Маша, можно!

Автобус будет в 5:35

Расписание на столбе яркая цветная табличка, я помню её наизусть. Последний ушёл в 00:15, его задние огни моргнули мне за поворотом. Я могла побежать. Постучать в дверь водители всегда открывают, когда видят бегущую девушку. Но я не побежала. Специально.

Со школы мечтала провести ночь на этой остановке. Конечная двадцать второго маршрута самый край города, дальше гаражи и промзона. Хотелось понять, как это: сидеть здесь одной, когда все спят, ждать автобус, который придёт только на рассвете. Казалось, будет красиво. Философски. Я представляла себя в фильме: худая девушка в летней ночи, сигарета, задумчивый взгляд в никуда.

Жопа мёрзнет. Телефон садится. Романтика, блядь.

Июльская ночь, а холодно. Днём было двадцать пять, я пришла в тонкой кофте и рваных джинсах, не проверила прогноз зачем, лето. Сижу на железной скамейке и чувствую, как холод ползёт от ступней вверх, по позвоночнику, въедается в рёбра. Ещё наступила в лужу по дороге от кондиционера натекло. Левая нога мокрая. Правая нет. Пальцы немеют, поджимаю ноги, обхватываю колени руками. Чуть легче. Ненадолго.

Фонарь над остановкой мигает. Я засекала каждые двадцать секунд. Из него торчат провода, наверное, поэтому глючит. Мигнул. Раз, два, три двадцать. Мигнул. Считать это такая маленькая молитва для тех, кто не верит.

Город вокруг этой остановки уже не такой, каким я его помню по школе. Всё стали ремонтировать и улучшать фасады, дороги, таблички. Как будто после моего выпускного сменилась эпоха. Все обновились. Табличка расписания и та новая. Раньше цифры были еле видны. Только я осталась.

Телефон звонил в начале второго. Незнакомый номер: восемь-девятьсот дальше цифры расплылись в темноте. Я смотрела, как экран светится в руке. Семь гудков. Тишина. Мошенники, наверное. Или мама с чужого телефона. Хотя мама бы просто написала «позвони». Или тот парень с концерта, которому я хотела продиктовать левый номер, но продиктовала настоящий. Бывает. Или ошиблись.

Из темноты слева вышла бабушка. Не «вышла» появилась. Два больших пакета «Магнит», завязанные узлом, тяжёлые по рукам видно. Платок, пальто. Лицо усталое, морщины глубокие. Я сразу начала придумывать: живёт одна, кот, телевизор, звонит сыну по воскресеньям, сын не берёт. Или нет. Может, ей хорошо. Может, дома ждут. Может, пакеты к празднику. Три версии, пока она шла ко мне. Я всегда так. С прохожими проще, чем с собой.

– Девочка, двадцать второй ещё ходит?

— Не знаю, сказала я. Я тут первый раз.

Соврала. Автоматически. Не хочу признавать, что я здесь местная, что знаю каждую дырку в этом асфальте, что сижу на этой остановке добровольно. Зачем ей это знать. Зачем кому-нибудь.

Она посмотрела на меня. Долго. Может секунду. Может пять. У меня свело что-то в животе, не боль предупреждение. «Я тут», говорит живот. Он всегда тут.

Потом она пошла. К гаражам, в сторону перехода. Пакеты шуршали по асфальту.

Или не пошла. Я отвернулась на секунду посмотрела на телефон два процента подняла глаза никого. Может, зашла за столб. Может, я моргнула. Может, её не было. Я не испугалась. Странно, что не испугалась.

Три непрочитанных в телеге. Мама: "позвони". Лиза: "где ты пропала?". Ещё кто-то не открыла, экран мигнул и погас. Два процента было. Теперь чёрное зеркало: бледная, круги под глазами, волосы мокрые. Дождь прошёл, пока я сидела. Я не заметила когда. Просто в какой-то момент поняла кофта холодная, липнет к спине, волосы к шее. Вот так бывает: вещи случаются, пока ты смотришь на экран.

Хотела записать голосовое. Соне. Просто голос в темноту, чтобы кто-то утром услышал, что я здесь. Но телефон мёртвый. И я подумала: ладно. Утром. Может. Если вспомню, что хотела сказать.

Я встала колени хрустнули, ноги чужие. Двадцать лет, а уже вся хрустяшка. Прошлась вдоль остановки. Пять шагов туда, пять обратно. Асфальт мокрый, блестит в свете фонаря. Двадцать секунд. Мигнул. Где-то далеко лает собака. Или не собака в городском паблике писали, что в промзоне водятся лисы, роются в мусорках. Я представила себе лису и лису: одна настоящая, с грязной мордой, другая моя, выдуманная, чистая, с глазами. Настоящая, наверное, лучше.

В сторону города далёкие, размытые огни. В другую силуэты гаражей, темнота. Одинокое дерево у крайнего гаража, ствол кривой. Я смотрела на него и думала: мне бы так. Стоять и не объяснять зачем стоишь.

Я села обратно. Положила ладонь под рёбра не от боли, от привычки. Живот не болел. Просто сжался, как перед чем-то. Как кулак, который готовится, но пока не бьёт. Закрыла глаза. Автобус в 5:35. Это пара часов. Надо просто сидеть.

Однажды в чате психологической поддержки я рассказала одной девочке, что моя тётя умерла от рака. Она писала мне длинные сообщения. Сочувствовала. Я читала и чувствовала настоящую боль в горле, тяжёлую. Как будто тётя правда умерла. Та самая тётя, которая подарила мне на шесть лет куклу. Тётя жива. Живёт в двух остановках отсюда, работает в школе. А боль была настоящая. Я сидела и плакала.

Как это работает я не знаю. Не знаю, вру я или нет. Не в смысле «зачем я соврала». В смысле может, для меня это правда в момент, когда я говорю. Может, тётя действительно умирает каждый раз, когда я произношу это вслух. Может, я каждый раз её хороню и каждый раз она воскресает, и ни одна из нас об этом не знает.

Или я просто дура.

Я сидела и считала полоски на рекламном щите позади скамейки. Одна, две, три. Дыхание выровнялось на девятой. Я откинулась назад. Металл в спину. Холод был честный: не говорил «перестань», не говорил «не начинай», просто был. Из всех вещей, которые были со мной этой ночью, холод вёл себя лучше всех.

Закрыла глаза.

++++

Открыла от звука. Мотор. Потрескивание. Дверь открылась.

Шея деревянная. Во рту сухо. В глазах шуршит и чешется.

Первое, что сделала: рука в карман, проверить телефон и ключи.

Телефон мёртвый. Ключи на месте.

Так. Ладно. Я здесь.

Небо из чёрного стало серым и плотным, можно дотянуться и потрогать. Ещё не рассвет, но уже не ночь. Переходное состояние, как когда человек между сном и бодрствованием, который не знает, в какую сторону качнётся воспрятие.

Я уснула. Блин. Сколько прошло.

Час? Три?

Я посмотрела на небо, как будто оно скажет время. Не сказало.

Водитель мужик лет пятидесяти, курил за рулём, дым лениво выползал в приоткрытое окошко. Смотрел на меня через стекло. Лицо обычное, рабочее. Я встала ноги не гнулись, тело чужое. Шаг к автобусу, споткнулась, поймала равновесие.

Заглянула в дверь:

— Можно?

Он затянулся и выдохнул:

— Поеду через двадцать минут. Заходи.

Я поднялась, приложила карту к валидатору. Внутри пахло резиной и бензином, и чем-то химическим: то ли моющее, то ли блевота, которую плохо оттёрли. Прошла в середину салона. Сиденье жёсткое, пружина в бедро. Пересела. Тоже пружина, но в другом месте. Положила голову на стекло. Холодное. Супер.

Водитель достал термос, налил что-то в крышку.

Пар поднимался. Я смотрела через стекло на ту самую скамейку.

Мокрая и пустая. Ничья.

Асфальт блестел.

Фонарь не мигал. Либо починился, либо сдох.

Я не знала, какой вариант хуже.

