьяном и чем-то перечным, острым, от чего щипало ноздри.

— Борг, — сказала Варя. — Что это за трава?

— Горная мята, — ответил он, помешивая. — Растёт только на подступах к Хребту. Выше — ничего не растёт. — Он попробовал, добавил щепотку соли из кожаного мешочка. — Моя жена сушила её связками. Развешивала над дверью. Говорила — от сглаза.

Варя моргнула. За две недели Борг произнёс больше слов, чем за все предыдущие дни вместе.

— Жена? — осторожно спросила она.

— Линн. Из Каэр-Сола. Травница. — Борг помешивал похлёбку, и его широкое, шрамированное лицо было спокойным. — Умерла четыре года назад. Лихорадка. Зима была тяжёлая.

— Мне жаль.

— Она бы тебе понравилась. — Борг снял котелок с огня. — Она говорила: «Каждая трава — нитка. Свяжи правильно — лекарство. Неправильно — яд». Она не видела Ткань. Но понимала.

Варя приняла миску. Горная мята щипала язык и оставляла после себя тепло — глубокое, внутреннее, как глоток чего-то крепкого.

— Борг, ты помнишь времена без разрывов?

— Помню. Двадцать лет назад — ни одного на нашем участке. Граница была спокойной. Мы гоняли контрабандистов и скучали. — Он сел, вытянув ноги. — Потом начались мелкие. Редко. Мы думали — природа. Ткань стареет, как всё стареет. Командир — предыдущий, до Кайрена — говорил: «Не наше дело. Хранители разберутся».

— Хранители не разобрались.

— Хранители сидят в Каэр-Тале и пишут отчёты. Мы — стоим на границе и смотрим, как мир трескается. — Борг помолчал. — Кайрен — первый командир, который сказал: хватит ждать. Он начал документировать разрывы, отправлять рапорты, требовать ответов. Совет отвечал: «Ситуация под контролем».

— Под контролем Лориса.

Борг посмотрел на неё. Тяжёлый, прямой взгляд.

— Я не знаю политики, — сказал он. — Я знаю одно: командир верит тебе. Этого достаточно.

*****

Таррин сидел на камне у края лагеря и точил меч. Плохо — лезвие скрежетало по камню неровно, и Усач, лежавший на одеяле с закрытыми глазами, морщился при каждом звуке.

— Таррин, — сказала Варя, подсаживаясь. — Откуда ты?

— Каэр-Риш. Деревня на северо-востоке. — Он перестал точить, обрадовавшись поводу. — Маленькая. Сорок дворов. Все друг друга знают, все друг другу родня. Моя мать — дочка кузнеца, отец — сын пекаря. Поженились, потому что пекарня и кузня стояли через забор.

— Почему ушёл в гарнизон?

— А куда? Кузнецом — не хочу. Пекарем — не умею. Землю пахать — спина не та. — Он пожал плечами. — В деревне говорят: «Если парень ни к чему не годен — отдай в солдаты». Обидно, но честно.

Варя усмехнулась. Знакомо. «Если не знаешь, куда — иди в ПВЗ. Всегда берут».

— А ты хотел куда?

Таррин покраснел. Уши вспыхнули, как два рунных фонаря.

— В рунописцы, — сказал он тихо. — В детстве. У нас в Каэр-Рише был старый рунописец — Дэвор. Он наносил руны на инструменты: топоры рубили ровнее, плуги шли легче. Ничего великого — бытовые руны, мелочь. Но он показывал мне, как работает: берёшь нить Ткани, фиксируешь в материале, и предмет… оживает. Не по-настоящему, но — становится больше, чем просто железо.

— Почему не стал?

— Рунописцы учатся в Каэр-Тале. Обучение — двести златников в год. Пять лет. Тысяча златников. У моего отца весь доход — сорок златников в год. До вычета налогов и пошлин.

Тысяча златников. Варя перевела в понятные единицы: пять лет приёмки бракованного товара за возможность делать то, что любишь. Знакомая арифметика. Другой мир — та же ловушка.

— Таррин, — сказала она. — Когда всё это закончится — если закончится — я поговорю с Сэйлой. Она исследователь Ткани. Может, ей нужен ассистент, который умеет видеть, как предметы оживают.

Таррин уставился на неё. Рот открыт, уши полыхают.

— Ты… серьёзно?

— Я всегда серьёзно. Спроси Рыбу.

Рыба, привязанная к дереву в трёх шагах, подняла голову и посмотрела на Таррина с выражением полного подтверждения.

*****

Кайрен весь день ехал впереди. Молча. Плечи — вверх и назад, стандартный режим. Но Варя видела: чем ближе Хребет, тем чаще он смотрел на горы. Короткие взгляды, быстрые, почти воровские — как человек, который смотрит на дом, из которого его выгнали, и не хочет, чтобы кто-то заметил.

Его мать рассказывала о Каэр-Морре. Белый камень. Башни, которые пели.

Он ехал к городу, где родилась половина его крови, и где эту половину уничтожили.

Вечером — после похлёбки, после историй, после того, как Таррин ушёл на дежурство, а Борг лёг спать, а Тиль растворилась в темноте проверять периметр, — Кайрен сел рядом с Варей у костра.

Не напротив. Рядом.

— Мать пела песню, — сказал он. Без вступления, без контекста. Как начинают говорить люди, которые долго молчали и боятся, что замолчат снова, если остановятся. — На языке Ткачей. Я помню мелодию. Слов не помню. Мне было пять или шесть. Она сидела у окна, и свет падал на её руки, и она пела. И нити вокруг неё — я видел — двигались в такт. Танцевали.

Варя не двигалась. Слушала.

— Ткачи пели Ткани, — продолжил Кайрен. — Не заклинания, не ритуалы. Песни. Обычные песни — о дожде, о детях, об урожае. Но когда Ткач пел — Ткань откликалась. Мать говорила: Ткань любит, когда с ней разговаривают. Она живая, и ей одиноко.

Ей одиноко. Варя вспомнила ночь в Чернолесье: Ткань звала. Тихо, без надежды.

— Ткачи были не просто магами, — сказал Кайрен. — Они были… — он искал слово. — Компаньонами. Спутниками. Они жили с Тканью, как люди живут с рекой — на берегу, рядом, слушая. Не приручали. Не использовали. Жили вместе.

— Почему империя их уничтожила?

Кайрен смотрел в огонь.

— Официальная версия: Ткачи представляли угрозу стабильности. Народ, который может управлять Тканью, может управлять всем — маршрутами, торговлей, связями между городами. Совет Хранителей возник как альтернатива — контролируемая, институциональная, с правилами и иерархией. Ткачи в эту систему не вписывались.

— А неофициальная?

— Ткачи знали то, чего Совет не хотел знать. О Сердце Ткани. О том, как Ткань устроена на самом деле. Знание — опасная вещь, когда ты строишь империю на контроле.

Он замолчал. Огонь потрескивал. Хребет Молчания чернел на горизонте — ни звука, ни птицы, ни ветра.

— Кайрен.

Он повернул голову.

— Ты боишься? — спросила Варя. — Каэр-Морра?

Он думал. Долго, честно — не подбирал правильный ответ, а искал настоящий.

— Боюсь увидеть, — сказал он. — Что от них осталось.

Варя протянула руку и положила ладонь на его предплечье. Поверх наруча, поверх кожи, поверх металла. Жест короткий — три секунды, не больше. Достаточно, чтобы сказать: я здесь. Я слышу.

Он не отодвинулся.

Три секунды прошли. Варя убрала руку. Кайрен смотрел в огонь.

— Спасибо, — сказал он. Тихо. Без шелухи.

Варя встала. Пошла к палатке. На полпути обернулась — не к Кайрену, а к горам. Хребет Молчания стоял стеной, и за ним — она чувствовала Печатью — тянуло. Далёкое, глубокое, медленное дыхание Сердца. Оно знало, что они идут.

Ждало.

*****

На четвёртый день подъём начался.

Тропа пошла вверх — сначала полого, по каменистым склонам, поросшим сухой жёлтой травой. Потом круче. Потом — серпантином, вдоль обрыва, с которого открывался вид на равнину позади: Каэр-Тальская низина, расчерченная полями, речная лента Таэра, и далеко-далеко — белое пятно столицы на горизонте.

Тиль вела. Она помнила маршрут — тот самый, контрабандный, которым ходила в девятнадцать. Показывала: здесь — поворот, не пропустите, скала похожа на кулак. Здесь — источник, вода ледяная, пить можно. Здесь — не останавливаться, камни сыпятся после полудня, когда солнце нагревает гребень.

Воздух менялся. Тоньше, суше, холоднее с каждой сотней метров. Запах горной мяты исчез — его сменил запах камня: минеральный, чистый, неживой.

И — тишина.

Тиль не преувеличивала. На высоте птицы не пели. Ветер — постоянный, ровный — не свистел, а гудел на одной ноте, низкой, утробной. Этот гул заполнял уши, голову, грудную клетку. Он не мешал слышать — он заменял всё остальное. Мир без звуков, кроме одного.

Варя поняла, почему горы молчат. Они не молчали. Они говорили — одно слово, одну ноту, непрерывно, столетиями.

Нити Ткани на Хребте были тонкими — тоньше, чем где-либо. Натянутыми до звона. Варя чувствовала: здесь Ткань держалась на последнем. Ещё один разрыв — и горы рассыплются. Не метафора — буквально. Ткань держала камни вместе, как клей, и клей заканчивался.

— Здесь хуже, чем на границе, — сказала она Кайрену.

Он кивнул. Он видел — не так ясно, крупными мазками, но видел.

— Сколько до Каэр-Морра?

Тиль, шедшая впереди, обернулась.

— Через перевал — полдня. Если тропа цела.

— А если не цела?

Тиль пожала плечами.

— Тогда — импровизация.

*****

Ночёвка на перевале — в расщелине между двумя скалами, защищающими от ветра. Костёр разводить не стали: Кайрен сказал — огонь на высоте виден за десятки вёрст. Если кто-то следит — а кто-то следит, Варя чувствовала поисковые щупальца в Ткани трижды за день — огонь выдаст.

Ели холодное: сухари, вяленое мясо, сыр. Варя сидела, завернувшись в одеяло, прижавшись спиной к камню, и жевала сухарь, который по вкусу и текстуре напоминал спрессованное терпение.

Таррин сидел рядом. Тоже жевал. Тоже молчал — непривычно для него, и Варя поняла: Хребет давил. Не физически — давили нити. Натянутые, звенящие, тонкие. Таррин не видел их, но чувствовал — как чувствуют приближение грозы, кожей, затылком.

— Варя, — прошептал он. — Мне бабка рассказывала. Про Ткачей.

— Расскажи.

— Бабка говорила: когда Ткачи жили — Ткань пела. Каждый день. Тихо, на грани слуха, но — пела. Люди привыкли и не замечали. А когда Ткачей не стало — песня прекратилась. И мир стал тише. Бабка говорила: «Мы думали, что тишина — это нормально. А потом поняли — тишина значит, что что-то умерло».

Варя слушала. Горный гул заполнял уши, и внутри этого гула она впервые расслышала то, чего не слышала раньше: отсутствие. Не тишину — отсутствие. Место, где был звук, и звука больше нет. Пустая ячейка в стеллаже. Товар, который списали.

Мир, из которого убрали песню.

— Бабка говорила ещё, — продолжил Таррин. — Что Ткачи на свадьбах дарили нить. Не вещь — нить. Настоящую, из Ткани. Связывали молодых — не верёвкой, а живой нитью. И пока нить цела — брак крепок. Если нить рвётся — значит, что-то не так. Не в Ткани — в людях.

— Красиво, — сказала Варя.

— Бабка говорила: у её прабабки была такая нить. Прабабка вышла замуж за Ткача. Давно, до уничтожения. Нить была красной. Прабабка носила её на запястье. Когда Ткачей убили — нить погасла. Не порвалась. Погасла. Стала обычной ниткой. Прабабка хранила её до смерти. — Таррин помолчал. — Бабка говорила: «Нить можно убить. Но место, где она была, — нельзя. Место помнит».

Место помнит.

Варя закрыла глаза. Ткань Хребта — натянутая, истощённая — гудела вокруг неё, и сквозь гул, сквозь ветер, сквозь горное молчание она услышала: да. Место помнит. Каэр-Морр помнит. Сердце помнит.

Триста лет памяти, запертой в камне. Триста лет одиночества. Триста лет без песни.

Она открыла глаза.

— Завтра, — сказала она.

Таррин кивнул. Кайрен, сидевший в темноте у края расщелины, — тоже.

Завтра — Каэр-Морр.

Завтра — ответы.

Или — вопросы, которые страшнее ответов.

32:T6331,

Город открылся за поворотом тропы — и Варя остановилась, потому что ноги отказали.

Не от усталости. От красоты.

Каэр-Морр стоял в чаше между тремя вершинами — белый, невозможно белый на фоне серого камня Хребта. Не руины — город. Целый, нетронутый, с башнями, стенами, крышами. Триста лет запечатанный — и ни одного обрушения, ни одной трещины. Как будто жители ушли вчера и оставили свет в окнах.

Света в окнах не было. Но белый камень светился сам — мягко, изнутри, тем же молочным сиянием, что Варя видела у моста в Каэр-Дане, только сильнее, глубже. Камень помнил руки, которые его обтёсывали.

Башни. Тиль говорила — они пели, когда ветер проходил через них. Варя видела почему: каждая башня была прорезана отверстиями — сотнями, тысячами отверстий разного размера и формы, расположенных по спирали от основания к вершине. Гигантские флейты, настроенные на горный ветер. Сейчас они молчали — ветер был, но он проходил сквозь отверстия с тихим шелестом, без голоса. Как выдох из лёгких, в которых закончился воздух.

— Боже, — прошептал Таррин.

Кайрен молчал. Стоял рядом с Варей и смотрел на город, который его мать описывала ребёнку перед сном. Белый камень. Башни, которые пели. «Когда-нибудь я отвезу тебя туда».

Его лицо было неподвижным. Абсолютно, пугающе неподвижным — маска, за которой что-то ломалось тихо и необратимо.

Варя не коснулась его руки. Не сказала ни слова. Встала ближе — на полшага — и стояла рядом, пока он смотрел.

Минуту. Две. Три.

Кайрен вдохнул. Выдохнул. Развернул плечи.

— Ворота, — сказал он. Голос ровный. Глаза — мокрые. — Тиль, где вход?

Ворота Каэр-Морра были открыты.

Это было неправильно. Имперские печати — Кайрен показал следы на камне, выжженные символы, которые когда-то запечатывали вход — были сломаны. Давно. Камень вокруг печатей потемнел, выветрился. Годы, не месяцы.

— Кто-то входил, — сказала Тиль. Она присела у ворот, провела пальцем по камню. — И не однажды. Следы стёрты, но камень помнит. Вот — колея. Тележка или волокуша. Тяжёлая.

Восьмой кристалл. Его нужно было доставить. Протащить через горы, через запечатанные ворота, вниз, к Сердцу.

Варя посмотрела на Кайрена.

— Вместе, — сказала она.

Он кивнул. Вынул меч.

Они вошли.

Каэр-Морр внутри пах временем.

Не пылью, не тленом — временем. Запах, у которого нет названия на русском и, вероятно, нет названия ни на одном языке: запах места, которое существует дольше, чем любой человек, и будет существовать после. Холодный камень, сухой воздух, и что-то ещё — минеральное, глубокое, живое, поднимающееся откуда-то снизу, из-под мостовых.

Сердце. Оно дышало. Варя чувствовала каждый удар — медленный, тяжёлый, гулкий, проходящий через подошвы сапог и поднимающийся вверх по позвоночнику.

Улицы были узкими, мощёнными тем же белым камнем, с домами, стоящими вплотную друг к другу. Двери — деревянные, потемневшие — были закрыты. Окна — пустые, без стёкол, с каменными резными рамами. Резьба — Варя остановилась у первого дома и провела пальцем по камню — была тонкой, невесомой, изображающей нити. Не стилизованные, не декоративные — настоящие. Ткач, вырезавший этот узор, видел Ткань и переносил то, что видел, в камень.

Каждый дом был подписан. Не табличками — резьбой, вплетённой в узор над дверью. Доспех переводил с трудом, словами-осколками: «Дом… ткущей воду», «Дом… поющего камню», «Дом… той, что слышит корни».

Ткущей воду. Поющего камню. Слышит корни.

Ткачи не «управляли» Тканью. Они разговаривали с ней. У каждого был свой язык, свой собеседник: вода, камень, корни, ветер.

— Варя, — голос Таррина. Тихий, сдавленный. — Посмотри.

Он стоял у стены, на которой — фреска. Выцветшая за три века, но различимая: люди с серебром в волосах, стоящие в кругу, руки подняты, и от рук — нити, десятки нитей, расходящиеся во все стороны. В центре круга — что-то светящееся. Тёплое.

Сердце.

Ткачи хранили его вместе. Кругом, хором, как хор держит ноту — каждый голос по отдельности слаб, но вместе они заполняют пространство. Один Ткач не мог удержать Сердце. Сто — могли.

Империя убила всех. И Сердце осталось одно.

Кайрен стоял перед фреской и не двигался. Варя видела: его руки — опущенные, без меча, который он убрал в ножны, потому что здесь не было врагов, здесь были только мёртвые — дрожали. Мелко, едва заметно.

Она подошла. Встала рядом. Плечо к плечу.

— Они были красивые, — сказала она. Не знала, зачем — просто нужно было сказать что-то, потому что молчание в этом городе было невыносимым.

— Да, — сказал Кайрен. — Были.

Они шли вглубь города — к центру, к Сердцу. Варя вела — не глазами, нитями. Потоки под ногами становились толще, горячее, ощутимее с каждым кварталом. Дыхание Сердца — громче. Пульс — чаще.

Оно знало, что они идут. Оно ждало.

Борг шёл замыкающим, рука на топоре. Усач — рядом с ним, молчаливый, как стена. Тиль — впереди, привычно читая дорогу: камни, углы, повороты. Таррин — рядом с Варей, бледный, с широко открытыми глазами.

— Таррин, — сказала Варя тихо. — Ты в порядке?

— Нет, — ответил он честно. — Мне страшно. Я чувствую что-то под ногами. Как будто земля дышит.

— Она дышит. Это Сердце Ткани.

— Ты говоришь это так спокойно.

— Я не спокойна. Я привыкла работать, когда страшно. Это разные вещи.

Таррин посмотрел на неё. Потом — вперёд, на белые стены, на пустые окна, на город, в котором триста лет назад жили люди, умевшие петь камню.

— Бабка говорила, — прошептал он, — что место помнит.

— Бабка была права.

Центральная площадь Каэр-Морра.

Круглая — идеальный круг, вымощенный белым камнем, без единого шва. Как вырезанный из цельной глыбы. По периметру — двенадцать башен, тех самых, с отверстиями-флейтами. Они стояли, как часовые, наклонив вершины к центру. В центре — провал.

Не разрыв. Не дыра. Лестница.

Широкая, каменная, уходящая вниз, в землю, в темноту. Ступени — стёртые, выглаженные тысячами ног за тысячи лет. По стенам — та же резьба: нити, узоры, лица. Лица Ткачей, смотрящие из камня, как из окон.

И — на ступенях — следы.

Свежие. Пыль — стёрта посередине лестницы, нетронута по краям. Кто-то ходил здесь недавно. Регулярно.

— Колея, — сказала Тиль, присев. — Та же, что у ворот. Волокуша. Вниз и вверх. Многократно.

Варя стояла на краю лестницы и смотрела вниз. Нити — мощные, раскалённые — уходили в темноту, как корни дерева. Сердце билось внизу, и она чувствовала его так близко, что казалось — протяни руку и коснёшься.

— Я иду вниз, — сказала она.

— Мы идём вниз, — поправил Кайрен.

— Не все. Тиль, Борг, Усач — наверху. Если кто-то придёт — нам нужно знать.

— Не нравится мне это, — сказал Борг. Первый раз за весь день.

— Мне тоже, — ответила Варя. — Но Сердце — внизу. И ответы — внизу. И подземная нить к восьмому кристаллу — внизу.

— Я иду с тобой, — сказал Таррин.

Варя посмотрела на него. Рыжий, бледный, с дрожащими руками и прямой спиной.

— Таррин, ты не обязан.

— Я знаю. Я хочу. — Он сглотнул. — Бабка говорила: если место помнит — ему нужен свидетель. Кто-то, кто увидит и расскажет. Я хочу быть свидетелем.

Варя посмотрела на Кайрена. Кайрен посмотрел на Таррина. Кивнул — коротко, как кивают командиры, отпуская солдата на задание, с которого, возможно, не возвращаются.

Трое: Варя, Кайрен, Таррин. Вниз.

Тиль, Борг, Усач — наверху. На страже.

Рыба — привязана у ворот. Жуёт сухую горную траву.

Лестница уходила глубоко. Сто ступеней, двести, триста — Варя считала, потому что считала всегда, и потому что счёт держал её на поверхности рассудка, пока всё остальное тянуло вниз.

Темнота — полная. Кайрен нёс рунный фонарь Сэйлы — голубой свет выхватывал стены, ступени, резьбу. Лица Ткачей провожали их взглядами каменных глаз.

Нити вокруг раскалялись. Варя чувствовала жар — не физический, внутренний, как будто Печать Пути вибрировала всё сильнее с каждым шагом вниз. Доспех пульсировал — ритмично, в такт Сердцу. Они синхронизировались.

Четыреста двадцать ступеней.

Лестница кончилась.

Зал.

Огромный — Варя не видела стен, только пол и потолок, теряющийся в темноте. Пол — тот же белый камень, но здесь он светился ярче, и свет шёл снизу, из-под камня, тёплый, золотистый. Тот самый свет, который Варя видела в зеркале примерочной в первый день. Свет, который позвал её.

В центре зала — Сердце.

Варя ожидала кристалл. Артефакт. Объект.

Сердце не было объектом.

Оно было — местом. Участком пола, три метра в диаметре, где камень заканчивался и начиналось что-то другое. Живое. Пульсирующее. Свет из этого места шёл не ровно — толчками, ритмично, как пульс. Нити расходились от него во все стороны — тысячи, десятки тысяч, — уходя в стены, в потолок, в пол, в землю, в мир. Каждая нить мира начиналась здесь.

Корень. Исток. Начало.

И — паразит.

Варя увидела его сразу: чёрная нить, толстая, неестественная, вросшая в Сердце сбоку, как игла в вену. Она уходила вверх и на север — к Каэр-Талу, к восьмому кристаллу, к Лорису. Нить была живой — пульсировала в противофазе с Сердцем: когда Сердце сжималось, нить раздувалась. Когда Сердце расширялось, нить сжималась. Насос. Шланг. Капельница наоборот.

Восемнадцать лет.

Восемнадцать лет эта нить высасывала из Сердца жизнь, и Ткань слабела, и мир рвался по швам, и люди гибли в разрывах, и Совет писал отчёты, и Лорис улыбался.

— Вот, — сказала Варя. Голос эхом ушёл в темноту. — Вот оно.

Кайрен стоял рядом. Смотрел. Его лицо в золотом свете Сердца было — Варя впервые увидела — красивым. Не резким, не жёстким, не закрытым. Красивым так, как бывают красивы вещи, которые нашли своё место: правильно, точно, навсегда. Серебро в его волосах горело тем же светом, что и Сердце. Кровь Ткачей. Он был дома.

— Мать рассказывала, — прошептал он. — Что Сердце тёплое. Что, когда стоишь рядом, кажется, что кто-то обнимает.

— Она была права, — сказала Варя. Потому что чувствовала: тепло, идущее из пола, из света, из пульсации — не физическое, не магическое. Тепло присутствия. Тепло того, кто рад, что ты пришёл.

Таррин стоял в трёх шагах позади. Не двигался. Его глаза — огромные в полутьме — были мокрыми.

— Я свидетель, — прошептал он. — Я вижу.

Варя повернулась к чёрной нити. К паразиту, вросшему в Сердце.

— Я могу её убрать, — сказала она. — Перерезать. Отсоединить.

— Что будет? — спросил Кайрен.

— Не знаю. Лорис потеряет питание. Восьмой кристалл опустеет. Сердце начнёт восстанавливаться — если сможет.

— А если не сможет?

Варя смотрела на Сердце. На пульсацию — медленную, тяжёлую, как у человека с высокой температурой. Больное. Измотанное. Восемнадцать лет без хранителей, с паразитом в боку.

— Оно держится, — сказала она. — Триста лет без Ткачей. Восемнадцать — с паразитом. И всё ещё бьётся. Оно сильнее, чем мы думаем.

Она шагнула к чёрной нити.

И мир взорвался.

Не физически — по нитям. Ткань вокруг Сердца вспыхнула, загудела, завибрировала — сигнал тревоги, разнёсшийся по всем нитям одновременно. Кто-то — тот, кто на другом конце чёрной нити — почувствовал. Почувствовал, что его паразит обнаружен. И ответил.

Чёрная нить раздулась. Утроилась в толщине. Из неё — из Каэр-Тала, с расстояния в сотни вёрст — хлынула сила. Не пустота Бракованных, не холод разрыва. Воля. Чужая, древняя, огромная воля, направленная на одно: не дать.

Варю отбросило.

Она упала на спину, ударилась затылком о камень — доспех смягчил, но звёзды всё равно вспыхнули перед глазами. Кайрен — рядом, на коленях, меч в руке, бесполезный меч против того, что нельзя рубить.

— Варя!

— Жива, — выдохнула она. — Он знает. Тот, кто за Лорисом. Он здесь. В нити. Он защищает её.

Чёрная нить пульсировала — быстро, яростно. Из неё сочилось что-то тёмное, растекающееся по полу зала, как разлитые чернила. Тень. Не Бракованный — что-то другое. Проекция. Присутствие того, кто сидел на другом конце паразита и не собирался отпускать свою добычу.

— Варвара, — голос. Не из воздуха — из нити. Из тени на полу. Тихий. Спокойный. Вежливый. — Мы наконец встретились.

Варя встала. Ноги держали. Доспех горел — каждая пластина раскалена.

— Кто ты? — спросила она.

Тень на полу шевельнулась. Собралась в форму — неясную, расплывчатую, но человеческую. Силуэт. Контур.

— Я тот, кто ждал тебя дольше, чем Ткань, — ответил голос. — Триста лет, Вестница. Триста лет я строил это. Нить за нитью, кристалл за кристаллом, год за годом. И ты не перережешь это за одну ночь.

— Ты убиваешь Ткань.

— Я освобождаю её. Ткань — тюрьма. Сердце — замок. Ткачи были тюремщиками, которые называли себя хранителями. — Тень наклонилась — или Варе показалось. — Ты думаешь, империя уничтожила Ткачей? Нет, Вестница. Я уничтожил Ткачей. Империя — только инструмент.

Тишина. Сердце билось. Медленно. Больно.

— Триста лет, — повторил голос. — И ещё немного. Скоро Сердце остановится. Ткань распадётся. И то, что она держит взаперти, — выйдет.

— Что она держит?

Тень молчала. Потом — засмеялась. Тихо, без злости. С терпением.

— Меня, — сказал голос. — Она держит меня.

Чёрная нить дёрнулась — и тень исчезла. Растеклась по полу, впиталась в камень. Голос умолк.

Варя стояла перед Сердцем Ткани — больным, измотанным, бьющимся из последних сил — и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Не физически.

Ткань — тюрьма. Сердце — замок. Что-то заперто внутри.

И кто-то триста лет работал над тем, чтобы выпустить.

— Варя, — голос Кайрена. Рядом. Рука — на её плече. Тёплая, тяжёлая. — Дыши.

Она дышала. Вдох. Выдох.

— Мы не перережем нить, — сказала она. — Не сейчас. Не так. Нужно понять, что заперто. И почему.

— Как?

Варя посмотрела на Сердце. На свет — тёплый, золотистый, тот, что позвал её из примерочной ПВЗ через миры, через зеркало, через всё.

— Оно позвало меня, — сказала она. — Сердце. Не доспех — Сердце. Оно знало, что мне нужен доспех, чтобы пройти. Но звало — оно. Потому что ему нужен хранитель. Кто-то, кто будет рядом. Кто послушает.

Она села на пол. Скрестила ноги. Положила ладони на камень.

— Что ты делаешь? — Кайрен.

— Слушаю, — ответила Варя. — Моя смена.

И закрыла глаза.

33:T6427,

Тишина внизу была другой.

Не горная — та давила снаружи, заполняла уши гулом ветра, была большой и безразличной. Здесь тишина шла изнутри, поднималась из камня тёплой волной и оседала на коже, как пар от горячей воды. Тишина, которая ждала.

Варя сидела перед Сердцем со скрещёнными ногами, ладони на полу, глаза закрыты. Кайрен и Таррин стояли за её спиной — она чувствовала их нитями: Кайрен справа, собранный, напряжённый, рука на мече, который не поможет; Таррин слева, испуганный, но не уходящий.

Золотой свет Сердца лился из-под камня, и Варя погружалась в него, как погружаются в тёплую воду после долгого зимнего дня, — сначала осторожно, с шипением, а потом всем телом, с выдохом, с облегчением, с чувством, что вот сейчас, наконец, можно перестать держаться.

Сердце приняло её.

Не как Вестницу, не как избранную, не как инструмент. Как человека, который пришёл и сел рядом. Как сиделку у кровати больного. Как дочь, вернувшуюся после долгого отсутствия в дом, где её ждали, хотя уже не верили, что дождутся.

И Сердце показало.

Не словами и не образами, а чем-то третьим — потоком ощущений, воспоминаний, знаний, которые вливались в неё через ладони, через камень, через тысячи нитей, сходящихся к этой точке. Три тысячи лет памяти — спрессованные, живые, пульсирующие.

Варя увидела начало.

Мир без Ткани. Тариэль — голый, юный, хаотичный. Реки текли, куда хотели, горы росли и рушились, люди рождались и умирали без связи друг с другом, без нитей, без узлов, без Ткани. Красивый и жестокий мир, в котором ничто ни к чему не привязано.

И — Он. Первый, кто захотел связать.

Не чудовище, не бог. Существо, рождённое из самого Тариэля, как река рождается из родника, — существо, которое чувствовало разобщённость мира как боль. Физическую, невыносимую боль, потому что для него каждый разрыв связи между людьми, между деревьями, между камнями был раной на собственном теле.

Он начал ткать.

Нить за нитью, год за годом, столетие за столетием — он соединял мир. Связывал реки с берегами, деревья с землёй, людей друг с другом. Ткань росла, ширилась, крепла, и мир менялся: становился мягче, связаннее, теплее. Люди, опутанные невидимыми нитями, начинали чувствовать друг друга — не мысли, но присутствие, ту самую интуицию первого уровня восприятия, когда знаешь, что кто-то рядом, даже не видя.

Он назвал себя Ткачом. Первым и единственным.

А потом — Варя почувствовала, как Сердце сжалось от этого воспоминания — он устал.

Три тысячи лет непрерывного труда. Три тысячи лет без отдыха, без равного, без собеседника. Ткань стала огромной, сложной, живой — и она требовала постоянного внимания, постоянного ухода, как требует его ребёнок, который никогда не вырастет. Он создал мир, связанный в единое целое, и мир привязал его к себе. Он не мог остановиться — если бы он перестал ткать, Ткань начала бы расползаться, как расползается свитер, из которого вытянули нитку.

Он был создателем и пленником одновременно.

Одиночество — вот что сломало его. Не усталость, не боль, не бессмертие. Одиночество существа, которое связало весь мир и не нашло никого, с кем можно разделить эту работу. Три тысячи лет один — и каждая нить, которую он ткал, напоминала ему о том, что он соединяет всех, кроме себя.

Тогда он начал звать.

Из себя, из Ткани, из той силы, которая текла через него, — он создал Ткачей. Не детей, не копии — отголоски. Людей с серебром в волосах и способностью видеть нити от рождения. Людей, которые могли разделить с ним работу, взять на себя часть, дать ему отдых.

И они пришли. И они помогали. Столетиями — Ткачи хранили Ткань вместе с ним, кругом, хором, сотня голосов вместо одного. И ему стало легче.

Но не свободнее.

Потому что Ткань — это он сам. Его тело, его разум, его сущность, вплетённая в каждую нить мира. Он не мог уйти. Не мог отделиться. Не мог перестать быть Тканью, как река не может перестать быть водой. Ткачи облегчали бремя, но не снимали цепи.

И когда пришла империя и убила Ткачей — он остался один. Снова. После тысячи лет компании — снова один. С Тканью, которая без Ткачей начала стягиваться вокруг него, как удавка.

Варя почувствовала его крик. Не услышала — почувствовала: вибрацию, прошедшую через три тысячи лет и дошедшую до неё через камень, через ладони, через Сердце. Крик существа, которое создало мир из любви к связи — и которое этот мир заточил навечно.

Он не хотел уничтожить Тариэль. Он хотел выйти. Просто выйти. Перестать быть тюрьмой. Перестать быть Тканью. Стать — собой. Отдельным. Свободным.

Но он не мог, потому что без него Ткань рухнет, и мир рассыплется, и триста человек в Каэр-Дане останутся без зерна, и Таррин никогда не станет рунописцем, и Рыба не получит утреннее сено, и Кайрен потеряет дом, который он только что нашёл.