Бабушки нигде. Я попыталась вспомнить платок, морщины, глаза, пакеты. Всё расплывалось, как через мутное стекло. Как плёнка, на которой было что-то, но размотали и не разобрать.

Зашёл мужик в рабочей куртке, пахнущей маслом. Сел впереди. Потом женщина с пакетом. Парень в наушниках. Никто не смотрел на меня. Автобус качнулся и поехал.

Город просыпался медленно, нехотя. Панельки некоторые перекрасили, свежие фасады. Светофоры ещё мигали жёлтым, слишком рано для пробок. Автомойка с закрытыми воротами. Пекарня на витрине уже свет, кто-то внутри ставит хлеб. Я прижалась лбом к стеклу и чувствовала каждую кочку дороги через пружину в сиденье.

На одной из остановок зашла девушка.

Волосы пшеничные, распущенные. На ней что-то вязаное, огромное свитер или кардиган, рукава свисают за пальцы. Лицо не утреннее, а вчерашнее: тушь чуть смазана, губы без помады. Она прошла по салону и от неё потянуло чем-то цитрусовым. Апельсин? Мандарин? Не знаю. Запах был отчётливый, яркий как в магазинах под Новый год.

Она села напротив, через проход. Достала телефон, посмотрела, убрала. Зевнула. Посмотрела в окно.

Я смотрела на неё. Я её знаю? Откуда. Учились вместе нет. Работали нет. Вписка? Может, я придумываю. Я часто так узнаю́ людей, которых не знаю. Заселяю их в свою память, как в чужой подъезд.

Она подняла глаза и поймала мой взгляд.

Я дёрнулась. Уткнулась в окно. Сердце ёбнуло не поняла почему. Страшно, что узнает. Или что не узнает. Оба варианта плохие.

— Холодно было ночью, да? — спросила она обычным утренним голосом.

— Что?

— Я тоже замёрзла. Мы же вместе были.

Мы не были вместе. Я была одна.

На остановке. Всю ночь.

Или нет.

— Где вместе?

Она улыбнулась одним углом рта.

— На Кита. Ты забыла? Мы с Севой, Никита, Наташа. Ты стихи читала.

Не было никакого Кита. Не было Севы.

— Про луковицу, сказала она. Помнишь?

У меня нет стихов про луковицу.

Я помню все свои стихи. Или не все.

Я молчала. Очень долго. Так долго, что это стало неудобно не мне, а ей.

— Ты чего? — нахмурилась она. Шутишь?

— Я не помню, — сказала я. Тихо. Горло сухое.

Она помолчала. Пожала плечами:

— Бывает. Мы много пили.

Я кивнула. Не помнила ни алкоголя, ни бутылок. Но фраза легла слишком легко. Как оправдание, которое всегда ждёт. «Много пили» объясняет всё. И ничего.

— Ты ушла раньше, — продолжила она. Ещё до полуночи. Я думала, ты домой поехала.

До полуночи. Последний автобус 00:15. Значит, между «ушла с Кита» и «остановка» сколько? Пятнадцать минут? Час? Где я была?

— Ты ещё... она начала и остановилась.

— Что?

— Про маму что-то говорила.

Внутри сжалось от боли. Не живот. Глубже. Как нитка через всё тело, и кто-то дёрнул.

— Что про маму?

Она посмотрела на меня. Потом отвела глаза.

— Забей. Не важно.

— Нет, что? Что я говорила?

— Я не помню точно. Что-то Правда не помню. Все пьяные были.

Я хотела спросить ещё. Какими словами. Что именно. Но она уже смотрела в окно, и момент закрылся, как дверь в подъезде тихо, без хлопка. Без домофонного ключа не открыть уже. Мы ехали молча. За окном дома, ларьки, деревья. Я смотрела и не узнавала, хотя ехала здесь сто раз. Как будто город за ночь пересобрали и некоторые куски встали не на место. Вот закрытый «1000 мелочей» внутри пусто, но пластиковая ёлка с гирляндой мигает в витрине. Июль на дворе. Мигает сама для себя. Мне стало нехорошо от этого, и я не смогла понять, почему.

— Тебя как зовут? — спросила она.

Секунда. Имя было рядом, знакомое, но как будто не моё.

— Как ник, которым давно не пользовались.

— Маша. Мария Колесникова,

— Аня.

Аня. Простое имя. Такое не придумывают для обмана в автобусе.

Мы замолчали. Она в телефон. Я в окно. У меня дрожали пальцы. Чуть-чуть. Но я видела.

— Мне скоро выходить, — сказала Аня. Встала. Свитер свисал ниже бёдер, рукава болтались. Цитрусовое стало слабее. Ну, пока.

— Пока.

Она вышла. Двери закрылись. Автобус поехал. Цитрусовый запах ещё держался секунд пять, как тепло от чужой руки на перилах. Потом бензин.

Я смотрела на свои руки. Ладони грязные, от скамейки, от ночи. Под ногтём правого указательного тёмная полоска. Откуда не знаю.

Стихи про луковицу. У меня нет стихов про луковицу.

Я бы запомнила. Я бы запомнила?

За окном поплыл Проспект Мира широкий, четыре полосы, трамвайные пути посередине. Фонари горят, хотя уже светло никто не выключил. Книжная лавка закрыта, жалюзи опущены. Аптека с зелёным крестом. Табачка между аптекой и парикмахерской. В окне парикмахерской никого, рано. Обычно там девушка стрижёт кого-то быстрыми точными движениями, я видела её много раз. Ни разу не зашла.

Вышла на своей остановке. Воздух другой утренний, пыльный, чуть сладкий от пекарни через дорогу. Ноги шли сами. Я пыталась вспомнить ночь и укладывать по порядку:

Остановка. Холод.

Фонарь двадцать секунд.

Бабушка. Или нет. Телефон сел.

Дождь, которого я не заметила. Уснула.

Всё?

Между «до полуночи» и «остановка» провал. Как вырезанный кусок плёнки. Такое бывает. Я знаю, что бывает. От этого не легче, но я не пугаюсь, потому что пугаться бессмысленно. Пугайся, не пугайся кусок не вернётся.

Мама позвонила. Телефон каким-то образом ожил. Десять процентов. Бывает, если полежит в тепле. Я смотрела на экран. Не брала. Не потому, что не хотела. Просто не знала, какой версией себя отвечать.

Позвонила снова.

— Ты где? без приветствий.

— Гуляла, сказала я.

Ложь легла как плед. Привычно. Тепло.

— Маш...

— Всё нормально, мам. Иду домой.

— Голос у тебя...

— Нормально.

Она вздохнула. Я представила: кухня, халат, чашка, телевизор. Мама существует в этих координатах, и они не меняются. Это утешает. Или должно утешать.

Сбросила. Написала Лизе: "жива". Хотела написать больше, начала, стёрла, начала снова, стёрла опять. Отправила "жива" и убрала телефон.

Двор. Подъезд. Лифт. Квартира.

Сняла кроссовки. Левый до сих мокрый от лужи. Правый сухой. Поставила рядом. Мокрый и сухой. Вот что я точно знаю.

В квартире тихо. Не «уютно тихо», а пусто.

Кран на кухне капает. Я закрыла его.

Потом открыла снова. Потом закрыла.

Руки искали, что делать.

Легла на кровать в одежде. Потолок. Я смотрела на него и пыталась не думать про маму. Что я говорила про маму? Каким голосом, какими словами, каким-то людям, которых не помню, в месте, которое не помню, в ночи, которая должна была быть моей. Я хотела сидеть на остановке, ждать утра и быть классной.

А вместо этого провал.

И Аня с пшеничными волосами, которая пахла цитрусом и знала моё лицо.

У меня нет стихов про луковицу. Наверное.

Тогда мне было двадцать. Теперь уже больше, и я всё равно не уверена, какой он был: маленький или блестящий. Коричневый? Чёрный? Я запомнила не цвет, а движение. Таракан был как капля, которая вдруг решила стать живой и потекла по кафелю. У меня внутри щёлкнуло и стало ясно: сейчас будет.

Ты чего там? крикнул он из комнаты.