Варя открыла глаза. Щёки были мокрыми.

— Варя? — Кайрен. Рядом. На одном колене. Рука — не на мече, на её плече. — Ты плачешь.

— Он одинок, — сказала она. Голос — хриплый, сорванный, как после долгого крика, хотя она молчала. — Три тысячи лет. Он создал мир, потому что не мог терпеть разобщённость. И мир заточил его в себе. И он не злой, Кайрен. Он не чудовище. Он — усталый. Как я после пятилетней смены, только умножь на шестьсот.

Кайрен молчал. Держал её плечо.

— Я могу помочь, — сказала Варя. Мысль пришла ясная, цельная, как схема маршрута, проложенного в голове за секунду. — Перенаправить потоки вокруг паразитной нити, укрепить Сердце, начать перестройку. Превратить клетку в дом. Он не должен быть заперт — он должен быть частью Ткани добровольно, как Ткачи были добровольно.

— Ты уверена?

— Да.

Она не была уверена.

Варя встала, подошла к Сердцу — к месту, где камень заканчивался и начинался свет — и потянулась к нитям. К тем самым, раскалённым, мощным, тянущимся во все стороны мира. Потянулась, как тянулась к рваным нитям на перевале, как тянулась к Ткани в деревне — привычно, уверенно, тем самым жестом, которым брала в руки чужие коробки тысячи раз.

Она взяла нить.

И поняла, что ошиблась.

Нити Сердца были не такими, как нити мира. Мировые нити — связи между объектами, маршруты, потоки. Их можно перенаправить, отсоединить, переключить. Нити Сердца были — им. Первым Ткачом. Его плотью, его сознанием, его болью. Тронуть нить Сердца — значит тронуть живое существо. Перенаправить — значит резать по живому.

Варя резанула.

Не нарочно — рефлекс, инерция, привычка. Пять лет одних и тех же движений: взять, развернуть, рассортировать, поставить на место. Она схватила нить Сердца и потянула, как тянула тысячи нитей до этого, — и нить закричала.

Сердце сжалось. Не пульсация — спазм. Пол зала вздрогнул, камень треснул под ногами Вари, золотой свет мигнул и погас — на секунду, на одну чёрную секунду весь зал утонул в темноте — и вернулся, но тусклее, слабее.

Отдача прошла по всем нитям одновременно.

Наверху — Варя узнала потом — вздрогнули башни. В Каэр-Дане треснул мост. На северной границе открылись два новых разрыва.

Здесь — Таррин.

Волна отдачи ударила наружу из Сердца — невидимая, беззвучная, но реальная. Кайрен устоял — кровь Ткачей в нём откликнулась, приняла удар, как корень принимает ветер. Варя устояла — доспех вспыхнул, поглотил энергию, пластины раскалились добела.

Таррин — нет.

Он стоял ближе, чем следовало, потому что хотел видеть, потому что был свидетелем, потому что ему было девятнадцать и он не умел бояться правильно. Волна ударила его в грудь и прошла через правую руку — ту, которой он держал фонарь.

Фонарь взорвался. Таррин закричал.

Звук его крика — мальчишеский, высокий, рваный — вошёл в Варю, как нож. Она развернулась и увидела: Таррин на полу, правая рука — от запястья до локтя — покрыта ожогом. Не огненным. Нитевым: тонкие, ветвящиеся линии, впечатанные в кожу, как раскалённая проволока. Рука горела изнутри, светилась тем же золотом, что и Сердце, и Таррин кричал, а Кайрен уже был рядом — прижимал его к полу, держал, не давал биться головой о камень.

— Таррин! — Варя бросилась к нему. — Таррин, я здесь, я…

Он не слышал. Глаза — закрыты, зубы сжаты, из-под век — слёзы. Рука пульсировала, линии ожога мерцали, и Варя видела нитями: поток из Сердца, прошедший через него и застрявший в его теле. Чужая энергия в девятнадцатилетнем парне, который хотел быть рунописцем, а получил — это.

Из-за неё.

Потому что она схватила нить, не подумав. Потому что привычка оказалась сильнее осторожности. Потому что пять лет «взять-рассортировать-поставить» вбили в неё автоматизм, который работал с коробками, но не работал с живым Сердцем трёхтысячелетнего существа.

— Кайрен, — голос Вари был ей не знаком. Тихий. Ровный. Мёртвый. — Его нужно наверх. К Боргу. Мазь для ожогов.

— Варя…

— Наверх. Сейчас.

Кайрен подхватил Таррина — легко, как будто тот весил не больше ребёнка — и понёс к лестнице. Таррин стонал, но уже тише, и глаза его были закрыты, и веснушки на белом лице казались каплями ржавчины на снегу.

Варя стояла перед Сердцем. Одна.

Золотой свет — тусклый, ослабевший, раненый ею — пульсировал неровно, с перебоями. Она повредила Сердце. Не сильно — оно билось, оно держалось — но повредила. Добавила боли существу, которое три тысячи лет мучилось от одиночества и которое она пришла спасать.

Спасительница. Вестница. Героиня.

Она села на пол.

Мысли, которые пришли, были не из Тариэля. Они были из ПВЗ. Из подсобки, из-за стеллажей, из ноябрьских вторников. Мысли, которые приходят, когда ты сломала чужую вещь — дорогую, хрупкую, невозвратную — и стоишь с осколками в руках, и знаешь, что никакая «накладная о повреждении при приёмке» не поможет, потому что повредила ты. Своими руками. По своей небрежности.

Варя сидела на полу Сердца Ткани и впервые за три тысячи вёрст, два разрыва, один Совет и одну горную тюрьму — не знала, что делать.

Мама звонит по воскресеньям. «Как дела?» — «Нормально». Каждый раз — «нормально». Мама не верит, но не давит. Мама ждёт, когда Варя скажет правду. Варя не говорит, потому что правда — «плохо, мам, мне двадцать семь, я не знаю, зачем я встаю по утрам, я не знаю, что делаю со своей жизнью, я застряла и мне страшно» — эта правда слишком тяжёлая, чтобы класть её на мамины плечи.

Лена оставляет записки на холодильнике: «Вар, поешь нормально. И купи молоко». Лена работает медсестрой, Лена устаёт не меньше, но Лена умеет говорить: «Мне плохо», а Варя — нет.

Книжка на тумбочке. «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары. Третья глава. Варя начала в сентябре, засыпала после первого абзаца каждый вечер, и единственное, что запомнила, — фразу: «Самые большие предательства — не те, что совершают другие. А те, что мы совершаем по отношению к самим себе, когда соглашаемся быть меньше, чем можем».

Она соглашалась. Пять лет. Соглашалась быть функцией, соглашалась быть невидимой, соглашалась не хотеть, не мечтать, не рисковать. И теперь — когда впервые рискнула — сломала.

— Я знаю, — прошептала она. Сердцу. Себе. Тому, кто внутри. — Я знаю, что это больно. Прости.

Свет мигнул.

Тепло — слабое, уходящее — коснулось её ладоней. Не прощение. Не злость. Усталое: «Я слышу».

— Я не буду хватать, — сказала Варя. — Не буду тянуть. Не буду делать с тобой то, что делали с тобой три тысячи лет — использовать, направлять, решать за тебя. Я буду сидеть рядом. И слушать. И когда ты захочешь — ты скажешь мне, что нужно. Не я решу. Ты.

Тишина. Долгая.

Золотой свет — дрогнул. Выровнялся. Стал чуть — на полтона — ярче.

Варя сидела на полу и ждала.

Шаги на лестнице. Кайрен — вернулся. Один. Сел рядом. Молча. Положил руку — левую, с мозолями от меча — на камень, в десяти сантиметрах от её ладони. Не коснулся. Был рядом.

— Таррин? — спросила Варя, не открывая глаз.

— Борг с ним. Рука — сильный ожог, но кость цела. Линии на коже — не исчезают. Борг говорит — не обычный ожог. Это… — Кайрен замолчал, подбирая слово. — Это как клеймо. Нити впечатались в кожу.

Нити впечатались. Рунный узор. Таррин хотел быть рунописцем — человеком, который фиксирует нити в материале. Теперь нити зафиксированы в нём.

Цена её ошибки — на чужом теле.

— Это моя вина, — сказала Варя.

— Да, — ответил Кайрен.

Она открыла глаза. Повернулась к нему. Ожидала — что? Осуждение? Разочарование? Отстранение?

Он смотрел на неё. Серые глаза — прямые, без стены, без жалости.

— Ты ошиблась, — сказал он. — Ты — человек. Люди ошибаются. — Пауза. — Я двенадцать лет на границе. Я терял солдат. Из-за своих решений, из-за своих ошибок, из-за того, что не успел, не увидел, не предусмотрел. Каждый раз — моя вина. Каждый раз — я вставал и шёл дальше. Потому что если я остановлюсь — погибнут те, кого я ещё могу спасти.

— Ты не повредил Сердце мира.

— Нет. Я потерял троих солдат на Каэр-Сольском перевале два года назад, потому что приказал идти ночью через зону разрыва. Думал — проскочим. Не проскочили.

Тишина.

— Встань, — сказал он. — Поплачь потом. Сейчас — работай.

Варя смотрела на него. На человека, который знал, что такое вина, и не позволял ей стать приговором. На командира, который поднимал людей после поражений, потому что поражение — это не конец, это середина, и за серединой всегда есть следующий шаг.

— Ладно, — сказала она.

Встала.

Подошла к Сердцу. Положила ладони на камень — аккуратно, невесомо, как кладут руку на плечо больного, чтобы не потревожить, а сказать: я здесь, я никуда не ухожу.

— Я не буду тянуть, — повторила она. — Покажи мне. Что тебе нужно. Я послушаю.

Золотой свет замерцал. Медленно, неуверенно, как человек, который протягивает руку после того, как его ударили.

И Сердце показало.

Не перестройку. Не схему. Не маршрут.

Просьбу.

Одну, простую, которую невозможно было выразить словами, но которую Варя поняла мгновенно, потому что слышала её каждый день пять лет — в голосах клиентов, которые приходили не за посылкой, а за тем, чтобы кто-то посмотрел им в глаза; в молчании Насти в подсобке; в SMS Лены «если выживешь — купи молоко»; в воскресных звонках мамы, которая спрашивала «как дела» и имела в виду «я люблю тебя».

Не уходи.

Варя закрыла глаза. Слёзы текли, и она не вытирала. Ладони на камне, тепло Сердца под пальцами, дыхание Кайрена за спиной.

— Не уйду, — сказала она.

И осталась.

34:T7228,

Ночь в Каэр-Морре не наступала — она уже была здесь, вплетённая в камень, впитанная стенами за триста лет безлюдья. Когда Варя поднялась из зала Сердца по четырёмстам двадцати ступеням, которые в этот раз казались вдвое длиннее, город встретил её тем же молочным свечением, той же тишиной, тем же ветром, шелестящим сквозь немые башни.

Таррин лежал в доме у площади — том, над дверью которого было вырезано «Дом поющего камню». Борг выбрал его, потому что стены внутри оказались тёплыми, хотя ни печи, ни очага не было: камень Ткачей хранил тепло, как хранил память, — не отпуская, не забывая.

Варя вошла и остановилась у порога, потому что вид Таррина ударил её под рёбра сильнее, чем отдача Сердца.

Он лежал на плаще Борга, расстеленном на каменной скамье, которая когда-то, вероятно, служила кому-то кроватью. Глаза закрыты, лицо серое от боли, мокрое от пота. Правая рука — от запястья до локтя — обнажена и перевязана влажной тканью, из-под которой проступало золотистое мерцание. Линии ожога светились даже через повязку, тонкие и ветвящиеся, как зимние молнии, пойманные в кожу и застывшие в ней навсегда.

Борг сидел рядом на полу, прислонившись спиной к стене, и перебирал травы из своего мешочка — те самые, горную мяту, белые цветы, которые его жена Линн развешивала над дверью от сглаза. Он растирал их между пальцами и прикладывал к повязке, и Варя видела, как его большие руки — руки, привыкшие к топору и котелку, к войне и кухне одновременно — двигались с осторожностью, которую она раньше видела только у хирургов в сериалах, которые Лена смотрела по вечерам.

— Как он? — спросила Варя, и собственный голос показался ей чужим, тонким, сдавленным, голосом человека, который пытается не расплакаться и уже проиграл эту битву.

— Спит, — ответил Борг, не поднимая головы. — Мазь держит боль. Рука цела — кость, мышцы, сухожилия. Но рисунок на коже живой, он пульсирует и отдаёт жаром, как будто что-то внутри продолжает гореть. Я такого раньше не видел и не знаю, пройдёт ли.

Варя подошла ближе, присела рядом с Таррином и посмотрела на его лицо — рыжие ресницы, веснушки, неровный нос, уши, которые торчали даже сейчас, даже во сне, с упрямством, которое было сильнее боли. Лицо мальчишки из деревни Каэр-Риш, который хотел стать рунописцем, а стал свидетелем, а получил клеймо, потому что стоял рядом с женщиной, которая не подумала, прежде чем схватить.

Она протянула руку и убрала мокрую прядь с его лба, и её пальцы дрожали так сильно, что она почти не попала.

— Прости, — прошептала она.

Таррин не слышал. Борг — слышал. Поднял голову, посмотрел на неё — тем самым прямым, тяжёлым взглядом, который она помнила по первым дням на марше, когда он говорил мало и значил много.

— Мальчик сам пошёл, — сказал Борг. — Ты не тащила его за шкирку. Он хотел быть свидетелем — и стал. Это его выбор, не твоя вина.

— Моя вина — в том, что я схватила нить, не зная, что делаю, и Сердце ударило в ответ. Если бы я подождала, подумала, послушала сначала — этого бы не было.

— Если бы мы все ждали и думали, прежде чем действовать, — тихо ответил Борг, — половина тех, кого мы спасли на границе, была бы мертва. Ты действовала. Ты ошиблась. Ты жива, и он жив, и завтра ты будешь действовать снова, только умнее. Так устроена служба, Варя. Так устроена жизнь.

Он вернулся к травам, и Варя поняла, что разговор окончен, потому что Борг сказал всё, что собирался, и больше слов у него для неё сегодня не было — не из жестокости, а из честности, которая не тратит слова на утешение, когда нужно лечить.

Она вышла из дома.

---

Площадь Каэр-Морра в темноте была похожа на дно колодца — круглая, белая, с двенадцатью башнями по краям, как двенадцать пальцев, сложенных вокруг отверстия в землю. Лестница в центре уходила вниз, к Сердцу, и из неё поднималось слабое золотистое свечение, как свет из приоткрытой двери комнаты, в которой кто-то ещё не спит.

Тиль сидела на ступенях одной из башен, чистила нож и ела сухарь одновременно — с практичностью человека, для которого многозадачность была не навыком, а способом существования. Увидев Варю, она убрала нож, доела сухарь и похлопала по камню рядом с собой.

Варя села. Камень был холодным, ноябрьским — как скамейка у подъезда, на которой она сидела с Леной в те редкие вечера, когда обе были дома, обе были в сознании, и обеим хотелось не говорить, а просто быть рядом.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Варя. — Не про Ткань, не про разрывы, не про Сердце. Что-нибудь обычное.

Тиль помолчала, глядя на башни.

— Когда мне было двенадцать, — начала она, и голос её был другим, чем обычно, — медленнее, мягче, без привычной сухости, как будто эта история хранилась в другом отсеке, не в рабочем, — отец впервые взял меня в караван. Настоящий, не учебный: двенадцать повозок, сорок лошадей, путь от Каэр-Дана до западных виноградников и обратно. Три недели. Я сидела на передней повозке рядом с ним и думала, что мир огромный, и дорога бесконечная, и я никогда не устану ехать. — Она усмехнулась. — На третий день у меня стёрлись все мягкие места, на пятый я ненавидела лошадей, на седьмой — отца. На десятый он остановил караван у речки, поставил палатку, поджарил рыбу на костре и сказал: «Тиль, дорога — это не красота вокруг. Дорога — это ты, которая не развернулась». И я не развернулась. С тех пор — ни разу.

Варя слушала, и что-то внутри неё — тугое, стянутое, как мышца после долгого напряжения — медленно расслаблялось. Не потому что история была утешительной, а потому что она была настоящей, и Тиль рассказывала её не для Вари, а вместе с Варей, и в этом «вместе» было больше лекарства, чем в любой горной мяте.

— Тиль, — сказала Варя. — Я повредила Сердце.

— Знаю. Земля дрогнула, башни загудели. Усач чуть с ног не упал, а его с ног не собьёшь и тараном.

— Таррин ранен из-за меня.

— Таррин ранен из-за того, что стоял слишком близко к вещи, которую не понимал. Ты тоже стояла слишком близко к вещи, которую не понимала. Разница в том, что у тебя — доспех, а у него — только храбрость и бабкины сказки.

— Это не делает мне легче.

— Не должно. — Тиль повернулась к ней, и в её глазах — тёмных, усталых, видевших, как пустота жуёт караван, — было что-то, похожее на жёсткую нежность, как рука, которая хватает за шиворот и вытаскивает из воды, не спрашивая, хочешь ли ты быть вытащенной. — Варя, послушай. Я потеряла шесть человек на перевале. Шестерых, которых я знала по именам, с которыми ела, спала рядом, ругалась и смеялась. Они мертвы, и я жива, и каждый день я просыпаюсь и думаю: почему я, а не Марен, у которой двое детей, или Дол, который собирался жениться весной. И знаешь, что меня держит?

— Что?

— Что я иду дальше. Что я везу следующий караван, пусть даже караван — это одна лошадь и одна Вестница с мокрыми глазами. Что дорога не кончилась, пока я не развернулась.

Тишина. Ветер шевельнул отверстия ближайшей башни, и из них вышел звук — не пение, не мелодия, скорее вздох, длинный и тихий, как будто башня, триста лет молчавшая, пробовала вспомнить, каково это — говорить.

Варя и Тиль сидели на ступенях и слушали, как мёртвый город учился дышать.

---

Утром Таррин открыл глаза.

Варя сидела у его изголовья — она так и не ушла, вернулась от Тиль и просидела остаток ночи, глядя на его лицо и слушая его дыхание, ровное и тихое, без стонов, без кошмаров. Борг спал у стены, накрывшись плащом, рука — даже во сне — на мешочке с травами.

— Варя, — голос Таррина был хриплым, слабым и удивлённым. — Ты тут.

— Тут.

— Рука… — он поднял правую руку и посмотрел на неё, и его глаза стали большими и круглыми, потому что повязка была снята — Борг менял её под утро — и золотистые линии на коже были видны целиком. Ветвящийся узор от запястья до локтя, тонкий, ажурный, похожий на рисунок мороза на стекле или на корни дерева, увиденные снизу, — и каждая линия слабо, чуть заметно мерцала в утреннем свете.

— Это… — Таррин поворачивал руку, разглядывая. — Это что?

— Нити Сердца, — сказала Варя, и голос её дрогнул, потому что она готовилась к его боли, его страху, его обвинению — и не была готова к тому, что увидела в его глазах. — Я ошиблась, Таррин. Потянула нить Сердца, не подумав, и отдача прошла через тебя, и нити впечатались в кожу, и я не знаю, что это значит и пройдёт ли, и мне очень, очень жаль, я…

— Варя, — перебил Таррин. — Это самая красивая вещь, которую я видел в своей жизни.

Она замолчала.

Он сидел на каменной скамье, бледный, с кругами под глазами, в пропотевшей рубахе, и разглядывал свою руку с выражением, которое Варя видела только один раз — у клиентки, получившей посылку, которую ждала три месяца, и открывшей коробку, и нашедшей внутри именно то, что хотела, и заплакавшей прямо у стойки, не от горя, а от того, что бывает в мире что-то, что приходит к тебе и оказывается настоящим.

— Бабка рассказывала, — сказал Таррин, и его голос звенел, — что у Ткачей были руны на коже. Не наколотые, не нарисованные — живые, рождённые из Ткани. Знаки того, что Ткань приняла тебя и считает своим. Она говорила — это называлось «речь на коже», и каждый знак был словом, которое Ткань хотела сказать миру через тебя.

Он посмотрел на Варю, и в его глазах — мальчишеских, веснушчатых, девятнадцатилетних — не было ни страха, ни обвинения, ни боли.

Было счастье.

— Я свидетель, — сказал он. — И теперь у меня есть доказательство.

Варя закрыла лицо руками и заплакала — по-настоящему, в голос, некрасиво, с всхлипами, содрогаясь всем телом в доспехе, который на этот раз не стал мягче, потому что ей не нужен был кокон, ей нужно было выплакать всё, что накопилось за двадцать семь лет молчания, за пять лет улыбок через стойку, за две недели пути через чужой мир, за одну ночь перед Сердцем, которое она повредила и которое её простило.

Таррин положил левую руку — здоровую — ей на плечо и держал, пока она плакала, с неловкостью и терпением, которые бывают только у очень молодых людей, ещё не разучившихся сочувствовать.

Борг проснулся от звука, сел, посмотрел на них обоих, встал и вышел, тихо прикрыв дверь, и через минуту с площади потянуло дымом и запахом горной мяты — он варил утренний отвар, давая им время, которое стоило дороже любого лекарства.

---

После завтрака — отвар, сухари, последний сыр из запасов Каэр-Тала, уже подсохший и крошащийся, но всё ещё вкусный тем особенным вкусом, который приобретает еда, когда ешь её в месте, где триста лет никто не ел, — Варя собрала отряд на площади.

Шестеро: Кайрен, Тиль, Борг, Усач, Таррин (сидящий, с перевязанной рукой, но упрямо присутствующий) и Рыба, которая стояла у входа на площадь и жевала лишайник со стены с видом существа, давно постигшего дзен и не нуждающегося в человеческих совещаниях.

— Вчера я ошиблась, — сказала Варя. Стояла перед ними, как стояла перед Советом Хранителей, только без стола, без кресла, без политики — на белом камне, под немыми башнями, перед людьми, которые пришли сюда, потому что доверяли ей, и которых она подвела. — Я схватила нить Сердца, не подумав. Сердце ударило в ответ. Таррин ранен. Сердце повреждено. Это — моя ошибка, и я её признаю.

Усач молчал, как молчал всегда, но его глаза — маленькие, внимательные, спрятанные под кустистыми бровями, — были серьёзны.

Тиль сидела на ступенях башни и слушала с выражением человека, который уже знает всё это, но позволяет сказать вслух, потому что говорить — тоже лекарство.

Борг стоял, скрестив руки. Молчал.

Кайрен стоял справа от Вари, чуть позади — не рядом, не напротив, сбоку, как стоит человек, который поддерживает, но не вмешивается.

— Но, — продолжила Варя, — я теперь знаю больше. Сердце показало мне историю Первого Ткача и рассказало, что ему нужно. Не перестройка, не починка, не перенаправление. Ему нужно, чтобы кто-то остался рядом и послушал. Чтобы кто-то был хранителем — добровольно, не по приказу, не по пророчеству, а по выбору.

— Остался? — переспросила Тиль. — Насовсем?

— Нет. — Варя покачала головой. — Прошлая Вестница отдала себя Ткани — растворилась, стала частью замка. Это не решение, это жертва, и жертва ничего не меняет: через пятьсот лет Ткань снова ослабнет, и придёт новая Вестница, и снова отдаст себя, и так — вечно. Замкнутый цикл, который не ремонтирует систему, а латает её заново каждый раз.

Она говорила, и слова приходили сами — не из книг, не из пророчеств, а из того места в ней, которое пять лет стояло за стойкой и видело одно и то же: бесконечную очередь одних и тех же проблем, которые никто не решал в корне, потому что все были заняты тем, чтобы решить их поверхностно и перейти к следующей.

— Мне нужно сделать другое. Не запереть его обратно, не раствориться в Ткани, не пожертвовать собой. Мне нужно перестроить отношения между Сердцем и Тканью — чтобы он не был пленником, а был частью мира по собственному желанию. Для этого мне нужно стать якорем — временно, на время перестройки, пока новый баланс не установится. Не навсегда.

— Откуда ты знаешь, что это временно? — спросила Тиль, и в её голосе не было вызова, только аккуратная, караванная привычка проверять маршрут, прежде чем по нему ехать.

— Ниоткуда, — честно ответила Варя. — Но когда мне было двадцать два и я пришла на первую смену в ПВЗ, я тоже не знала, что смогу обработать двести заказов за день. Не знала, что научусь чувствовать пустые ячейки спиной. Не знала, что выдержу пять лет. Я не знала ничего — и всё равно пошла, потому что стояла перед стойкой, и больше некому было.

Тишина. Ветер прошёл через башни — и из дальней, самой высокой, вышел звук. Не шелест, не вздох. Нота. Одна, низкая, дрожащая — и оборвавшаяся, как голос, который пробует петь после долгой болезни и срывается на первом же слоге.

Все подняли головы.

— Башня, — прошептал Таррин, прижимая раненую руку к груди, и золотистые линии на его коже вспыхнули в ответ на ноту, как будто они были из одного вещества, из одной песни, из одного дыхания. — Башня пела.

— Пробовала, — поправила Варя. — Ещё не пела. Но пробовала.

Она посмотрела на Кайрена. Он стоял, запрокинув голову к башне, и серебро в его волосах горело белым — тем же белым, что и камень Каэр-Морра, — и на его лице было выражение человека, который стоит на пороге дома, из которого его выгнали до рождения, и слышит, как дом говорит: «Входи».

— Кайрен, — сказала Варя. — Мне нужна твоя помощь. Ты — полукровка, в тебе кровь Ткачей, ты видишь нити, и Сердце тебя узнаёт. Вчера, когда отдача прошла через зал, ты устоял, потому что твоя кровь приняла удар. Тебе Сердце не причинит вреда. Мне нужно, чтобы ты был рядом, когда я начну перестройку, — как якорь для якоря, как страховка, как верёвка.

Он опустил голову. Посмотрел на неё. Серые глаза — без стены, без брони, без дистанции. Глаза человека, который нашёл место, где его две половины — человеческая и ткацкая — наконец не воюют друг с другом, а стоят рядом, плечо к плечу.

— Я уже держал верёвку, — сказал он. — Могу и ещё раз.

Борозда на правой ладони — давно зажившая, превратившаяся в тонкий белый шрам — была видна, когда он протянул ей руку.

Варя взяла её. Сжала. Не отпустила.

— Тогда идём, — сказала она. — У нас впереди самая длинная смена в истории обоих моих миров.

— Мы ждём наверху, — сказала Тиль, вставая, и в этих трёх словах было всё, что караванщица умела давать: надёжный тыл, открытая дорога и обещание, что, когда Варя поднимется по этим ступеням, — живая или мёртвая, победившая или проигравшая, — её будут ждать.

Борг кивнул. Усач кивнул. Таррин — поднял правую руку, золотистые линии мерцали, и его лицо — мальчишеское, храброе, глупое, прекрасное — сияло так, что Варя едва не заплакала снова.

Она не заплакала. Она развернулась, держа Кайрена за руку, и пошла вниз, к лестнице, к четырёмстам двадцати ступеням, к Сердцу, которое ждало, к существу, заточённому в собственном творении три тысячи лет.

За её спиной — отряд, город, мир.

Под её ногами — начало всех нитей.

В её руке — ладонь со шрамом от верёвки.

Варя спускалась по лестнице и не считала ступени, потому что впервые за двадцать семь лет ей было не до счёта. Впервые она шла не потому, что кто-то должен, и не потому, что больше некому.

Она шла, потому что хотела.

И это было страшнее всего, что с ней случалось, — и прекраснее.

35:T5eab,

Четыреста двадцать ступеней. Варя не считала — но ноги помнили.

Зал встретил их золотым полумраком. Свет Сердца после вчерашнего — тусклее, неровнее, с провалами, как дыхание с хрипами. Варя почувствовала его боль раньше, чем ступила на последнюю ступень: глухая, ноющая, как ушиб, на который наступили повторно.

Она остановилась. Кайрен — рядом, рука в её руке.

— Больно? — спросил он.

— Ему, — ответила Варя. — То, что я вчера сделала — он чувствует до сих пор.

— А ты?

Она не ответила, потому что ответ был: да, мне тоже, но не так, как ему, и не поэтому я молчу, а потому что если начну жалеть себя сейчас — не сделаю того, зачем спустилась.

Они подошли к Сердцу. К тому месту, где камень заканчивался и начинался свет. Чёрная нить паразита по-прежнему торчала из Сердца, как игла из вены, — пульсирующая, жадная, в противофазе с каждым ударом. Восемнадцать лет непрерывного отбора. Даже сейчас.

— Сначала — паразит, — сказала Варя.

Кайрен посмотрел на чёрную нить. Потом — на неё.

— Вчера он ударил, когда ты потянулась к нити Сердца. Если тронешь паразит — ответит тот, кто на другом конце.

— Знаю. Поэтому я не буду тянуть.

— А что будешь?

Варя присела перед Сердцем. Положила ладони на камень — мягко, невесомо, как касаются спящего, чтобы не разбудить, а дать понять: я рядом.

— Попрошу, — сказала она.

Закрыла глаза.

Тепло. Слабое, прерывистое — но тепло. Сердце откликнулось на её прикосновение, как откликается больной на голос знакомого: не словом, не движением, лёгким изменением дыхания. Я здесь. Слышу.

Варя не тянула, не направляла, не хватала. Она сидела и ждала, как ждала в ПВЗ, когда пожилая женщина двадцать минут искала QR-код в телефоне: терпеливо, без раздражения, без попытки вырвать телефон и сделать самой. Потому что иногда самое важное — дать другому сделать в своём темпе.

Сердце показало.

Не историю — инструкцию. Не словами и не образами, а ощущениями, точными, как координаты: здесь — паразит, он вошёл вот так, под этим углом, через этот слой. Он врос в три узла, которые держат южный поток. Если выдернуть — узлы порвутся. Если оставить — узлы сгниют.

Третий вариант: развязать.

Не вырвать — развязать. Ослабить крепление, раскрутить узел, освободить нить за нитью, пока паразит не останется ни к чему не привязанным. Мёртвая нить в живом теле, которую тело само вытолкнет, как организм выталкивает занозу.

Медленно. Аккуратно. Нить за нитью.

Приёмка бракованного товара. Осмотр, фиксация, отсоединение от системы. Оформление возврата.

Варя начала.

Первый узел — южный, самый глубокий. Чёрная нить обвивала его трижды, вросла в ткань Сердца, как корень в почву. Варя нащупала место врастания — и мягко, без рывка, начала раскручивать. Виток за витком. Не торопясь.

Сердце дрожало. Не от боли — от страха. Трёхтысячелетнее существо, которое восемнадцать лет кормили через трубку, боялось, что сейчас снова будет больно.

— Не будет, — прошептала Варя. — Тихо. Я аккуратно.

Первый виток отошёл. Чёрная нить ослабла, и Варя почувствовала — далеко, на другом конце, в Каэр-Тале — вспышку ярости. Голос. Тот, кто кормился. Он почувствовал, что его отключают.

Нить дёрнулась — попыталась затянуться обратно.

Кайрен сжал её руку. Крепче. И в этом сжатии Варя ощутила то, чего не могла дать себе сама: устойчивость. Кайрен стоял, как якорь — корни Ткачей в его крови держали его в Ткани, как корни дерева держат берег, и через его ладонь Варя чувствовала землю под ногами, даже когда земля тряслась.

Второй виток. Третий.

Нить дёргалась, рвалась из рук, пыталась вгрызться обратно. Голос — далёкий — кричал. Не слова — вибрацию, ярость, отчаяние. Три века работы. Нить за нитью, год за годом. И какая-то девчонка из другого мира сидит на полу и раскручивает его великий план, как бракованный свитер.

Варя раскручивала.

Первый узел свободен. Чёрная нить обвисла — держалась на двух оставшихся. Сердце вздохнуло — облегчённо, как вздыхает человек, когда стоматолог говорит: «Самое страшное позади».

Самое страшное было не позади.

Второй узел — восточный. Глубже, теснее, чёрная нить вплетена в поток, идущий к провинциям Ольма. Варя тронула — и мир за стенами Каэр-Морра содрогнулся.

Она почувствовала это через Ткань: волна, прошедшая по нитям от Сердца к границам. Разрывы — три, четыре, пять — вспыхнули одновременно на севере и востоке. Ответ. Голос бил по Ткани, рвал её снаружи, пока Варя развязывала его изнутри.

— Варя. — Кайрен. Голос напряжённый. — Снаружи что-то происходит. Нити дрожат.

— Он рвёт Ткань. Пытается отвлечь. Если я остановлюсь — он закрепится обратно.

— Если не остановишься — мир снаружи…

— Знаю. — Варя стиснула зубы. — Но паразит — причина. Разрывы — следствие. Убери причину — следствие прекратится. Дай мне время.

Время. Она попросила время, как просила его у менеджера перед ревизией: «Ещё час, и стеллаж будет в порядке». Только ставки были выше стеллажа.

Второй виток восточного узла. Нить кричала — беззвучно, вибрацией, от которой зубы сводило. Варя не слушала. Раскручивала.

Третий виток. Четвёртый. Последний.

Восточный узел свободен.

Два из трёх. Чёрная нить висела на последнем — западном, самом тонком, но самом старом. Здесь паразит вошёл первым, восемнадцать лет назад, и врос глубже всего.