Ничего, сказала я.

Если сказать «таракан», это как признаться, что мне опять страшно из-за ерунды. А у нас в квартире страх это всегда ерунда, если он мой. Таракан вылез всего на сантиметр, остановился, будто проверял воздух. А я стояла с тарелкой: крошки батона, кусочек откусанной колбасы, жирный след от соуса. Если я не моргну, он уйдёт обратно?

Я не моргнула.

Он не ушёл.

И вот это «не ушёл» было как хлопок в мозгу. Как будто кто-то внутри меня провернул ключ в замке. Сначала тихо. Потом лязгом, кровью в ушах и мокрыми ладонями. Я вдруг прям слишком отчётливо почувствовала свои зубы во рту. Сделала шаг назад, ударилась бедром о табурет. Горло моментально изрезалось языком вылетел звук не крик, а вырванный воздух, как если бы меня резко облили водой.

Мой парень подошёл к кухне в носках, в спортивных штанах, с телефоном в руке. Экран светил снизу, подсвечивал подбородок и делал его лицо таким, как в плохих страшилках: человеком, который уже устал от моего существования, хотя вечер только начался.

Маш, ты серьёзно?

Я ткнула дрожащим пальцем в стену. Показала на таракана и мне захотелось отломать этот палец и выбросить вместе с мусором, чтобы больше никогда им ничего не показывать. Таракан, как назло, убёг под шкаф в тень, в место где стал невидимым. И от этого стало хуже. Пока я видела его, страх был хотя бы с формой. А теперь форма пропала, и в голову хлынуло всё сразу: что он сейчас вылезет на меня, на ноги, на шею, под одежду, в волосы; что я буду прыгать по кухне и выглядеть смешно; что я не смогу остановиться. Внутри поднялась волна без имени не «испугалась», не «брезгую». Это было что-то вроде: «сейчас меня нет». Я осознала как руки перестали быть моими и начала говорить быстро, кусками, как будто догоняла мыслями свои же слова:

Он он там он сейчас он

Да заткнись, сказал он спокойно.

Вот это было самое обидное: не крик, а ровное «ты мешаешь». Как когда кто-то отодвигает тебя локтем у раковины, чтобы помыть руки.

Это просто насекомое.

«Просто» его любимое слово, от которого у меня внутри скребёт. У него всё просто: простая жизнь, простой день, простая я, если бы не если бы не то, что во мне иногда что-то встаёт дыбом без повода, и никто не видит, что этоне повод.

Он наклонился, заглянул под шкафчик и хмыкнул.

Его уже нет.

Он есть, сказала я. Я видела.

Он посмотрел на меня так, как будто я утверждаю, что слышу шёпот в батареях. Так смотрят на ребёнка, который принёс взрослым палку и говорит, что это меч.

Тебе двадцать лет уже, а не восемь.

У меня подкосились ноги. Я присела на корточки не потому что «драма», а потому что тело вдруг решило, что стоять опасно. В животе было пусто и тяжело одновременно, как если бы там лежал мокрый песок. Сильно подташнивало от собственной горячей крови.

Он вздохнул, как человек, которому снова чинить чужой характер. Снял с ноги тапочек и стал ждать.

Ой, господи

Хлопок по стене. Второй. Третий с меньшим усилием. Мне казалось, что он бьёт по моему лицу этим тапком. Не потому что больно, а потому что я не могу от этого спрятаться: звук, удар, его уверенность.

Всё, сказал он. Успокоилась?

Слово «успокоилась» у него звучит так, будто это кнопка. Нажал и ты должна стать удобной.

Я не знаю, сказала я. Он мог

Я пыталась объяснить не таракана. Я пыталась объяснить «я уже уезжаю». Но у меня не было языка для этого, кроме «он мог».

Чего ты боишься вечно? Он мог что? Укусить тебя за жопу?

Он усмехнулся. В усмешке было: «я нормальный, а ты нет». И ещё было: «я решаю, что реально, а что нет».

Он подошёл ближе и ткнул меня пальцем в плечо как проверяют, не сломалась ли игрушка. Но в этом жесте сквозила забота, смешанная с раздражением, как будто он пытался меня встряхнуть, чтобы я вернулась в его версию нормальности. Мы вместе уже пару лет он видел меня в такие моменты чаще, чем кто-либо, но каждый раз реагировал так, будто это новинка, которую можно починить шуткой или силой.

Вставай. И посуду домой. Я утром не хочу пить кофе из кружки с пеной.

Он ушёл из кухни полностью, и только тогда у меня получилось вдохнуть. Как будто его спина это разрешение.

Я поднялась не сразу. Мир ещё плыл перед глазами, и я делала вид для себя, что всё уже нормально. Взяла губку и начала мыть тарелку. Слишком старательно, будто это экзамен. Губка пахла винным уксусом. У меня на кухне так пахнет почти всё: полотенце, подоконник, слова в голове.

«Это возрастное», сказала бы мама. Раньше она так и говорила.

В восьмом классе мне впервые потемнело в глазах на линейке. Сентябрь? Май? В памяти всё одинаковое: одинаковые лица, одинаковое солнце, от которого щуришься и чувствуешь себя виноватой за то, что щуришься. Я стояла в третьем ряду в белой блузке, которая кололась под мышками. Одной рукой держала себя за локоть мне казалось, так я меньше качаюсь, как плохо прикрученный стул. И вдруг свет выключили. Сначала по краям. Потом везде. В середине осталось маленькое круглое окно: кусок флага, чужая спина, чья-то коса. Я повторяла себе: не падай. Не падай. Если упадёшь, все посмотрят. Тогда будет хуже, чем умереть не потому что больно, а потому что тебя назовут придумщицей вслух. Я не упала. Я медленно присела, будто завязываю шнурок. Шнурков у меня, кстати, не было это я помню точно. Я делала вид даже перед темнотой.

Перестань придумывать, сказала классная, когда меня привели в кабинет.

До меня кроме её слов отчётливо дошёл запах мела и духов. В кабинете пахло так, как пахнет правота взрослых: сухо, чисто, без вопросов. Я помню, как её звали. Но сейчас это правда не важно. Она еще раз сказала что нужно делать.

Всем плохо. Стоять надо!

И вот тут началось странное: не страшно, не обидно. Началось то, что потом не выветривается. Я перестала быть уверена, что моё «плохо» настоящее. Потому что если взрослый человек говорит «придумываешь», то кто я такая, чтобы спорить со своими ощущениями?

Потом начал болеть живот. Не так, чтобы «ой», а так, что внутри было как спазм, и ты не можешь сказать, где именно. Как будто болит всё, но если ткнуть пальцем ничего. Поэтому я даже не жаловалась родителям. Не могла сказать где болит точно. Точнее, я сделала это только один раз.

Мама сказала:

Это потому что ты не ешь нормально.

Я сказала:

Я ем.

Она сказала:

Ты ешь одно печенье и чай с сахаром, Машенька. А фрукты вообще не ешь.

Она была права. Яблоки лежали на кухне и становились мягкими, как будто тоже сдавались.

В школьном медпункте тётя Галя мерила мне давление и улыбалась так, как улыбаются людям, которых не собираются слушать:

Бледная какая. Влюбилась?

Нет, говорила я.

Она кивала так, будто я уже призналась.

Самое плохое было даже не боль. Самое плохое что я уже не понимала: я чувствую или я изображаю. Вдруг у нормальных людей это называется «просто устала», а у меня спектакль? Я смотрела на девочек в раздевалке: они смеялись, искали резинки, и у них не было этого лица, которое у меня появляется за секунду до того, как меня «выключит». Я научилась делать вид. В том числе вид, что я сама всё придумала. В эту ловушку я, кажется, и попала.

Телефон на столе мигнул. Я вытерла руки о футболку и открыла чат. Там был ты. Ты в другом городе, в другой погоде, в другой занятости. В телефоне ты записан как два символа, которые никому ничего не объясняют. Ты всегда отвечаешь, просто иногда не сразу, потому что у тебя жизнь, а у меня кухня, стихи, парень. Я прочитала твоё сообщение и написала: «у нас тараканы. я орала как идиотка. парень сказал, что я слишком».