Варя потянулась к нему — и Сердце остановилось.

Не замерло — остановилось. Пульсация, которая шла непрерывно три тысячи лет, — прервалась. Золотой свет погас. Темнота — абсолютная, давящая — заполнила зал.

— Варя! — Кайрен, в темноте, рука сжимает её ладонь до боли.

— Тихо, — прошептала она. — Тихо. Подожди.

Она слушала. В темноте, в тишине, в полном отсутствии всего — слушала.

И услышала.

Голос. Не тот, не Тень, не крик паразита. Другой. Тихий, огромный, древний — голос существа, которое три тысячи лет было Тканью и забыло, каково быть собой.

«Я устал», — сказал Первый Ткач.

«Знаю», — ответила Варя. Не вслух. Внутри, там, где ладони касались камня и камень касался Сердца.

«Если ты уберёшь последнюю нить — я смогу уйти. Перестать быть Тканью. Перестать быть».

«Ткань без тебя рухнет».

«Да».

«Мир рассыплется».

«Да».

«Триста человек в Каэр-Дане останутся без зерна. Таррин не станет рунописцем. Рыба не получит утреннее сено».

Пауза. Долгая, как три тысячи лет.

«Ты странная», — сказал Первый Ткач. — «Ты перечисляешь рыбу и зерно, когда речь идёт о судьбе мира».

«Мир состоит из рыбы и зерна. И из мальчишки, который хотел стать рунописцем и получил твои нити в руку. И из командира, который стоит в темноте и держит мою ладонь, потому что его мать пела тебе колыбельные. И из караванщицы наверху, которая потеряла шесть человек и не развернулась. Мир — это не Ткань. Мир — это они. Ткань — только то, что их связывает».

Тишина.

«И ты», — сказал Первый Ткач. — «Что связывает тебя?»

Варя думала. Не долго — секунду, может две. Но в этой секунде уместилось: мама, которая звонит по воскресеньям. Лена, которая оставляет записки на холодильнике. Настя, которая плачет в подсобке из-за бывшего. Кайрен, который держит. Таррин, который сияет. Тиль, которая не разворачивается. Борг, который лечит молча. Рыба, которая жуёт.

«Всё то же, что и тебя, — ответила она. — Нити. Только мои — невидимые. Без серебра, без золота, без Ткани. Обычные, человеческие, хрупкие. Но они держат. Даже когда всё летит к чёрту — держат».

«Ты не отпустишь».

«Не отпущу».

«Даже если я попрошу?»

«Особенно если попросишь. Потому что тебя три тысячи лет никто не держал. И ты забыл, каково это — когда кто-то не отпускает».

Тишина. Самая длинная в жизни Вари, включая ту паузу, когда клиентка с бровями решала — скандалить или нет.

Потом — свет.

Золотой, тёплый, ровный. Сердце забилось — медленно, глубоко, с ритмом, которого Варя не слышала раньше: не больной, не натянутый, не измотанный. Живой. Спокойный.

Решившийся.

«Тогда покажи мне, — сказал Первый Ткач. — Покажи, как быть частью, а не целым. Как связывать, не растворяясь. Как держать, не запирая. Покажи мне то, чему ты научилась за свои двадцать семь лет, — потому что я за три тысячи не смог».

Варя открыла глаза. Зал Сердца горел золотом — ярче, чем вчера, ярче, чем час назад. Чёрная нить паразита висела на последнем узле, дрожала, цеплялась.

Варя коснулась её.

Не потянула. Не рванула. Положила ладонь поверх, как кладут ладонь на чужую руку, чтобы сказать: хватит. Отпусти. Пора.

Узел развязался сам.

Чёрная нить — мёртвая, пустая, бессильная — отпала от Сердца и легла на камень, как сброшенная кожа. Свет вокруг неё погас. Она стала тем, чем была всегда: паразитом, который лишили хозяина.

Далеко — в Каэр-Тале, в подвале резиденции Совета — восьмой кристалл треснул. Варя услышала это через Ткань: хруст, как лопнувшее стекло. Потом — тишина. Лорис потерял питание.

Сердце билось. Ровно. Сильно.

— Теперь — перестройка, — сказала Варя.

Кайрен стоял рядом, и его лицо в золотом свете было мокрым — он плакал, беззвучно, не вытирая, и она знала: не от страха и не от боли, а потому что Сердце его матери билось рядом с ним и он чувствовал его, кровью, костями, серебром в висках.

Варя повернулась к нему. Положила ладонь на его щёку — мокрую, жёсткую, тёплую. Он накрыл её руку своей. Шрам от верёвки прижался к её пальцам.

— Вернись, — сказал он.

— Я всегда возвращаюсь. Спроси Рыбу.

Он засмеялся — коротко, хрипло, ломано, как смеются люди, у которых всё одновременно, и радость, и страх, и любовь, и невозможность, — и наклонился, и поцеловал её.

Губы — тёплые, сухие, потрескавшиеся от горного ветра. Руки — на её лице, обе, ладони со шрамом и без, пальцы с мозолями от меча. Поцелуй, в котором не было ничего красивого и всё было настоящим: торопливый, неловкий, отчаянный, вкуса соли и горной мяты, и Варя целовала его в ответ, и доспех между ними мешал, и было неудобно, и было правильно, и мир вокруг горел золотом.

Три секунды. Может, пять. Может, вечность — внизу, у Сердца, время шло иначе.

Он отстранился. Лоб прижался к её лбу.

— Иди, — сказал он. — Я держу.

Варя повернулась к Сердцу.

Положила ладони на свет. Закрыла глаза.

И начала.

Перестройка — не починка, не латание, не перенаправление. Перестройка — это когда берёшь систему, которая работала криво три тысячи лет, и пересобираешь её так, чтобы она работала правильно. Не ломая. Не выбрасывая. Переставляя.

Варя знала, как это делается. Она делала это каждый вечер в ПВЗ, когда после Настиной смены стеллаж представлял собой хаос: коробки не на местах, ячейки перепутаны, маркировка сбита. И Варя брала первую коробку, смотрела на штрих-код, находила правильную ячейку — и ставила. Потом — вторую. Третью. Сто пятьдесят третью. Методично, без паники, без попытки охватить весь бардак разом.

Так она пересобирала Ткань Судьбы.

Нить за нитью. Узел за узлом. Каждую связь — проверить, каждый маршрут — выровнять, каждый поток — направить туда, куда он должен идти. Не она решала, куда — Сердце подсказывало, и Первый Ткач подсказывал, потому что он знал свою Ткань, как Варя знала свой стеллаж: каждую ячейку, каждый изгиб, каждую царапину на полке.

Только теперь они делали это вместе.

И Ткань откликалась.

Далеко, на севере, разрывы — те, что Голос рванул в последней попытке — затягивались. Варя чувствовала: нити, освобождённые от паразита, возвращались на места, как возвращаются птицы в гнёзда после бури. Ткань вспоминала, какой она была до болезни, до паразита, до одиночества.

Первый Ткач вспоминал тоже. Вспоминал, каково это — не держать всё одному, а разделить.

Время шло. Час, два, десять — Варя не знала, Варя не считала, потому что внизу, у Сердца, время было материалом, а не мерой, и она ткала из него так же, как ткала из нитей, вплетая минуты в узлы, часы — в потоки.

Кайрен стоял позади. Держал. Молча, неподвижно, как стоял на стене Каэр-Сола, глядя на горизонт, — только теперь горизонт был внутри, и он держал не границу, а женщину, которая чинила мир.

Варя ткала.

И в какой-то момент — она не заметила, когда именно, как не замечаешь момент, когда грязный стеллаж становится чистым: просто поднимаешь голову, и всё на местах — Ткань выровнялась.

Не идеально. Не безупречно. С узлами, которые нужно будет перевязать, с маршрутами, которые ещё не нашли русло, с местами, где нити были тоньше, чем должны. Но — ровно. Живо. Здорово.

Сердце билось — мощно, глубоко, с ритмом, от которого вибрировал пол зала. Не больное. Не измотанное.

Свободное.

Не свободное от Ткани — свободное в Ткани. Первый Ткач оставался частью мира, но не пленником. Не клетка — дом. Не замок — фундамент. Он держал Ткань, потому что хотел, а не потому что не мог отпустить.

Варя убрала ладони с камня. Открыла глаза.

Золотой свет заливал зал — яркий, ровный, звенящий. И из глубины, из самого Сердца, поднимался звук: низкий, чистый, бесконечный — нота, которая не обрывалась, а росла, ширилась, заполняла зал и поднималась по лестнице вверх.

К башням.

Варя улыбнулась.

И упала, потому что ноги больше не держали, а руки больше не слушались, а мир вокруг плыл и качался, как палуба, как вагон электрички, как всё, на чём она когда-либо ехала домой после смены.

Кайрен поймал.

Разумеется, поймал. Он всегда ловил.

— Готово, — прошептала Варя. — Смена окончена.

И наверху — далеко, высоко, за четырьмястами двадцатью ступенями и тремястами годами молчания — башни Каэр-Морра запели.

36:T8988,

Варя не помнила, как Кайрен поднял её. Помнила тепло — его руки, Сердце под полом, золотой свет, заливающий зал. Помнила звук — низкий, нарастающий, поднимающийся по лестнице вверх, как вода, заполняющая колодец. Помнила его голос: «Я держу. Иди ко мне. Я держу».

Четыреста двадцать ступеней он нёс её на руках.

Она знала, потому что считал Таррин — стоял наверху у лестницы и считал вслух, каждую, срывающимся голосом, и когда Кайрен вышел на площадь с Варей на руках, Таррин сказал «четыреста двадцать» и заплакал, и засмеялся одновременно, и Усач положил ему руку на плечо — тяжёлую, огромную — и Таррин замолчал, и стоял, и смотрел.

Варя открыла глаза.

Небо.

Синее — то самое, невозможное, тариэльское синее, которое она увидела в первый день, лёжа в траве. Только сейчас по нему шли нити — яркие, золотые, живые, — и они пели. Не беззвучно, не вибрацией, не на грани слуха. Пели — открыто, полным голосом, как поют люди, которым больше незачем молчать.

И башни.

Двенадцать башен Каэр-Морра — триста лет немые, триста лет мёртвые — пели.

Ветер проходил сквозь тысячи отверстий, и каждое отверстие рождало ноту, и ноты сплетались в аккорд, и аккорд поднимался к небу, и небо отвечало, и Варя лежала на руках Кайрена посреди мёртвого города, который переставал быть мёртвым, и слушала музыку, которую последний раз слышали люди с серебром в волосах триста лет назад.

Кайрен опустился на колени. Положил её на камень — аккуратно, придерживая голову. И остался рядом, на коленях, с лицом, мокрым от слёз, которые он не вытирал и не прятал, потому что прятать здесь было не от кого и незачем.

— Мама, — сказал он. Тихо, одними губами. — Мама, слышишь?

Башни пели.

Тиль стояла у входа на площадь, привалившись к стене, и её лицо — жёсткое, обветренное, караванное — было таким, каким Варя его не видела: открытым, беззащитным, молодым. Она слушала музыку с выражением человека, который всю жизнь ехал по дороге и впервые понял, зачем.

Борг сидел на ступенях, закрыв глаза. Губы двигались — беззвучно. Варя поняла не сразу: он подпевал. Не знал слов, не знал мелодии — но подпевал, потому что тело помнило то, чего не помнила голова. Линн, его жена, развешивала горную мяту над дверью и напевала что-то, и это что-то было отголоском этой музыки, тенью, эхом, дошедшим через столетия от Ткачей к обычной травнице из пограничной крепости.

Место помнит. Люди — тоже. Даже когда не знают, что помнят.

Усач стоял неподвижно, как скала. Но его усы — Варя заметила — дрожали.

Таррин поднял правую руку. Золотистые линии на коже горели в такт музыке — вспыхивали на каждую сильную долю, гасли на слабую. Его рука была частью песни. Он был частью Каэр-Морра.

— Бабка, — прошептал он. — Она говорила: когда Ткачи жили — Ткань пела.

Ткань пела. Мир пел.

Варя лежала на белом камне, смотрела в синее небо, слушала музыку, которая три тысячи лет ждала, чтобы её услышали, — и думала о маме.

---

Мама звонила по воскресеньям в десять утра. Всегда. Даже когда болела, даже когда отключали телефон за неоплату — шла к соседке и звонила от неё. Десять утра, воскресенье, гудок, голос: «Варенька, как дела?»

«Нормально, мам».

Каждый раз — нормально. Варя не врала — она сокращала. Убирала из ответа всё, что маме не нужно: двенадцатичасовые смены, хамство, усталость, бессонницу, ощущение, что жизнь проходит мимо. Оставляла «нормально» — лёгкое, обтекаемое, как упаковка, которая не даёт увидеть содержимое.

Мама не верила. Мама всегда не верила. Но мама не давила, потому что мама выросла в городе, где женщины не жалуются, а справляются, и научила Варю тому же, и Варя справлялась, и мама гордилась, и обе молчали о том, что справляться — не значит жить.

Мама работала бухгалтером в поликлинике. Тридцать лет в одном кабинете, за одним столом, с одним калькулятором — старым, кнопочным, с треснувшим экраном, который она отказывалась менять, потому что «он ещё работает, зачем выбрасывать». Мама считала чужие зарплаты и не жаловалась на свою. Мама носила одни и те же серёжки — маленькие, серебряные, каплей — двадцать лет, потому что их подарил папа, а папы не стало, когда Варе было четырнадцать, и серёжки остались.

Инфаркт. Зима. Скорая ехала сорок минут.

Мама после этого не плакала. Ни разу при Варе. Может, плакала одна — ночью, в комнате, где теперь было слишком много места, — но при Варе держалась. Потому что Варе было четырнадцать, и кто-то должен был держаться. И мама держалась. Тринадцать лет.

Варя лежала на камне Каэр-Морра и думала: мама не знает, где я. Мама звонила в воскресенье — гудок, гудок, гудок — и никто не ответил. Мама позвонила Лене, и Лена сказала «она не пришла с работы», и мама поехала в ПВЗ, и нашла пустую примерочную с кроссовками и бейджем на полу.

Что мама думает сейчас?

Варя зажмурилась, и башни пели, и золотой свет заливал площадь, и Кайрен сидел рядом и не двигался, и всё это было прекрасно, невозможно, невыразимо прекрасно — и одновременно в другом мире, в ноябрьском городе, в панельной квартире на седьмом этаже женщина с серебряными серёжками-каплями сидела у телефона и ждала звонка, который не приходил.

— Кайрен, — сказала Варя.

— Да.

— Мне нужно домой.

Он не ответил сразу. Башни пели. Ветер нёс музыку над горами.

— Домой — это куда? — спросил он, и в его голосе не было ревности, не было боли, только вопрос, честный и прямой.

— К маме. Ненадолго. Сказать, что я жива. Что я в порядке. Что я… — Варя запнулась, потому что слова, которые она хотела сказать маме, оказались слишком большими для горла. — Что я наконец нашла работу, которая имеет смысл.

Кайрен помолчал.

— Зеркало, — сказал он. — Ты пришла через зеркало. Доспех открыл дверь.

— Доспех — или Сердце. Оно позвало меня. Может, оно может отправить обратно. Ненадолго. Как мост.

— Ты спросишь?

— Спрошу.

Она закрыла глаза. Потянулась вниз — к Сердцу, которое билось ровно и сильно, через камень, через четыреста двадцать ступеней, через всё.

«Мне нужно увидеть маму».

Тепло. Долгое, ровное — не ответ, а объятие. Сердце слышало. Сердце помнило — три тысячи лет одиночества, три тысячи лет без голоса, который скажет «как дела». Оно знало, что значит — ждать звонка, который не приходит.

«Иди, — сказал Первый Ткач. — Иди к ней. Дверь открыта. Была открыта всегда — я позвал тебя через неё и могу отпустить обратно. Ненадолго. Нити между мирами тонкие. Но они есть. Они всегда были».

Варя открыла глаза. Посмотрела на Кайрена.

— Он отпускает, — сказала она. — Ненадолго.

Кайрен кивнул. На его лице — серьёзность, и принятие, и что-то третье, что Варя прочитала как: я буду здесь, когда ты вернёшься. Не потому что обязан. Потому что хочу.

— Иди, — сказал он. — Купи молоко.

Варя засмеялась. Негромко, сквозь слёзы, которые текли и не останавливались, — и встала, и ноги держали, и доспех держал, и мир держал.

---

Зеркало нашлось в башне — самой высокой, той, что запела первой. На верхней площадке, среди каменных стен с резьбой, среди ветра, который нёс музыку, — овальное зеркало в раме из белого камня. Потемневшее, слепое, покрытое пылью трёх веков.