И сразу захотела стереть «слишком», потому что это жалко. Но не стёрла.

Ты ответил через несколько минут: «это было страшно?»

Я почему-то разозлилась. Нормальный вопрос иногда звучит как издёвка, когда ты привыкла к другим. Я написала: «Нет. Просто мерзко». Ложь. Мне было страшно. Не таракана себя. Того, как быстро меня уносит. Как будто кто-то щёлкает выключателем, а я уже в темноте и должна делать вид, что так и задумано. Из комнаты донеслось:

Ты домыла посуду?

Я не ответила.

Он появился на пороге кухни через три минуты, прислонился к косяку, как хозяин пространства. У него на лице было выражение человека, который собирается объяснить тебе, кто ты.

Я спросил, сказал он.

Мама идеальная ложь. Мама всегда существует.

С мамой, сказала я.

А, мамочка, сказал он и улыбнулся. Скажи ей, что ты опять концерт устроила. У тебя это, видимо, хобби.

Я не устраивала, сказала я твёрдо.

Я сама удивилась своей твёрдости. Она была не смелостью. Она была последней палкой, которой я подпираю себя, чтобы не распасться.

Да ладно. Тебя заводит, когда вокруг тебя бегают, сказал он так уверенно, будто читал мне инструкцию к моему характеру. Но в его тоне проскользнула усталость, как будто он искренне верил, что это мой выбор, а не то, что я не могу контролировать. Он не замечал, как я иногда замираю без причины, или как мои настроения переключаются, как каналы на старом телевизоре от эйфории к пустоте за минуты. Для него это было просто "Машин каприз".

Не начинай, Маш.

Он ушёл. И у меня внутри всё стало пусто и ровно. Пустота удобная: в ней ничего не надо доказывать, ничего не надо объяснять. В пустоте не страшно быть слишком.

Я услышала, как он кому-то звонит. Говорит громко чтобы я слышала.

Да она у меня вообще смеялся он. Вчера из-за того, что я не ответил, расплакалась и ревела пока я не пришел к ней. Качели, понимаешь.

Слово «качели» врезалось мне в ухо с болью, хотя он сказал его легко, как «чайник». Я знаю, что я правда иногда как качели. Только это не «то вверх, то вниз», как в кино. Это когда идёшь нормальная и вдруг как будто под ногами пустота, и ты летишь, хотя стоишь.

~

Я вспомнила один вечер и почти физически почувствовала остановку. Это было зимой. Или осенью, когда уже темнеет в пять. Я помню только воздух: он был острый, как дешёвый лак для волос, и на губах чувствовались болячки от моих зубов. Мы договорились с парнем встретиться у магазина рядом с остановкой там всегда светит неоном стекло, за которым вывеска, и люди почему-то всегда стоят с пакетами, как с доказательствами: «я не зря вышел из дома».

Я пришла раньше, потому что мне так легче: если я прихожу раньше, я как будто контролирую хотя бы время. Я купила себе маленький питьевой йогурт и держала его в ладони, чтобы согреть. Йогурт был клубничный, ярко-розовый, как детская жвачка. Я смотрела на него и думала, что взрослые люди, наверное, не покупают розовый йогурт, когда им двадцать. Но я всё равно купила.

Я посмотрела сообщения. Ничего нового. Потом ещё раз. Потом убрала телефон в карман и сделала вид, что мне всё равно. Это тоже мой навык: изображать равнодушие для самой себя.

Я начала считать прохожих. На остановке было семь человек. Потом стало восемь, потому что я пересчитала дважды и решила, что, может, я кого-то пропустила. Так и оказалось. Потом я открыла телефон и увидела, что сообщение доставлено, но не прочитано. Вот эта маленькая галочка непрочитанного статуса сообщения умеет делать со мной мерзкие вещи. Как будто кто-то держит палец на кнопке «пуск» у моего сердца. И держит слишком долго. Это был не первый раз он часто задерживался, и я знала, что он не игнорирует специально, но в тот момент накопилось: усталость от дня, холод, и эта тишина в чате, которая эхом отдавалась внутри, как пустая комната.

Я снова написала: «алло». И тут меня накрыло. Глаза сами стали мокрые. Горло сжалось.

Я попыталась вдохнуть, а вдох получился как икота. Я стояла возле урны, где торчали бумажные стаканчики от кофе, и плакала так, как будто меня ударили. Не «по делу». Просто ударили. Люди проходили мимо и смотрели быстро-быстро, чтобы не вписаться.

Я говорила себе: хватит. Перестань. Ты что, совсем? Это же ерунда. Он, наверное, занят. Он, наверное, спит. Он, наверное, у лифта застрял. Я придумывала ему оправдания быстрее, чем слёзы успевали падать. Мне было стыдно ещё и потому, что я даже не знала, из-за чего. Из-за того, что он не отвечает? Из-за йогурта в руке? Из-за холода? Из-за того, что я стою, как лишняя?

Я не могла выбрать причину и поэтому казалось, что причина я. Потом он написал: «чё ты». Без запятой, точки или вопросительного знака. И всё. Как выключили.

Я резко перестала плакать. Просто перестала. Лицо мокрое, нос красный а внутри пусто и ровно, как после того, как отболело зубом и вдруг отпустило.

Я вытерла щёки рукавом, сунула йогурт в пакет и пошла домой. Как будто я сама так решила, а не потому что меня только что разорвало на остановке и никто не заметил, кроме меня. Уже дома я увидела его новое сообщение: «Ты опять начинаешь». Как всегда. Сказал это так, будто я включаюсь по кнопке ради эффекта. Будто где-то у меня есть момент «решаю устроить». Он не видел, как я иногда цепляюсь за него слишком сильно, или как отстраняюсь внезапно, или как мои страхи цепляются за мелкие вещи, как репейник. Для него это было просто "её штучки", которые он терпит, потому что любит, но не понимает, что это глубже. А я и сама не была уверена: может, правда включаюсь. Может, мне реально нравится, когда вокруг меня воздух меняется. Может, я делаю это специально только не помню момент, когда решаю. Вот самое противное: я никогда не могу поймать себя на решении.

~

Я стояла у мойки и тёрла тарелку до скрипа. Мне хотелось одновременно исчезнуть и выйти в комнату и сказать: «не говори так». Я не сделала ни то, ни другое. Я просто продолжила мыть, будто это важнее, чем моё имя в чужом анекдоте.

Я открыла заметки и написала не ему, не тебе, себе:

не трогай я сама как губка в раковине если сжать пойдёт вода которая не моя

Телефон зазвонил. Мама.

Маш, ты дома? спросила мама. На фоне гремел телевизор, как всегда. Я пирог такой классный испекла. Зайду скоро в гости и занесу.

Пирог это спасение и допрос одновременно.

Мы не дома, сказала я.

Ложь легла легко, как плед.

Где вы? удивилась мама.

Гуляем, сказала я и посмотрела в окно на тёмный двор.

Ну ладно, завтра занесу. Ты ешь хоть что-нибудь? Голос у тебя

Нормально, мам. Всё ок.

Я повесила трубку и почувствовала мерзкое облегчение: меня не поймали.

Я написала тебе: «Мама хотела зайти. Я сказала, что мы гуляем». Ты ответил не сразу. Потом пришло: «Похоже, ты просто защищаешь свой воздух». Я прочитала «воздух» и вдруг поняла, что правда почти всегда в твоих словах, которые мне не приходят в голову первыми.

После помытой посуды, я решила уже выкинуть мусор. Взяла мусорный пакет и вышла на площадку. В родном подъезде пахло сыростью и кажется кошачьим кормом. Лампочка. Я села на ступеньку рядом с мусоропроводом и прислонилась к холодной стене. На ступеньке меня снова повело, как тогда на линейке. Не сильно просто мир чуть съехал вправо, и звук в подъезде стал как через вату.

Живот тихо сжался, без боли, больше как предупреждение: «я тут». Я положила ладонь под рёбра будто могу удержать всё внутри, чтобы оно не вылилось наружу: в крик, в слёзы, в «пожалуйста». Я подумала написать маме «мне плохо», но это слово давно обесценилось. На «мне плохо» отвечают: «поешь», «поспи», «не придумывай», «у всех так». Иногда даже правильные советы выстраиваются как закрытые двери на каждом этаже и ты проходишь мимо них пока поднимаешься в свою квартиру.

Я просто сидела и считала полоски на плитке: одна, две, три. Пока дыхание не стало ровнее. Пока сердце не перестало пытаться быть главным. Пока я снова не смогла сделать вид, что я обычная девочка из обычного подъезда и у меня нет причин сидеть на ступеньках, кроме того, что я устала. Холод не говорил мне «Маш, перестань» и «не начинай, Маша». Он просто был со мной. Я закрыла глаза и хотела представить, что таракан это не таракан, но не смогла сфокусироваться и открыла глаза.

Внизу хлопнула подъездная дверь. Кто-то поднимался, шаркая. Я быстро встала я не люблю, когда меня видят сидящей на ступеньках. Это выглядит как «опять». Я вернулась в квартиру и заглянула на кухню, остановилась на её пороге и посмотрела на стену у мойки. Таракан снова был на месте. Но он вроде не шевелился. Но я поняла что парень не попал по нему или только делал вид что пытается попасть

Наверное.

Я до сих пор не помню, куда мы тогда приехали. Может Геленджик, потому что улицы сползали к воде и ноги уставали от уклона. Может Анапа. Может Новороссийск. Я не помню. Я напишу «юг» и сделаю вид, что это художественное решение. Хотя, если честно, я не помню. Это не кокетство. В голове этот кусок пошёл пятнами, как будто кто-то провёл мокрой рукой и растёр.

В чате друзей появилось сообщение: «море, конец мая, кто?» как будто не о поездке за тысячу километров, а о походе в кафе, которое перенесли с четверга на субботу. Я поставила лайк раньше, чем поняла, хочу ли. У меня так: сначала согласиться, потом разбираться.

Я уже жила одна, это точно, но всё равно написала маме, что хочу поехать на море. Она перезвонила в среду. Или во вторник. В этом месте память плавает, как метки автобусов в приложении, которое глючит там, где нет сигнала. Спросила, когда я еду, я сказала «послезавтра», и она сделала долгую паузу, не тяжёлую, не обвиняющую, а полную, как будто она за эту паузу успевает прожить весь мой отъезд и вернуть меня обратно, и только потом разрешает себе выдохнуть. Потом спрашивала что-то ещё, а в конце: «Машенька, зайди обязательно до поездки ко мне».

Я заскочила. Она дала сыра. Я сделала бутерброды, не потому что хотела, а потому что легче взять, чем объяснять, почему не взяла. Хлеб подсохнет через два часа, зато сыр тот самый, из маминого холодильника.

Автобус был рейсовый, ночной. Один из тех, где расписание существует только на бумажке, приклеенной к стеклу, а реальное расписание зависит от настроения водителя и от того, сколько раз он захочет покурить. Мы ехали из города N. N я оставляю буквой, потому что он всегда одинаков: подъезды с металлическим запахом, лестницы, парки, и воздух, который пахнет пылью и чем-то промышленным, чем дальше от центра. Город, который будто отпускает, но потом догоняет тебя запахом подъезда, когда ты открываешь любую подъездную дверь в любом другом городе.

В автобусе пахло чем-то аптечным, как в коридоре поликлиники, где всегда чуть-чуть аспирином и мятными таблетками. Уже в кресле я поняла, что это от кондиционера. Моё место было у окна, и это хорошо, потому что если не видеть дорогу, я исчезну совсем. Рядом сидел мой парень. «Мой парень» в том смысле, что мы целовались, делали вид, что мы пара, и у него в кармане лежали мои ключи от квартиры «на всякий случай». Он был из тех, кто говорит «да мне похуй», но говорит это так, будто ставит печать, будто выдаёт разрешение: можно, тебе разрешено существовать.

Мне было восемнадцать. Или девятнадцать. Этот возраст легко перепутать, потому что внутри ощущение что тебе четырнадцать и тебя забыли предупредить, что ты уже взрослая.

За окном была ночь, и в стекле отражались мы. То есть я. И он. Фонари мелькали. Я считала их чтобы не думать рандомными числами. Пятнадцатый, семьдесят второй, шестой. Пятьдесят четвертый.

Это была моя первая поездка на море. Или первая такая. То есть я была, конечно. Я же не совсем из подвала. Но именно на автобусе, с сумками, с парнем, с этим ощущением, что ты уезжаешь не отдыхать, а пересобирать себя из деталей. Так нет. Вроде я была на море маленькая берег, рука взрослого что-то вспоминается. Но это может быть из книги. Или из чужого pinterest. Память так делает: берёт чужое и вставляет тебя туда, как фото через нейросеть. Поэтому я честно говорю: первый раз. И в этой мысли мне было странно.

Приехали. Солнце майское, белое. Вроде светит, но не греет. Воздух влажный. Не «морской» как в рекламе, а влажный, как будто кто-то гладил всё вокруг мокрыми руками. Автовокзал: навес с парковкой и кассовый ларёк. Мы выгрузились, каждый со своим пакетом, со своим «я вроде в порядке». Я стояла и делала лицо человека, который часто ездит на юг. Это тоже была часть поездки: не столько ехать, сколько изображать, что ты умеешь жить так, как другие.

С жильём было заранее. Кто-то снял квартиру посуточно, в голосах у них было взрослое удовольствие от этого слова. Кто-то гостиницу. Мы с парнем оказались в гостевом домике. Узкая лестница на второй этаж скрипела так, будто каждый шаг записывался на кассету и мне нравился этот скрип. На первом жила хозяйка, армянка. Круглая, с тяжёлыми браслетами, которые всё время звенели. Называла меня «доча» и спрашивала поела ли я. Я как обычно отвечала да.

Комната была маленькая. Две узкие кровати, одна скрипела. Простыня чуть влажная, пахла порошком, резко. На стене что-то вроде фото подсолнухов. Окно выходило во двор, где сушилось бельё и стояли старые пластиковые стулья. Я легла прямо в одежде и подумала: если сейчас закрыть глаза, можно представить, что я где угодно. В N, в автобусе, в чужой жизни. Это ощущение «где угодно» меня всегда успокаивает, как будто место это не привязка, а возможность.

Первый день был никаким. Мы не разложили вещи, встретились с друзьями и сразу пошли «гулять». Я говорю «гулять», потому что так говорят, когда не знают, что делать с собой в новом городе. Ходили по улицам, которые GPS путал: петли, тупики, потом снова та же дорога, но в другую сторону. Дома. Дома. Ларьки с магнитиками. Я подумала, что хочу купить магнит с дельфином, и сделала в телефоне напоминание, самое глупое напоминание в мире, но я забыла его купить. Может, поэтому я не запомнила название города и поездка как будто не закрепилась.

Море мы увидели ближе к вечеру. Шли куда-то, а GPS тупил. И оно вдруг оказалось между двумя домами. Серое. Огромное. Не открытка, не бирюзовый рай. Серое как бетон. У меня перехватило горло, но не от красоты. От масштаба. Как будто воздух стал слишком большим чтобы помещаться в грудь.

Не так я рассчитывала встретить море первый раз в жизни. Хотя я не помню, на что рассчитывала.

Кто-то сказал: вау. Мы постояли. Потом кто-то сказал: ладно, пошли. И мы пошли, потому что когда смотришь на что-то большое, рано или поздно появляется это: ну и что дальше. Оно там остаётся, а тебе надо ужин, магазин, мелочи.

Ели гирос без тарелок, пили из бутылки, сидели на бордюре. Я никогда раньше не пробовала гирос. Вечер был из тех, про которые не помнишь подробностей, но помнишь ощущение: было тихо хорошо. Рядом люди, и ничего не требуется.