Варя протёрла его рукавом доспеха.

Отражение. Она — в доспехе Вестницы, с заплаканным лицом и грязными волосами, худая, загорелая, с глазами, в которых было что-то, чего не было три недели назад. Что-то, похожее на спокойствие человека, который наконец знает, зачем встаёт по утрам.

За отражением — глубина. Та же, что в зеркале примерочной ПВЗ. Свет — не золотой, обычный, люминесцентный, белый, мёртвый. Свет, при котором все выглядят больными. Свет работы.

Варя положила ладонь на зеркало.

Холод. Стекло. По ту сторону — примерочная. Линялая шторка. Пол с царапинами. На полу — кроссовки. Бейдж «Варвара С.».

Три недели. Или больше? Время между мирами шло по-разному — Варя не знала, сколько прошло там.

Она шагнула.

---

Примерочная.

Маленькая, тесная, с запахом пыли и дешёвого пластика. Шторка — линялая, того самого неопределённого цвета. Зеркало за спиной — обычное, кривое, с пятнами амальгамы. Никакой глубины, никакого золота.

На полу — кроссовки. Бейдж.

Варя стояла в доспехе Вестницы в примерочной ПВЗ между «Шаурмой от Ашота» и салоном ритуальных услуг «Тихая Гавань» и дышала воздухом, который пах торговым центром: кофе, пластик, чьи-то духи, освежитель воздуха.

Дом.

Она сняла доспех. Он отпустил — мягко, послушно, как расстёгивается хорошая куртка: пластины разошлись, наручи щёлкнули, и Варя осталась в той же футболке, в которой ушла. Футболка с логотипом. Три недели — или сколько — на ней. Мятая, грязная, пахнущая дымом, горной мятой, лошадиным потом.

Кроссовки — на ноги. Тесные. Ноги привыкли к сапогам Вестницы.

Бейдж — в карман.

Доспех свернулся сам, стал маленьким, компактным, как сложенная куртка. Варя засунула его в пакет — тот самый, из-под стойки, с логотипом маркетплейса.

Вышла из примерочной.

ПВЗ был закрыт. Темно, тихо, стеллажи — пустые, полки — голые. На стойке — листок: «Пункт временно не работает. Приносим извинения за неудобства».

Какой день? Какое число?

Варя нашла на стене часы — дешёвые, пластиковые, с надтреснутым стеклом. 23:47. Ночь. Воскресенье? Понедельник?

Не важно. Важно — адрес.

Мама жила далеко. Сорок минут на такси. Денег нет — телефон остался в кармане джинсов, которые исчезли вместе с бейджем и кроссовками при переносе. Карта — в телефоне. Наличных — ноль.

Варя стояла в пустом ПВЗ и впервые за три недели чувствовала себя потерянной по-настоящему. В Тариэле — незнакомый мир, чужой язык, Бракованные, Совет Хранителей — она действовала. Здесь, в родном городе, в двадцати шагах от «Шаурмы от Ашота», — не знала, как добраться до мамы без телефона и денег.

Потом вспомнила. Медяк.

Монета Тиль — медная, с оттиском нити. В кармане, за нагрудной пластиной. Варя достала. Медяк лежал на ладони — тёплый, потёртый, чужой.

Восемь медяков — мешок зерна в Каэр-Дане. Один медяк — ничего. Ни в Тариэле, ни здесь.

Варя засмеялась. Стояла в пустом ПВЗ с медной монетой из другого мира и смеялась, потому что это было абсурдно, и потому что она прошла через полстраны, через горы, через Сердце мира — и застряла в торговом центре без денег на метро.

Потом — пошла пешком.

---

Ноябрь не кончился. Тот же серый, мокрый, тяжёлый ноябрь, который был, когда она ушла. Может, прошло три недели. Может — три дня. Может — три часа. N город не изменился: фонари, машины, редкие прохожие с зонтами, лужи на асфальте, отражающие рекламные вывески.

Варя шла и смотрела. Нити. Она видела их. Слабые, почти невидимые — не золотые, не серебряные, а серые, тусклые, как карандашные линии на мокрой бумаге. Но — нити. Связи между людьми, домами, машинами, деревьями. Паутина, сотканная не магией, а жизнью: привычкой, памятью, любовью, привязанностью.

Мужчина в окне третьего этажа — нить к женщине на кухне этажом ниже. Тонкая, тёплая. Пара.

Собака на поводке — нить к хозяину, толстая, яркая, безусловная.

Старушка на скамейке — нити ко всему двору, к каждому подъезду, к каждой трещине на асфальте. Она живёт здесь пятьдесят лет. Она — якорь.

Варя шла через ночной город N и видела Ткань. Другую, невидимую, непризнанную, никем не хранимую. Ткань, которую ткут люди, не зная, что ткут, — каждый день, каждым словом, каждым «как дела» и «купи молоко».

Она плакала. Шла и плакала, и прохожие смотрели — девушка в мятой футболке с логотипом, грязная, заплаканная, с пакетом в руке, идёт по ночному N в ноябре. Сумасшедшая? Пьяная? Несчастная?

Всё перечисленное. И ничего из перечисленного.

***

Девятиэтажка. Третий подъезд. Код на двери не изменился — Варя набрала, пальцы помнили. Лестница пахла кошками и варёной капустой. Седьмой этаж. Дверь — коричневая, обитая дерматином, с глазком и табличкой «Сёмины», которую папа повесил двадцать лет назад.

Варя стояла перед дверью.

За ней — мама. Спит или не спит. Серебряные серёжки на тумбочке. Калькулятор с треснувшим экраном на столе. Фотография Вари в восьмом классе — с косичками, с улыбкой, с глазами, в которых ещё не было усталости.

Варя подняла руку. Позвонила.

Тишина. Долгая.

Шаги — мягкие, домашние, в тапочках. Щелчок замка.

Дверь открылась.

Мама стояла в халате — том самом, голубом, застиранном до мягкости, с пуговицей, которая держалась на одной нитке и которую Варя обещала пришить в сентябре. Волосы — растрёпанные, серые, с полоской подушки на щеке. Серёжки — нет, ночь, сняла. Глаза — заспанные, испуганные, непонимающие.

— Варя?..

— Мам.

Мама смотрела на неё. На грязную футболку, на мокрые волосы, на лицо, на глаза — и Варя видела, как мамино лицо проходит через все стадии: испуг, недоверие, узнавание, облегчение, злость, облегчение, слёзы.

— Варенька. — Голос треснул. — Три недели. Ты пропала три недели назад. Полиция. Лена. Я звонила каждый день. Я ходила в этот твой пункт. Там закрыто. Твои кроссовки на полу. Я думала…

Она не закончила, потому что Варя шагнула вперёд и обняла её.

Мама пахла домом. Не конкретным запахом — всеми сразу: стиральный порошок, чай, крем для рук, старый халат, подушка, бумаги со стола, мамины духи, которые она наносила одним нажатием на запястье каждое утро тридцать лет подряд. Мама пахла всем, что Варя знала до того, как узнала Тариэль.

Она обнимала маму и плакала — в третий раз за день, и ей было плевать, и маме было плевать, и обе стояли в дверях, и соседская кошка смотрела на них из-за угла с выражением полного безразличия.

— Мам, — сказала Варя, не отпуская. — Мне нужно тебе рассказать. Много. Очень много. Ты не поверишь. Но это правда. Всё — правда.

— Заходи, — сказала мама. — Я поставлю чай.

Они вошли. Дверь закрылась.

Квартира. Маленькая, однокомнатная — после папы мама разменяла двушку. Кухня, где помещается стол и два стула. Комната, где помещается диван, шкаф и тумбочка с фотографией. Окно, за которым — ноябрь, и фонарь, и мокрая берёза, которая растёт здесь с тех пор, как Варя помнит себя.

Мама поставила чайник. Достала чашки — две, белые, с голубой каёмкой, из сервиза, подаренного на свадьбу. Двадцать пять лет назад. Сервиз был на двенадцать персон, остались четыре чашки.

Варя сидела за столом и смотрела, как мама двигается по кухне — привычно, автоматически, движениями, впечатанными в мышечную память: чайник — сюда, чашки — сюда, сахар — вот, ложка — вот. Как Варя двигалась по ПВЗ. Как Борг двигался у костра.

Люди, привыкшие заботиться. Люди, для которых «поставить чай» — не действие, а язык. «Я тебя люблю» на кухонном диалекте.

Мама села напротив. Положила руки на стол — маленькие, сухие, с папиной обручалкой на безымянном. Посмотрела на Варю.

— Рассказывай, — сказала она.

И Варя рассказала.

Всё. С коробки без маркировки — до башен, которые запели. С зеркала в примерочной — до Сердца в подвале мёртвого города. С первого разрыва — до поцелуя в золотом свете. Всё.

Мама слушала. Не перебивала, не переспрашивала, не округляла глаза. Слушала так, как слушают бухгалтеры — внимательно, последовательно, фиксируя каждую цифру.

Когда Варя закончила, чай остыл. За окном светлело — ноябрьский рассвет, серый, бледный.

Мама молчала. Долго.

— Покажи, — сказала она.

Варя достала из пакета доспех. Положила на стол. Тёмная кожа, металлический отблеск, тепло — доспех был тёплым, живым, даже здесь, за тысячи миров от Тариэля.

Мама потрогала пластину. Одним пальцем, осторожно.

— Тёплый, — сказала она.

— Да.

Мама подняла голову. Посмотрела на Варю — и в её глазах, уставших, заплаканных, пятидесятивосьмилетних, Варя увидела то, чего не видела тринадцать лет, с тех пор, как папа умер и мама перестала показывать.

Гордость.

— Ты, — сказала мама, — пять лет таскала коробки. И ни разу не сказала мне, что несчастна. Ни разу, Варя. А я знала. Каждое воскресенье слышала в твоём «нормально» всё, что ты прятала. И молчала, потому что ты не хотела, чтобы я лезла, и я не лезла, и мне было больно, и я ничего не могла сделать.

Варя открыла рот — и закрыла.

— А теперь ты сидишь передо мной, — мама продолжала, и голос её был ровным, тем самым ровным, который бывает у людей, тридцать лет считающих чужие зарплаты и не жалующихся на свою, — и говоришь, что чинила мир. Что спасала людей. Что нашла… — мама запнулась, — кого-то. Что нашла себя.

— Мам…

— И ты спрашиваешь, верю ли я. — Мама взяла чашку. Отпила остывший чай. Поставила. — Варенька, я бухгалтер. Я верю цифрам. Но я твоя мать. И я тринадцать лет смотрю, как ты гаснешь. А сейчас ты сидишь передо мной — грязная, худая, в рваной футболке — и светишься. Мне не нужен доспех, чтобы это увидеть.

Варя потянулась через стол и взяла мамины руки. Маленькие, сухие, с папиным кольцом.

— Мне нужно вернуться, — сказала она. — Туда. Ненадолго — я не знаю, насколько. Но я вернусь. Буду приходить. Дверь открыта.

— Ты уверена?

— Да.

Мама помолчала. Сжала Варины пальцы.

— Тогда подожди, — сказала она. Встала. Ушла в комнату. Вернулась.

В её руке — серёжки. Серебряные, каплей. Папины.

— Возьми, — сказала мама. — Я носила их двадцать лет, потому что они напоминали мне о нём. Теперь пусть напоминают тебе обо мне.

Варя взяла серёжки. Серебряные капли лежали на ладони — лёгкие, тёплые, невесомые.

Серебро. Как в волосах Кайрена. Как в нитях Ткани.

— Мам, — сказала Варя. — Я тебя люблю.

— Я знаю, — ответила мама. — Я всегда знала. Даже когда ты говорила «нормально».

Варя встала. Обняла маму. Долго — дольше, чем когда-либо в жизни, дольше, чем казалось возможным, дольше, чем позволяли двадцать семь лет привычки не показывать.

Потом — отпустила. Надела доспех. Взяла пакет.

— Подожди, — сказала мама.

Вышла. Вернулась.

Пакет молока.

— Лене передай, — сказала мама.

Варя засмеялась — и заплакала — и обняла маму ещё раз — и ушла.

На лестнице достала телефон из кармана кроссовок — нет, телефон остался, он лежал в подсобке ПВЗ, мама сказала: полиция забрала как вещдок. Неважно. Телефон — потом. Сейчас — обратно.

Она шла через утренний город N с доспехом в пакете и молоком в руке, и нити — серые, тусклые, земные — тянулись вокруг неё, и Варя видела их, и улыбалась, и плакала, и шла.

ПВЗ. Примерочная. Зеркало.

Варя положила ладонь на стекло. Глубина — золотая, тёплая, знакомая.

«Я вернулась», — подумала она.

И шагнула.

---

Каэр-Морр встретил её музыкой.

Башни пели. Солнце стояло высоко — она ушла ночью, вернулась днём. Время между мирами играло в свои игры.

Кайрен стоял у зеркала в башне. Ждал. Лицо — спокойное, но руки — сжаты в кулаки.

— Сколько? — спросила Варя.

— Четыре часа.

Четыре часа здесь. Целая ночь — там. Или четыре часа — там, а здесь — мгновение. Неважно.

Варя подняла пакет молока.

— Маме привет от Лены, — сказала она.

Кайрен посмотрел на пакет. На неё. На пакет.

— Это… молоко? — спросил он.

— Молоко. — Варя поставила его на каменный подоконник башни, рядом с зеркалом, в котором отражались два мира. — Долгая история.

— У нас есть время.

— У нас есть всё время мира, — сказала Варя. — Оба мира.

Башни пели. Серёжки-капли лежали в кармане доспеха, рядом с медяком Тиль. Серебро и медь. Два мира. Один человек.

Варя стояла в Каэр-Морре, слушала музыку, которую три тысячи лет никто не слышал, и знала — с той ясностью, с которой знают люди, наконец переставшие говорить «нормально», — что она дома. Здесь, там, везде, где есть нити — видимые или нет, золотые или серые, магические или обычные.

Везде, где кто-то ждёт звонка.

Везде, где кто-то ставит чай.

Везде, где кто-то не развернулся.

37:T49c3,

Они спускались с Хребта Молчания, и горы больше не молчали.

Ветер нёс музыку Каэр-Морра далеко — за перевал, за гребни, вниз, к предгорьям, где сухая жёлтая трава сменялась зелёной и появлялись первые деревья. Варя оглядывалась: белый город за спиной уменьшался с каждым часом, но башни были видны ещё долго — двенадцать тонких пальцев, поднятых к небу, — и звук их долетал даже тогда, когда глаза уже не различали камня.

Таррин ехал рядом с ней, правая рука на перевязи. Золотистые линии светились слабо, ровно — пульсировали в ритме, который совпадал не с его сердцем, а с чем-то большим, далёким, подземным. С Сердцем Ткани. Связь, которая не рвалась расстоянием.

— Больно? — спросила Варя.

— Нет. — Таррин повертел рукой, разглядывая узор. — Тепло. Как будто держишь кружку с отваром, который никогда не остывает. — Он помолчал. — Варя, я кое-что вижу.

— Что?

— Нити. — Он сказал это тихо, испуганно, как говорят о вещах, которые меняют всё. — С утра. Размыто, нечётко, как сквозь воду. Но вижу. Вон то дерево — от него идут три нити к земле и одна вверх, к облаку. А вот Рыба — у неё нить к тебе. Толстая, спокойная. И к Кайрену — тоньше, но крепкая.

Варя посмотрела на его руку. На узор, впечатанный энергией Сердца в кожу девятнадцатилетнего солдата из деревни Каэр-Риш.

Речь на коже. Слово, которое Ткань хотела сказать миру.

— Бабка была права, — сказала она.

— Бабка всегда была права, — ответил Таррин и улыбнулся, и его веснушки вспыхнули рыжим на фоне горного загара, и уши торчали, и мир был в порядке.

---

Чернолесье пропустило их без возражений.

Деревья стояли так же плотно, кора блестела тем же мокрым железом, листья шуршали тем же сухим шёпотом. Но что-то изменилось. Варя чувствовала: подземная сеть леса, которая в прошлый раз гудела тревогой, настороженностью, терпением на пределе, — теперь дышала ровно. Глубоко. Спокойно. Как человек, у которого наконец прошла головная боль и он впервые за месяц заснул нормально.

— Лес другой, — сказала Тиль, ведя кобылу по тропе. Она нюхала воздух, как нюхают опытные караванщики — не цветы, не грибы, а саму суть. — Легче. Мягче. Раньше здесь было как в комнате, где кто-то задержал дыхание. Сейчас — выдохнул.

— Ткань заживает, — ответила Варя. — Без паразита потоки возвращаются в норму. Лес получает то, что ему положено — ни больше, ни меньше.