Мой парень шёл рядом и комментировал. Не так, чтобы я могла сказать «он орёт». Он говорил спокойным голосом, как будто объяснял мне мир: «Не бери это, это хуйня», «Не фоткай, ты опять как деревня», «Не суетись». И я слушала, потому что когда тебе объясняют мир, ты можешь не думать. А думать мне было тяжело. Внутри была привычная пустота, не грусть, не депрессия, а пустота как холодильник ночью: свет есть, а еды нет, и ты стоишь и не можешь закрыть, потому что тебе нравится этот холодный свет. Ты пришла не за едой. Ты пришла, потому что тебе нужно увидеть свет.

Первого июня на пляже была вечеринка. Слово «вечеринка» тогда звучало для меня как заклинание: если сказать, то автоматически появятся ночь, музыка, вино, и ты станешь другой. Мы шли к пляжу и уже издалека слышали дискотеку. Песочек был холодный и мокрый от ветра. Музыка не громкая, а объёмная, как будто отовсюду.

Местное вино сладкое, как варенье. Я пила из пластикового стакана и каждый раз, когда наливала, мне казалось что это немного. Потом ещё. Потом ещё. На первом стакане оно казалось соком. Я смеялась громче всех, потому что так надо. Смех это хороший шум. Он закрывает щели, через которые может потечь что-то настоящее.

Потом кто-то принёс чачу. Я перепутала её с текилой, потому что в моей голове крепкий алкоголь всегда один и тот же, киношный: поставить, выпить, забыть. Стакан маленький, прозрачный, жидкость прозрачная.

Глоток. Удар по горлу. Как будто проглотила горящее стекло. Горло сжалось, глаза заслезились, я закашлялась, слёзы потекли не от вкуса, а от тела: оно пыталось вернуть меня обратно. Все засмеялись. Я тоже.

После этого мир стал плоским и слишком ярким. Я говорила «вообще легко» на всё.

С парнем что-то случилось. Не буду подробно, не потому что не хочу, а потому что реально не помню. Есть ощущение: его голос, слишком ебануто-громкий. Слишком грубые слова. Он говорил что я «перебрала». Говорил так, будто я сделала это специально. Будто я сидела и думала: как бы мне разрушить вечер. Я сказала что-то язвительное. У меня язык иногда как нож: достаю его когда страшно. Могу резать человека фразой и потом смотреть как он кровоточит и думать: зачем. Он сказал: ты опять устраиваешь. Я сказала: да пошёл ты. Обычно же я так не посылаю его. Помню точно что в какой-то момент я встала и ушла.

Уходить это мой навык. Даже если некуда, я найду куда.

Пляж кончился там, где песок упирался в бетонные ступени. Фонари вдоль дороги светили жёлтым. Не как в N, где бывает темно кварталами. Тут свет везде, и от этого страннее: всё видно, но всё как декорация.

Город поплыл. Дома повторялись. Белёные стены, ставни, ларьки, снова стены, снова ставни. Как в Diablo, когда уровни генерируются случайно и ты идёшь по коридору, который вроде другой, но собран из тех же кусков. Я шла и не была уверена, что эта улица настоящая. Что я не прохожу одну и ту же стену по кругу. В одном месте полуоткрытая дверь, из неё торчала нога в тапке. Человек лежал на пороге и спал. Я шла дальше и увидела тот же ларёк, где мы брали гирос. Или другой такой же. Табличка с расписанием работы отслоилась, под ней другая, с другими часами. Я стояла и смотрела на числа. Пн Пт. 8:00 22:00. Они не имели никакого отношения к моей ночи.

Потом гаражи. Серые металлические коробки. У одного открыты ворота и стояла машина. ВАЗ-2105. Рядом были люди. Парни старше меня, но не намного. У одного в руке банка пива, и музыка играла из телефона, положенного на капот. Играл Сектор Газа. Один из них заметил меня.

«Эй, тебе куда?»

Я сказала что-то про гостиницу. Они поняли что я пьяная.

«Сядь. Протрезвеешь.»

Я должна была испугаться. Девушка, одна, ночью, пьяная, гаражи, мужики. Но я не испугалась. Я села на край капота. Металл тёплый, машина ещё не остыла. Через ткань как грелка. Тот, с банкой, предложил пиво. Я покачала головой. Он пожал плечами. Не обиделся, не попытался убедить. Принял моё нет, как будто оно тоже имеет право.

На капоте рядом стояла кружка с чем-то тёмным, и я сначала подумала, что это кофе, но пахло иначе, сладко и горько одновременно, как будто кто-то заварил полбанки растворимого и добавил сахар.

«Чифир»

Я не знала что это. Мне не предлагали, и я не просила. Пахло горелым сахаром.

Один кивнул на другого:

«Вот этот вышел сегодня.»

Четвёртый поднял голову от телефона, улыбнулся быстро, улыбкой людей которые привыкли улыбаться коротко.

«Из зоны.»

Как говорят: из дома, из школы. Как факт. Отмечали. Все спокойные, весёлые на вид.

Я сидела с ними может двадцать минут, может час. Время в такие моменты не линейное. Они не делали из меня событие. Не игнорировали. Капот был достаточно большим для всех. Было не плохо. Впервые за эту ночь ничего не нужно: не объяснять, не притворяться, не быть той или другой. Когда я сказала что пойду, тот, с банкой, вытащил откуда-то бутылку минералки. Полулитровую, холодную, мокрую снаружи.

«Возьми. Пей.»

Я сильно сжала бутылку пальцами она была запечатана. Один спросил: «Ты как?». Другой сказал: «Да она нормальная, смотри, глаза живые». И я запомнила это. Не «красивая». Не «умница». «Живые.»

«Спасибо» и я пошла дальше, а город продолжал генерироваться. Те же стены, те же ставни, другой порядок. Запах горящего масла и шашлыка без источника. Я не была уверена что иду в нужную сторону, но ноги шли.

Я дошла до какого-то забора и была уверена, что именно за ним наш двор. Дверь, конечно же, закрыта. Ключ у парня. На всякий случай. Потому что потеряю. Потому что он знает. Я посмотрела на забор. Забор посмотрел на меня.

Руки на кладку, шершавая, крошки впились в ладони. Толкнулась. Нога нашла край. Перекинула тело неуклюже, что-то зацепилось, выругалась тихо.

Из тени прозвучало: «Ха!»

Я вздрогнула так, что стало больно в животе. Страх был не от того, что я увидела, а от того, что я не видела.

Это был охранник. Мужик лет сорока, в чём-то вроде формы, но не форма, как будто надел то, что было ближе всего на вешалке. Стоял у будки, курил. Посмотрел на меня и засмеялся. Не злорадно. Так, как смеются люди, которые за годы работы на южных гостиницах видели вещи в сто раз интереснее, чем пьяная девчонка, перелезающая через забор в свой же двор.

«Ключа нет?»

Я хотела соврать. Сказать что-то героическое. Но сказала «нет», как будто это можно произнести без стыда.

«Подожди.»

Он ушёл в будку и вернулся с чашкой. Пластиковой. Чай был слишком сладкий и горячий. Я обожгла язык и подумала, что это хорошо, потому что это возвращает в тело. Сладость была как будто специально детская: чтобы человек сразу перестал быть туманом.

Мы стояли молча. Он с сигаретой. Я с чашкой. Это было так классно. Двое людей в темноте, и между ними ничего не нужно объяснять. Колени дрожали, не потому что я слабая, а потому давно не перелазила через заборы. Это опасно, но было смешно.

И вот в этот момент, с пластиковой чашкой, с крошками кладки на ладонях, с обожжённым языком, мне вспомнилось из детства. Мне было, кажется, десять. Может, девять. Я вышла из школы и не пошла домой. Это был не протест если что и никто меня не обидел. Хотела уйти в другую сторону. Это было удивительно легко: повернуть не туда. Вспомнилось как это было легко. Я долго ходила, смотрела на витрины, на машины, на людей. Потом зашла в подъезд чужого дома, дверь была открыта и внутри было тепло и пахло чужим обедом. Я села на ступеньки и смотрела на подъездные грязные окна. Наверное, я как будто проверяла: что будет, если я выпаду из своей траектории.

Ничего.

Вернулась через пару часов. Мама сказала: «Как дела в школе?» А может её и не было Не помню ни крика, ни слёз, ни паники. Мир оказался больше чем я думала. Тогда я, наверное, впервые усвоила: можно выпадать из реальности и это не катастрофа. Что исчезновение может быть для кого-то незаметным. Что можно выйти из сюжета и вернуться, и тебя не спросят «где ты была».

И теперь, ночью, в этой будке, с чаем, я почувствовала тот же холодок. Узнавание. Мир опять не реагировал. Он предлагал чай.

Охранник докурил, забрал пустую чашку.

«Спокойной ночи. Иди». Забота. Такая, которую легче дать чужому, потому что к своим уже не умеешь.

Поднялась по лестнице. Открыла дверь. Темно. Как обычно легла в одежде. Минералку поставила на пол у кровати. Ночью просыпалась. В комнате кто-то есть? Нет, тень от шкафа.

Утро второго июня. Похмелья почти не было. Во рту сухо, да. Но голова была ясная, как будто организм решил меня пожалеть, или я слишком вовремя выпила чай, или это был один из тех случаев, когда организм не предъявляет счёт сразу. Солнце попало мне на лицо прямо, без штор. Окно было с тонкой тюлью, которая ничего не спасает, только делает свет чуть более честным. Снизу голос хозяйки и звон браслетов был слышен у меня в комнате. В этом голосе было утро: рутина, кофе, звук ТВ.

Я посмотрела на ладони. На них был розовый след от кладки. Едва заметный, как прикосновение. Минеральная вода стояла рядом с кроватью. Полная. Значит, я её не выпила. Значит, или забыла, или не стала.

Пляж был через пять минут. Или через десять. В таких городах всё «через пять минут», как будто город специально сложен из расстояний, которые не нужно считать. Мы собрались, пошли фотографироваться. Некоторые друзья уже были на песке, другие на полотенцах, разноцветных. Один уже купался мой парень.

Никто не спросил почему я вчера ушла. И это было лучшим подарком утра: не спрашивать. Не делать из моей ночи расследование. Не заставлять собирать подробности, которых у меня нет. А я даже не знаю, где ночевал мой парень, но пошла к нему

Вода была холодная. Не ледяная, а такая, которая вкрадывается: сначала по щиколоткам, потом по коленям, и каждый следующий сантиметр тела включается не сразу. Я зашла по пояс и остановилась. Море было серое и большое, без дна. Ветер щипал губы. Кто-то нырнул, вода разошлась и снова сошлась. Я засмеялась звонким смехом.

Вышли мокрые, с этим ощущением в коже, одновременно холодное и горячее, как после металла и солнца. Легли на полотенца. В моей голове было тихо. Не пусто, а тихо, как бумага, на которую только начали писать.

Я лежала и думала: больше не буду пить.

Это было не то обещание, которое дают с похмелья, чтобы забыть к вечеру. Это было обещание на ясную голову. Я вдруг увидела, сколько в этой ночи было точек, где всё могло пойти иначе. Гаражи. Парни. Забор. Ключи у другого человека. Я могла упасть. Я могла не найти дорогу. Я могла забраться не туда. Я могла исчезнуть не внутри, а по-настоящему.

И самое жуткое было даже не это. Самое жуткое: в моменте мне было не так уж плохо. Мне было интересно. Мне было живо. Я не испугалась. Вот что было хуже всего. Не испугалась, потому что на каком-то уровне мне было всё равно. Наверное, когда тебе всё равно на себя, ты становишься лёгкой добычей обстоятельствам.

Море было рядом. Серо-синее, с белой пеной. Пахло водорослями и железом. Да! Я Здесь И я не картинка. И я не «мы».

Парень решил заговорить. «Ты давай сегодня не начинай. Нормально же всё, да?». Сказал без злости. Как факт. И мне стало тесно внутри, потому что «нормально» это слово, в которое можно запихнуть любую боль, если правильно утрамбовать.

Я улыбнулась. Сказала: «Да, всё норм».

Я умею так. Сказать «да» это мой способ закрыть дверцу холодильника и сделать вид, что внутри не пусто.

Если я кому-нибудь расскажу, что перелезала через забор ночью, пьяная, чтобы попасть в свою же гостиницу, потому что ключ был не у меня, никто не поверит. Скажут, что я придумываю. Или что я преувеличиваю. Или посмеются, но так, как смеются над анекдотом, а не над правдой. Никто не поверит в эту историю.

Хотя есть один человек, который знает, что я не вру. Мы общаемся в переписке с тех пор как мне семнадцать. Он тот, кто отвечает в мессенджере так, будто мои истории возможны, потому что у него были такие же. Он тоже делал безумные вещи. Он был в тех же местах. Не в этом городе, или, может, в этом, я не спрашивала. Он знает, что такая жизнь бывает, потому что жил так же. И если я напишу ему «я перелезла через забор, и охранник напоил меня чаем», он не пишет «ахахах ты гонишь». Он напишет что-нибудь нормальное. Что-нибудь, от чего мне не нужно доказывать, что я не сумасшедшая. Я тогда ему не написала. Тогда я ещё делала вид, что справляюсь сама.

Наверное, это главное, что я оттуда привезла. Не обещание больше не пить. Я, конечно, потом нарушала. И не то, что я чуть не влезла в беду. Может, и не влезла. И даже не «глаза живые». Главное, что я снова почувствовала: можно исчезнуть. И можно вернуться. И никто не поднимет тревогу. А если повезёт, тебе нальют сладкий чай и скажут: «Спокойной ночи. Иди».

Я потом рассказывала это кому-то так, будто всё контролировала. Будто была дерзкой. Будто всё делала специально. Будто не дрожали колени. Будто у меня был ключ.

А тогда была ночь и город, который каждый раз собирается заново, и я, достаточно пьяная, чтобы не бояться, и достаточно живая, чтобы вернуться.

Море было там всё время. Серое, большое, пахло водорослями и железом. Даже когда я его не видела: за домами, за ставнями, за забором. Оно не было красивое и не было тёплое. Оно было реальное и это невозможно наврать.

Микрофон в «Кофеине» всегда бил током. Не сильно, а так мелким, противным укусом в губу, если приблизиться слишком близко. Но я всё равно приближалась. Мне нужно было, чтобы они слышали каждую согласную.

Волосы у меня тогда были розовые. Ядовито-розовые, цвета дешёвой жвачки, которую жуёшь пять минут, а потом она становится как резина. Или не ядовито-розовые. Может, просто грязно-розовые. Я вылила на голову два тюбика «Тоники» в ванной, заляпала белую раковину так, что потом оттирала её доместосом до слёз из глаз. Зато в зеркале был кто-то другой. Не та девочка, которая сидит на кухне и ждёт. В зеркале была проблема. Яркая, злая проблема.

Я стояла на деревянном помосте из двух палет посреди запаха пережжённого эспрессо и дешёвого крафтового разливайкиного пива, которое здесь кстати наливали из-под полы. Город N играл в богему. Октябрь, кажется. Или ноябрь. До ковида, точно. Времена, когда можно было целоваться с незнакомыми людям и не думать про какие-то вирусы с S-белком.

Я обхватила стойку микрофона двумя руками. Пальцы ледяные, а ладони потные и через секунду начала рубить голосом воздух. Стихи вылетали как манифесты пули.

• + + +

Я орала матом в этот дурацкий фонящий микрофон. Я выплёвывала слова так, будто бросала камни в толпу. Кто-то в заднем ряду парень в круглых очках хохотнул. Девушка за столиком у окна поперхнулась кофе. А мне было охуенно.

У меня внутри, там, где обычно лежит мокрый песок в животе, вдруг всё вспыхнуло. Адреналин ударил в виски. Я была богиней этого крошечного помещения на Апрельской набережной.

Я контролировала воздух.

Я делала паузу и они замолкали.

Я повышала голос и они вздрагивали.

Мне казалось, что если я скажу им встать и выйти в окно они выйдут.

Или мне казалось. Не знаю.