— Как караван, который наконец идёт по расписанию, а не через пень-колоду, — кивнула Тиль. — Знакомое чувство. Приятное, и немного подозрительное, потому что ждёшь, где подвох.

— Подвох будет, — сказала Варя. — Но не сегодня.

Тиль хмыкнула. Откусила яблоко — последнее из запасов, сморщенное, жёсткое, — и протянула Варе половину. Варя взяла. Кислое, вяжущее, с привкусом горной мяты от Тилиных рук.

Лучшее яблоко в её жизни.

---

Привал на знакомой поляне — той самой, где в прошлый раз единственное место с просветом в кронах казалось роскошью. Сейчас просветов было больше: деревья будто раздвинулись, давая место свету, и золотой столб полуденного солнца лёг на поляну широко, щедро.

Борг варил похлёбку. Из чего — Варя не спрашивала. Борг умел превращать в еду вещи, которые другие люди не считали съедобными: корни, грибы, какие-то стебли, которые он находил под деревьями и определял на ощупь, запах, вкус — как фармацевт, только без аптеки.

— Борг, — сказала Варя, садясь рядом. — Когда вернёмся — научи меня варить похлёбку.

Он поднял голову. На его лице произошло событие, которое Варя наблюдала впервые: обе брови поднялись одновременно.

— Ты? Похлёбку?

— А что? Вестница не может варить похлёбку?

— Вестница может всё. — Борг помешал, попробовал, добавил щепотку чего-то из мешочка. — Но Линн говорила: учить нужно того, кто готов пробовать, не того, кто готов слушать. Ты готова пробовать?

— Я пять лет ела бутерброды с чаем в подсобке. Мне некуда падать.

Борг впервые за всё путешествие засмеялся. Негромко, глубоко, как смеётся большой колокол, если тронуть его пальцем, — одна нота, тёплая и гулкая.

— Научу, — сказал он. — Линн бы одобрила.

---

Вечер. Костёр. Искры летели вверх, к кронам Чернолесья, которые впервые за неделю казались не потолком, а навесом — защитой, не тюрьмой.

Усач точил меч — методично, ритмично, привычно. Звук камня по стали вписывался в вечер, как вписывается тиканье часов в тишину комнаты: не мешает, а наполняет.

Тиль сидела у огня и перебирала верёвки — проверяла, подтягивала, вязала узлы. Руки работали отдельно от головы; голова была далеко.

— О чём думаешь? — спросила Варя.

— О шёлке.

— Ихорском?

— Ихорском. Перевал открыт. Хребет — проходим. Каэр-Морр — живой. Если проложить маршрут через горы — от южных портов через Каэр-Морр к Каэр-Дану — путь сократится вчетверо. Шёлк подешевеет. Ткачихи вернутся к работе. Деревня Ихор, может, вспомнит своё имя.

Варя смотрела на неё — на жилистые руки, на узлы верёвки, на лицо, освещённое костром, — и видела: Тиль уже прокладывала маршрут. В голове, по памяти, по звёздам, по запаху ветра. Караванщица без каравана строила новый караван — из воздуха, из идеи, из упрямства.

— Тебе нужен стартовый капитал, — сказала Варя.

— Мне нужны три лошади, одна повозка и человек, который не боится горных дорог. — Тиль подтянула узел. — Капитал найдётся. Хаген в Каэр-Дане задолжал мне за информацию о перевале. Ольм на Совете говорил, что его провинции нужны торговые пути. А Сэйла… — она усмехнулась. — Сэйла, я думаю, захочет отправить исследовательскую экспедицию в Каэр-Морр. Ей нужен проводник.

— Ты уже всё просчитала.

— Я караванщица. Я всегда всё считаю. — Тиль посмотрела на неё. — А ты? Что дальше?

Варя молчала. Смотрела в огонь.

Что дальше. Мама — в Москве, с молоком на столе и серёжками в подарок. Кайрен — здесь, через два одеяла и один огонь. Сердце Ткани — в Каэр-Морре, живое, поющее, ждущее. Ткань — заживающая, но хрупкая. Мир — на ногах, но шатающийся, как человек после долгой болезни, который встал впервые и не уверен, что колени выдержат.

— Каэр-Морр нужно восстановить, — сказала она. — Не как город — как место. Место, где Ткань будет жить, а не выживать. Ткачей больше нет — но есть Таррин с рунным узором на руке. Есть Кайрен с кровью Ткачей. Есть Сэйла, которая всю жизнь изучала Ткань и мечтала увидеть Сердце. — Варя помолчала. — И есть дети. Где-то в Тариэле — дети с серебром в волосах, о которых никто не знает, потому что после уничтожения Ткачей полукровки прятались. Три столетия прятались. Их нужно найти.

— Ты собираешься возродить народ, — сказала Тиль. Не вопрос.

— Я собираюсь дать Сердцу хранителей. Чтобы оно больше никогда не было одиноким.

Тиль кивнула. Медленно, глубоко — тем кивком, которым караванщики подтверждают маршрут: да, дорога есть, да, я поведу.

---

Ночью Варя и Кайрен сидели у догорающего костра, плечо к плечу, и молчали.

Молчание было другим, чем раньше. Раньше — до поцелуя, до Сердца, до башен — их молчание было натянутым, как нить между двумя точками, вибрирующее от невысказанного. Сейчас оно было мягким, полным, как молчание людей, которым не нужно говорить, потому что главное уже сказано, а остальное подождёт.

Кайрен протянул руку и взял её ладонь. Просто взял. Без повода, без оправдания, без момента, который это требовал. Взял, потому что хотел, и потому что теперь — мог.

Его ладонь была тёплой, жёсткой, с мозолями, которых стало будто меньше. Или руки стали мягче. Или Варя перестала замечать жёсткость, потому что привыкла — как привыкают к человеку, который становится частью ежедневного ритма, частью того, без чего утро — не утро.

— Я видела маму, — сказала Варя.

— Знаю. Расскажешь?

— Она бухгалтер. Тридцать лет в одном кабинете. Считает чужие зарплаты и не жалуется на свою. Носит серёжки, которые подарил папа двадцать лет назад. — Варя помолчала. — Она сказала, что я свечусь.

— Ты светишься, — подтвердил Кайрен.

— Не в том смысле.

— Именно в том.

Варя повернула голову. Его лицо — в отсветах углей — было спокойным. Не расслабленным — Кайрен не умел расслабляться, как не умеет расслабляться балка, на которой держится потолок. Но спокойным. Как бывают спокойны люди, которые наконец перестали нести всё в одиночку.

— Кайрен, — сказала она. — Что ты будешь делать? Когда вернёмся?

Он думал. Не долго — он вообще редко думал долго, решения приходили к нему быстро, военными, отточенными, — но основательно.

— Гарнизон, — сказал он. — Подам рапорт об отставке. Двенадцать лет на границе — достаточно.

— И потом?

— Каэр-Морр.

Одно слово. Место, которое его мать описывала перед сном. Белый камень. Башни. Дом, в который она обещала отвезти и не успела.

— Сердце меня узнаёт, — продолжил он, и голос был ровным, но под ровностью Варя слышала то, что он не мог выразить, — тектонический сдвиг, перестройку внутреннего ландшафта, которая началась, когда башни запели, и не закончится ещё долго. — Кровь матери. Кровь Ткачей. Я не могу ткать, как Таррин. Но я могу хранить. Стоять рядом, следить, чтобы никто больше не подключил паразита. Быть стеной. Это я умею.

— Ты не стена, — сказала Варя. — Ты мост. Мост между тем, что было, и тем, что будет. Между Ткачами и людьми. Между Каэр-Морром и миром.

Он сжал её ладонь крепче.

— Мать назвала меня Таэр. «Тот, кто соединяет». — Пауза. — Может, она знала.

— Матери всегда знают.

— Твоя тоже?

— Моя тоже.

Угли догорали. Чернолесье дышало вокруг — ровно, глубоко, без тревоги. Где-то далеко, за горами, башни пели, и их музыка доходила сюда — на пределе слуха, на грани сна, как колыбельная, которую помнишь не словами, а ощущением безопасности.

Кайрен наклонился и поцеловал её в висок. Легко. Коротко. Как ставят точку в конце длинного предложения.

Варя закрыла глаза и прислонилась к его плечу, и доспех не мешал, потому что доспех давно стал частью её, и она — частью доспеха, и оба они — частью чего-то большего, что не имело названия и не нуждалось в нём.

Она думала о нитях. О серых тусклых нитях московских улиц, о золотых нитях Тариэля, о невидимых нитях между мамой и дочкой, между караванщицей и дорогой, между мальчишкой из деревни и мечтой, до которой он дотянулся обожжённой рукой.

Все нити — одна Ткань.

Все миры — один дом.

Завтра — Каэр-Тальская равнина. Послезавтра — столица. Совет. Лорис. Политика. Решения, которые нужно принять, и слова, которые нужно сказать, и люди, которые ждут.

Но это — завтра, а сегодня: костёр, плечо и тишина.

Музыка за горами.

38:T63f0,

Каэр-Тал встретил их колоколами.

Не тремя ударами побудки — всеми колоколами города, от тяжёлого баса главной башни до тонкого серебряного перезвона часовни у рынка. Кто-то увидел их на тракте — семерых всадников и одну вьючную лошадь, идущих со стороны Хребта Молчания, откуда триста лет никто не возвращался, — и весть разлетелась по городу быстрее, чем они успели доехать до ворот.

Варя слышала колокола и думала о том, что в ПВЗ конец смены обозначался звуком кассового аппарата, закрывающего дневной отчёт: короткий писк, экран гаснет, всё. Никаких колоколов. Никаких встречающих. Просто — писк, темнота, домой.

Здесь было иначе.

У ворот стояли люди. Не делегация, не стража — люди. Горожане, вышедшие из домов, лавок, мастерских. Женщина с мукой на руках — прибежала из пекарни. Старик с недоплетённой корзиной. Мальчишки, забравшиеся на стену, свесив ноги, как тот мальчишка в Каэр-Дане, когда они уезжали.

Молча. Смотрели.

Варя проехала через ворота, и Рыба — невозмутимая, вечная Рыба — шла ровно, спокойно, как ходила всегда, и её янтарные глаза не замечали ни колоколов, ни людей, ни исторического момента. Рыбу интересовало ведро воды и охапка сена, и в этом была мудрость, которой Варе не хватало.

Сэйла ждала на площади у фонтана.

Она стояла рядом с бронзовой Вестницей — той, каменной, с раскинутыми руками — и когда увидела Варю, её лицо сделало то, чего не делают лица учёных: потеряло контроль. Сэйла сжала тетрадь обеими руками, прижала к груди и выдохнула — длинно, дрожаще, как выдыхают люди, которые задержали дыхание на три недели.

— Ткань, — сказала она, когда Варя спешилась. — Ткань изменилась. Я почувствовала — все почувствовали. Две ночи назад нити вспыхнули по всему Каэр-Талу, и разрывы на востоке закрылись, и кристаллы в палате… — Она осеклась. Посмотрела на Варю. — Что вы сделали?

— Долгая история, — ответила Варя. — Где Лорис?

Лицо Сэйлы изменилось.

— Под стражей. С той ночи. Восьмой кристалл треснул — и Дорран приказал арестовать его до вашего возвращения. Вейгар обеспечил охрану. Морг… — она помедлила. — Морг помогал.

Морг. Старый традиционалист, который голосовал против Вари на каждом заседании. Который называл Кайрена «полукровкой с сомнительной лояльностью». Который верил в порядок больше, чем в правду.

Морг помогал арестовывать Лориса.

Мир менялся. Медленно, неохотно, со скрипом — но менялся.

---

Зал Совета. Тот же стол, те же кресла, те же окна. Другой свет — или Варя видела иначе. Нити над столом были спокойнее, ровнее, без той паутины напряжения, которая висела здесь три недели назад. Одна нить — воронка Лориса — отсутствовала. Пустое кресло на его месте.

Шестеро Хранителей. Варя. Кайрен — у стены, руки за спиной, пограничная форма среди столичного серебра. В последний раз.

Дорран выглядел старше. Три недели — и ещё десять лет на лице: глубже морщины, желтее глаза, медленнее руки. Но спина — прямая. Верховный Хранитель держался, как держатся старые деревья: корнями, не стволом.

— Вестница, — произнёс он. — Совет ждёт вашего отчёта.

Варя встала. Не за столом — перед ним, лицом ко всем шестерым, как стояла перед отрядом на площади Каэр-Морра. Только теперь за её спиной было не пустое небо, а карта Тариэля на стене, и на этой карте — она видела Печатью — нити светились ярче, чем три недели назад.

Она рассказала.

Каэр-Морр. Сердце Ткани. Первый Ткач — не враг, не чудовище, а создатель, заточённый в собственном творении. Паразитная нить — отсоединена. Перестройка — завершена. Башни поют.

Зал молчал.

Сэйла писала — быстро, жадно, не поднимая головы. Вейгар слушал с лицом генерала, получающего разведданные, которые отменяют всё, что он знал о противнике. Ольм — бледный, с трясущимися руками — смотрел на карту, на свои провинции, на точки, где были разрывы и где теперь — гладкая, заживающая Ткань.

Таннис молчал. Но его глаза — тёмные, глубоко посаженные — были мокрыми. Четырнадцать лет он ждал. Четырнадцать лет молчал и смотрел, как мир трескается. И вот — ответ. Не тот, который он ожидал. Больше.

Морг сидел неподвижно. Красное лицо побледнело. Руки, скрещённые на груди, медленно опустились на стол. Когда Варя закончила, он молчал дольше всех.

Потом встал.

— Я был неправ, — сказал он. Три слова. Голос ровный, без надрыва, без драмы. Голос человека, который умеет признавать ошибку и не превращать это в спектакль. — Я назвал вас чужачкой, необученной, угрозой. Я ошибался. Совет обязан вам — и командиру Кайрену — больше, чем может выразить словами.

Он поклонился. Коротко, по-военному — не раболепно, а с достоинством. И сел.

Дорран посмотрел на Морга. На Варю. На пустое кресло Лориса.

— Носительницу Доспеха Вестницы — Варвару — Совет Хранителей Путей признаёт полноправной Вестницей Ткани Судьбы, — произнёс он. — Без ограничений. Без оговорок. С правом голоса, свободой передвижения и полномочиями, равными полномочиям любого Хранителя.

Он помолчал.

— И с благодарностью, — добавил он тише, — которую старик может выразить только так: спасибо. За то, что вы увидели то, чего мы не видели тридцать лет.

---

Лорис.

Варя попросила — и Дорран разрешил — десять минут. Наедине. Без стражи.

Камера была не камерой — комната, похожая на ту, в которой жила Варя в первые дни. Койка, стол, окно с решёткой. Кувшин с водой. Лорис сидел на стуле у стены и выглядел так, как выглядят здания после землетрясения: стены стоят, но внутри — всё обрушилось.

Без улыбки. Без тепла. Без тщательно выстроенного фасада заботливого казначея. Оставался человек — немолодой, обрюзгший, с тёмными кругами под глазами и руками, которые лежали на коленях ладонями вверх, как у того, кто сдался.

— Варвара, — произнёс он. — Вестница. Пришли посмотреть?

— Пришла спросить.

Он поднял голову.

— Что он вам обещал? — спросила Варя. — Голос. Тень. Тот, кто за вами стоял. Что он обещал, ради чего вы восемнадцать лет кормили паразита и смотрели, как рвётся мир?

Лорис молчал. Долго. За окном — колокола, голоса, жизнь. Внутри — тишина человека, у которого кончились слова.

— Вернуть их, — сказал он наконец. Голос — тусклый, стёртый, как монета, которую слишком долго сжимали в кулаке. — Мою жену. Мою дочь. Двадцать лет назад — разрыв на восточном тракте. Карета. Они ехали ко мне в Каэр-Тал — я только получил место в Совете, мы переезжали. — Он закрыл глаза. — Разрыв открылся прямо на дороге. Карету втянуло. Жену нашли — мёртвую, на краю. Дочь — нет. Ей было шесть.

Тишина.

— Он пришёл ко мне ночью, — продолжил Лорис. — Через сон. Голос. Сказал: твоя дочь не мертва. Она застряла в Ткани. Между нитями. В пространстве, где живут Бракованные. Живая, но недоступная. И если я дам ему силу — достаточно силы, чтобы ослабить Ткань, — он вытащит её. Вернёт мне.

— И вы поверили.

— Она была жива, — сказал Лорис, и в его голосе — впервые — было то, чего не было ни разу за всё время, что Варя его знала: правда. Не тёплая, не обаятельная, не рассчитанная. Голая, страшная, невыносимая правда человека, который восемнадцать лет делал чудовищные вещи ради единственного шанса обнять дочь. — Я чувствовал её. В нитях. Слабый отголосок — как эхо голоса в пустом доме. Она где-то есть. И он обещал — если я дам ему достаточно, он вытащит.

— Он лгал.

— Может быть. — Лорис опустил голову. — А может — нет. Вы не знаете. Я не знаю. Никто не знает. Но если есть один шанс из тысячи, что моя дочь жива и я могу её спасти, — вы бы не сделали то же самое?

Варя молчала.

Потому что ответ был: да. Мама. Три недели без звонка. Если бы кто-то сказал ей — сделай вот это, и мама будет в безопасности, — она бы сделала. Не задумываясь. Не проверяя. Не спрашивая, какая цена.

Лорис смотрел на неё, и в его глазах — выцветших, усталых, проигравших — было не злодейство, не безумие, не фанатизм. Было горе. Обыкновенное, человеческое, невыносимое горе отца, потерявшего ребёнка.

— Я найду вашу дочь, — сказала Варя.

Лорис моргнул.

— Что?

— Если она застряла в Ткани — я увижу. Я вижу потоки. Я вижу всё, что движется и всё, что застряло. Это моя работа — находить потерянные посылки. — Варя встала. — Я не обещаю, что она жива. Не обещаю, что смогу вытащить. Но я буду искать. Потому что шестилетняя девочка, застрявшая между нитями двадцать лет назад, — это не политика и не предательство. Это ребёнок, который хочет домой.

Лорис смотрел на неё. И на его лице — разрушенном, опустевшем, сдавшемся — появилось что-то, что Варя видела в зеркале Каэр-Морра, когда Сердце ответило ей в первый раз.

Надежда. Настоящая. Больная. Но живая.

— Спасибо, — прошептал он.

Варя вышла.

---

Вечер. Резиденция Совета. Комната Вари — та же, без замка, только теперь без охраны за дверью. Не нужна.

На столе: медяк Тиль, серёжки мамы, пакет молока (Лена — Варя отправила его с Таррином утром, и Таррин, покраснев до корней волос, унёс, не спросив, кто такая Лена и при чём тут молоко).

Варя сидела на кровати и держала в руках медяк. Медная монета — одна нить, петлёй. Восемь медяков — мешок зерна. Один медяк — память.

Она думала о том, что было, и о том, что будет.

Что было: ПВЗ, пять лет, двести коробок в день, ноябрьский вторник, коробка без маркировки. Зеркало. Тариэль. Степь, крепость, дорога. Перевал, Сердце, башни. Мама.

Что будет: Каэр-Морр — восстановление, новые Ткачи. Таррин — первый ученик, золотая рука, мальчишка, который станет мастером. Кайрен — хранитель, мост, человек, нашедший дом. Тиль — новый караван, южный шёлк, дорога, которая не кончается. Борг — похлёбка, горная мята, тихая верность. Сэйла — исследования, открытия, правда. Дочь Лориса — шестилетняя девочка в Ткани, которую нужно найти.

Два мира. Один мост. Одна Вестница.

Варя положила медяк на стол. Рядом — серёжки. Медь и серебро. Тариэль и Земля.

В дверь постучали.

— Открыто, — сказала Варя.

Таррин. Рыжий, веснушчатый, с золотой рукой и конвертом в здоровой левой.

— От командира, — сказал он. — Велел передать. И велел… — он покраснел, — велел сказать, что Рыба ждёт.

Варя взяла конверт. Таррин ушёл — быстро, стуча сапогами, разнося по коридору запах конюшни и молодости.

Конверт. Пергамент, грубый, знакомый. Почерк Кайрена — командирский, чёткий, без завитушек.

«Варя.

На рассвете. Южный тракт. Рыба осёдлана. Тиль знает маршрут.

Каэр-Морр ждёт.

Я жду.

К.»

Варя читала записку, и буквы плыли, потому что глаза были мокрые, и она не вытирала, потому что за двадцать семь лет научилась не плакать перед людьми, но так и не научилась не плакать наедине с собой.

«Я жду».

Два слова. Тяжелее, чем весь Хребет Молчания. Теплее, чем Сердце Ткани. Проще, чем всё, что она слышала за три недели, три тысячи вёрст и два мира.

Варя положила записку рядом с медяком и серёжками. Медь, серебро, пергамент. Три вещи, которые стоили больше, чем всё, что она когда-либо выдавала в ПВЗ.

Она подошла к окну.

Каэр-Тал лежал внизу — белый, тихий, вечерний. Нити Ткани мерцали в сумерках: ярче, чем три недели назад, ровнее, спокойнее. Город дышал — не хрипло, не натужно, а полной грудью, как человек после выздоровления, который впервые выходит на улицу и обнаруживает, что воздух всё ещё существует и всё ещё прекрасен.

Далеко — на юге, за равниной, за Чернолесьем, за Хребтом — пели башни. Варя слышала. Не ушами — Печатью, Тканью, всем, чем она стала за эти три недели, которые вместили в себя больше, чем пять предыдущих лет.

Она закрыла окно. Легла на кровать. Доспех стал мягким, тёплым — кокон, скорлупа, объятие.

Последняя ночь в Каэр-Тале. Завтра — дорога. Каэр-Морр. Кайрен. Рыба.

Варя закрыла глаза и подумала о маме.

О том, как мама ставит чай и говорит: «Рассказывай». О серёжках-каплях на тумбочке. О калькуляторе с треснувшим экраном. О голосе в трубке: «Варенька, как дела?»

«Нормально, мам», — подумала Варя. И впервые за двадцать семь лет это было правдой.

Не «хорошо» — хорошо было бы ложью, потому что впереди — восстановление Каэр-Морра, и поиск дочери Лориса, и Ткань, которая ещё хрупка, и мир, который ещё шатается, и два дома, между которыми — мост, тонкий, как нить, но крепкий, как всё, что держится на упрямстве и любви.

Не «плохо» — плохо осталось в ноябрьском вторнике, в двенадцатичасовых сменах, в ощущении, что жизнь проходит мимо.

Нормально. По-настоящему, честно, заслуженно нормально.

Варя Сёмина, двадцать семь лет, бывшая сотрудница ПВЗ, нынешняя Вестница Ткани Судьбы, засыпала в белом городе чужого мира, с медяком на столе и серёжками в кармане, и снилось ей не Сердце, не башни, не нити.

Снился ПВЗ. Утренняя смена. Коробки на стеллаже. Настя в подсобке. Запах кофе из «Шаурмы от Ашота». И клиентка — та самая, с бровями, с свитером цвета кофе с молоком. Стоит у стойки и спрашивает:

— Это кофейный или бежевый?

И Варя улыбается.

— Кофе с молоком, — говорит она. — Как и в прошлый раз. Как и всегда.

Клиентка кивает. Забирает свитер. Уходит. И Варя стоит за стойкой, и стеллаж в порядке, и все коробки на местах, и за окном — не ноябрь, а что-то новое, безымянное, ещё не наступившее.

Что-то, похожее на рассвет.

---

На рассвете Варя вышла из резиденции.

У ворот стояла Рыба — осёдланная, спокойная, с пучком свежей травы в зубах. Рядом — Кайрен, в дорожной форме, без знаков различия. Не командир. Не солдат. Человек, который ждёт.

За ним — Тиль, верхом, с сумкой через плечо. Борг — с котелком, привязанным к седлу. Усач — молчаливый, огромный, привычный. Таррин — с золотой рукой и рыжей улыбкой.

Шестеро. И Рыба.

— Привет, — сказала Варя.

— Привет, — ответил Кайрен.

Она подошла к Рыбе. Погладила по шее. Рыба покосилась на неё янтарным глазом — с тем же выражением, с каким смотрела в первый день: ты кто такая и зачем ты на мне. И с тем же ответом, который Варя читала каждый раз: ладно. Поехали.

Варя села в седло. С первой попытки. Привычно. Легко.

Кайрен сел на своего коня. Тиль — на гнедую кобылу. Борг, Усач, Таррин — каждый на своё место, привычное, обжитое, своё.

Отряд тронулся.

Южный тракт. Утреннее солнце. Белые стены Каэр-Тала за спиной. Впереди — равнина, Чернолесье, Хребет, Каэр-Морр. Впереди — всё.

Варя ехала и не оглядывалась.

Смена не окончена.

---

***Конец первого тома***

20:["$","$L21",null,{"release":{"id":"27880393-36ea-4ca7-b6a8-80998a3f9039","title":"Неучтённая. Том 1","slug":"neuchtyonnaya","description":"Сотрудница ПВЗ попадает в мир, где реальность — повреждённая система хранения. Cozy-фэнтези с логистикой и иронией.","cover_image":"https://fjxpxiyh4gbbhhxe.public.blob.vercel-storage.com/305176ce331e423e81808c06901702b6-zNje9uzMGLdte42n5kz7svTJQ6PPbQ.jpg","genre":"Попаданцы в магические миры, Романтическое фэнтези, Любовные романы","release_date":"$D2026-02-27T00:00:00.000Z","isbn":null,"authors":[],"annotation":"Пять лет Варя Сёмина работала в пункте выдачи заказов. Её жизнь — это бесконечные стеллажи, скандальные клиенты, больная поясница и чужие посылки. Но однажды курьер привозит коробку без штрих-кода, трек-номера и обратного адреса. Внутри — древний темный доспех. Стоило Варе его примерить, как зеркало примерочной открыло шаг в другой мир.\r\n\r\nТариэль — суровый край, который в прямом смысле трещит по швам. Ткань Судьбы рвется, из провалов лезут чудовища, а хмурый командир пограничной крепости первым делом берет Варю под арест. Местные верят, что она — легендарная Вестница, пришедшая спасти их мир. Вот только Варя не умеет махать мечом и не владеет боевой магией. Зато у неё есть кое-что получше: идеальная профессиональная деформация.\r\n\r\nТам, где маги видят непостижимую Ткань мироздания, Варя видит сломанную логистическую сеть. Разрывы в небе — это сбой маршрутов. Чудовища — отбракованный товар, ищущий свою ячейку. А древние замки — заблокированные распределительные узлы.","editor_notes":null,"view_count":0,"status":"published","design_config":{},"created_at":"$D2026-06-09T18:42:35.779Z","updated_at":"$D2026-08-09T03:40:17.629Z"},"edition":{"id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","release_id":"27880393-36ea-4ca7-b6a8-80998a3f9039","format":"book","platform":null,"external_url":null,"slug":"draft-3","status":"published","is_primary":false,"quality_tier":"draft","created_at":"$D2026-06-09T19:42:45.035Z","updated_at":"$D2026-08-09T03:40:17.355Z"},"chapters":[{"id":"a32f8b42-aa00-476d-9c48-ae416d7729dc","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 1. Коробка без маркировки","content":"$22","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":1,"status":"published","word_count":2264,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:45.265Z","updated_at":"$D2026-08-08T20:34:10.261Z","published_at":null},{"id":"b6e28e8a-5d44-456e-91ad-76c751e5e3ef","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Том 1. Глава 2. Ткань","content":"$23","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":2,"status":"published","word_count":1269,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:45.562Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:45.562Z","published_at":null},{"id":"c3e3e556-e8c7-4d11-8dc4-dce24661f70d","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Том 1. Глава 3. Сорок три","content":"$24","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":3,"status":"published","word_count":2821,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:45.775Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:45.775Z","published_at":null},{"id":"6d1b8752-8cc1-4eee-a9b1-0bb0ef7976f7","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Том 1. Глава 4. Мирра","content":"$25","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":4,"status":"published","word_count":1828,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:46.037Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:46.037Z","published_at":null},{"id":"4a6eea57-451c-47bb-a054-fecd5c0bfd7d","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 5. Десять дней и один маршрут","content":"$26","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":5,"status":"published","word_count":3114,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:46.257Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:46.257Z","published_at":null},{"id":"349b29e7-34a6-4e3e-bb13-938eb9fb6a1a","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 6. Узлы и узелки","content":"$27","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":6,"status":"published","word_count":1472,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:46.505Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:46.505Z","published_at":null},{"id":"4344aa5e-c08d-46e3-b01d-b05bd232ca88","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 7. Перевал","content":"$28","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":7,"status":"published","word_count":1299,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:46.716Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:46.716Z","published_at":null},{"id":"4e53aa9c-a5f1-4093-a2a0-d4dee132e7c2","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 8. Каэр-Дан","content":"$29","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":8,"status":"published","word_count":1560,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:46.935Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:46.935Z","published_at":null},{"id":"9f3ad314-99d7-474a-83f5-2f44569fd2b5","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 9. Четыре дня до столицы","content":"$2a","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":9,"status":"published","word_count":1636,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:47.150Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:47.150Z","published_at":null},{"id":"9333718f-ae35-4f2a-8a1f-66145ac244d9","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 10. Совет","content":"$2b","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":10,"status":"published","word_count":1697,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:47.367Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:47.367Z","published_at":null},{"id":"cf51d772-7ad0-494b-8b29-ed6d0860183e","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 11. Хранители.","content":"$2c","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":11,"status":"published","word_count":2047,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:47.586Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:47.586Z","published_at":null},{"id":"54d2e4d2-2a0e-4695-bb01-2a6e48ddecb8","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 12. Данные","content":"$2d","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":12,"status":"published","word_count":2087,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:47.834Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:47.834Z","published_at":null},{"id":"182a5011-8eb2-4ca4-944d-1c7a13aba6d6","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 13. Казначейская палата","content":"$2e","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":13,"status":"published","word_count":2034,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:48.056Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:48.056Z","published_at":null},{"id":"a66178dc-f3bb-488e-bcee-c290bde0f4fe","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 14. До рассвета","content":"$2f","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":14,"status":"published","word_count":1780,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:48.563Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:48.563Z","published_at":null},{"id":"ec44899c-619d-4537-9b0a-888485ae3689","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 15. Сборы","content":"$30","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":15,"status":"published","word_count":1576,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:48.781Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:48.781Z","published_at":null},{"id":"35080f8f-a8e8-4a53-bda9-6fc2e0b2910e","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 16. Хребет Молчания","content":"$31","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":16,"status":"published","word_count":2375,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:48.993Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:48.993Z","published_at":null},{"id":"41972e50-2e86-4f85-8717-b1767a504cc8","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 17. Каэр-Морр","content":"$32","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":17,"status":"published","word_count":2248,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:49.219Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:49.219Z","published_at":null},{"id":"ac6be968-4cf1-4522-9492-ef561eff7ff8","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 18. Слушая Сердце","content":"$33","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":18,"status":"published","word_count":2296,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:49.444Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:49.444Z","published_at":null},{"id":"9e177b2d-2224-46c5-99e9-9a32d03c10fa","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 19. Цена ошибки","content":"$34","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":19,"status":"published","word_count":2739,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:49.671Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:49.671Z","published_at":null},{"id":"69799846-9153-4f11-a8a5-766bc70bc362","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 20. Перестройка","content":"$35","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":20,"status":"published","word_count":2117,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:49.896Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:49.896Z","published_at":null},{"id":"177e5b33-8eb7-4700-859b-255373ed36f4","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 21. Башни","content":"$36","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":21,"status":"published","word_count":3136,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:50.120Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:50.120Z","published_at":null},{"id":"8484c74d-3240-403c-907d-f97a237de66b","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 22. Дорога назад","content":"$37","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":22,"status":"published","word_count":1691,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:50.406Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:50.406Z","published_at":null},{"id":"c7216499-0f21-4843-a45f-1f2ebc95b16f","edition_id":"93b76dd9-fcce-4f9b-853d-acaeed85b789","title":"Глава 23. Смена не окончена","content":"$38","audio_url":null,"audio_blob_path":null,"duration_seconds":null,"audio_metadata":{},"audio_content_type":null,"audio_file_size_bytes":null,"audio_uploaded_at":null,"chapter_index":23,"status":"published","word_count":2284,"view_count":0,"created_at":"$D2026-06-09T19:42:50.620Z","updated_at":"$D2026-06-09T19:42:50.620Z","published_at":null}],"initialChapterIndex":0,"currentUserId":null,"initialHighlights":[{"id":"4dbb9267-0635-43fd-8f78-3563fac19137","chapter_id":"a32f8b42-aa00-476d-9c48-ae416d7729dc","user_id":"396a1426-3651-4c80-9b5d-f5b38674c5e7","text_content":"— Не учите меня цветам! Я дизайнер интерьеров!","paragraph_index":4,"context_before":"","context_after":"","client_request_id":"d1ec7671-b7ee-43ae-ae3a-432bf427a185","start_offset":0,"end_offset":46,"source_chapter_updated_at":"$D2026-08-08T20:34:10.261Z","note":"ааа","is_public":true,"likes_count":0,"created_at":"$D2026-08-09T05:08:27.882Z","updated_at":"$D2026-08-09T05:08:27.882Z","user_name":"11617a72","user_avatar":null,"is_liked_by_me":false}],"userRole":null,"userName":null}]