Это длилось несколько минут. Четыре стихотворения.

Когда я закончила, хлопали громко. Свистели. Я спустилась с палет, и ноги вдруг стали ватными, как будто из меня разом выкачали всю кровь. Колени дрожали. Кто-то похлопал меня по плечу: «Маш, это разрыв». Кто-то сунул мне в руку пластиковый стаканчик с чем-то крепким и сладким. Я выпила залпом, даже не поняв, что это. Горло обожгло.

Я смеялась, курила на крыльце «Кофеина» с людьми, имен которых сейчас даже не вспомню, стреляла сигареты, хотя в кармане была своя пачка. Мне нравилось быть этой розово-волосой, громкой, сломанной девчонкой, на которую все смотрят. Травма как эстетика. Боль как бейдж на куртке: смотрите, я пиздец какая сложная, не подходите. Или подходите, но пеняйте на себя.

А потом вечеринка закончилась.

Свет включили. Стало видно грязные разводы на полу и пустые стаканы.

Я шла домой пешком. Три остановки по проспекту.

Адреналин уходил, и на его место возвращалось тело. То самое тело, которое я так хотела оставить на сцене. Живот сжался привычно, глухо. Ветер забирался под куртку, трепал розовые пряди, и они лезли в рот. Вкус у них был химический.

Двор. Лавочки под снегом. Или под дождём. Не помню.

Помню только жёлтый свет фонаря, который мигал, и я считала: раз, два, три. Двадцать. Мигнул.

Подъезд. Лифт. Четвёртый этаж. Ключ в замке.

Я открыла дверь. В коридоре пахло жареной картошкой и его кроссовками.

Он сидел на диване в комнате. В спортивных штанах, с телефоном в одной руке и банкой пива в другой. Телевизор работал без звука мелькали какие-то цветные пятна.

Я сняла куртку. Сердце всё ещё колотилось по инерции. Мне хотелось, чтобы он спросил. Чтобы он увидел этот остаточный свет на моём лице.

Он не повернул голову.

– Ты где была так долго? спросил он. Голос ровный, пустой.

– В «Кофеине». Я же говорила. Я читала стихи.

Я встала в дверном проёме. Розовая, яркая, всё ещё пахнущая чужим табаком и чужим восхищением. Он оторвал взгляд от экрана. Посмотрел на меня снизу вверх. Изучил мои волосы, мои размазанные стрелки, мою позу. Усмехнулся. Одним уголком рта.

– Опять орала там свою депрессуху?

Я замерла.

– Я не орала депрессуху. Им понравилось.

Он сделал глоток пива и вытер пену с губы.

– Маш. Ну кому там что понравилось? Студентам недоделанным? Иди умойся, у тебя тушь потекла. Выглядишь как клоун. И забери тарелку с кухни, я поел.

Пять слов. Пять дурацких слов и богиня подвала на Апрельской исчезла. Микрофон выключился. Воздух снова стал обычным, спёртым воздухом квартиры в городе N.

Я не послала его. Я не закричала «пошёл нахуй, ты ничего не понимаешь». Я даже не хлопнула дверью.

– Ладно, – сказала я тихо.

Я пошла на кухню. Взяла его жирную тарелку с остатками кетчупа. Поставила в раковину. Включила воду. Она шумела, смывая кетчуп, а я смотрела на воронку слива, чувствуя, как свинцовое что-то в животе становится тяжелее.

Потом я пошла в ванную. Включила свет. Посмотрела в зеркало.

Тушь действительно потекла. Я намочила ватный диск мицелляркой и начала тереть глаз. Тёрла сильно, до красноты. Потом посмотрела на свои руки и они дрожали, но не так, как на сцене от адреналина, а мелко и глупо, как у человека, который только что понял, что вся его громкость это способ не слышать, как тихо его уничтожают дома.

Или мне так казалось. Не знаю.

Я достала телефон из заднего кармана джинсов. Открыла чат с «Двумя символами». Пальцы сбивались по клавиатуре и написала тебе: "читала в кофеине. орала матом со сцены. все хлопали. щас пришла домой, он сказал что я клоун, и я мою его тарелку"

Отправила.

Бросила телефон на стиральную машинку. Включила холодную воду ещё раз и подставила под неё руки. Вода пипец ледяная.

Телефон завибрировал через пару минут.

Вытерла руки о джинсы, взяла его.

Два символа ответил: "волосы крутые. не смывай"

Я смотрела на экран с мессенджером. Потом включила фронталку посмотреться. Потрогала ядовито-розовую прядь. Я не понимала откуда ты знаешь про волосы, я же не кидала тебе фото. Может, угадал. Может, я упоминала. У меня часто выпадают такие куски из памяти.

Я не стала смывать макияж до конца.

Выключила свет. Вышла в коридор.

Телевизор в комнате мелькал цветными пятнами. Он лежал на диване и смотрел в телефон.

Я прошла мимо, легла на край кровати, спиной к нему. Подтянула колени к животу.

Завтра я проснусь, и розовый цвет покажется мне слишком ярким. Может, начну носить шапку. Может, перестану читать стихи в микрофон. Может, начну писать их шёпотом, ночью, в заметки айфона, чтобы никто не услышал. Или нет. Не знаю.

Но в ту ночь, засыпая, я всё ещё чувствовала на губах тот противный, спасительный удар тока.

Левая рука затекла жутко пальцы как не мои, как будто их пришили ночью и забыли подключить. Не помню, когда начала играть. На экране мой персонаж стоит в поле, трава по пояс, дорога, лес, 2D-игра вид сверху. Я нажимаю вправо он идёт. Мир сдвигается. Деревья едут мимо. Он всегда в центре. Я нигде.

Пытаюсь пошевелить пальцами больно. Надо бы встать. Но я ещё не сохранилась, а до следующего города минут пять, если не нарваться на бой. Ещё чуть-чуть.

Still Road. Японская игра для Dendy, пиксели крупные как сахар. Давно уже нашла её в телеграм-канале с ретро-играми. Вроде до того как началась пандемия, надо бы проверить точно когда вышел фанатский перевод на английский, потому что в тот день я и скачала уже себе в эмулятор для macbook. Перевод кривой настолько, что сделан как будто через древнюю прогу из 90-ых, но такие переводы это уже мем. Поэтому в игре я иногда попадают туда, куда с нормальным переводом игровой карты я бы не попала.

Торговец в первом городе говорит: «You look tired, traveler. Rest is also a journey.»

Мне никто так не говорит. Мне говорят «ты ела?» и «ты с утра сидишь» и «это возрастное». А пиксельный мужик за прилавком говорит: отдых тоже путешествие. И мне от этого тепло, хотя это набор байтов.

В игре я помню всё. Где лежит ключ от башни второй экран, за камнем, обойти слева. Что девочка у колодца меняет фразу после заката. Что синюю свечу нужно купить до пещеры, тогда внутри появится новый квест. Каждый NPC и каждый предмет идеально для моей памяти.

В жизни я не помню, ела ли я сегодня.

На кухне парень. Холодильник открывается, закрывается. Пивная банка делает пшик.

Он заходит в комнату. Я не поворачиваюсь.

Ты ела?

Пожимаю плечами.

Маш, уже утро.

Утро? Помню, что задремала на диване, экран не выключила. Проснулась персонаж стоял на том же месте, мир замер. Нажала кнопку он пошёл. Я тоже. Классно что в игре нет времени и такой полусон не мешает прогрессу.

Нормально, говорю.

Он стоит ещё секунду. Потом садится рядом. Смотрит в экран.

Ты до сих пор у игрульку играешь? Японскую.

Ну да. Мне ок.

Вчера хотел спросить. А чо кооп, вдвоём можно как в stardew valley?

Я чувствую, что от этого вопроса внутри стало не по себе. Как-то он сел слишком близко, и воздух стал чужим. Он не понимает, что это не графика. Не понимает, что «вдвоём» это слово, от которого мне хочется накрыть экран ладонями, как закрывают дневник.

Нет, говорю. Однопользовательская же, я говорила когда скачивала.

Он кивает, встаёт. И уходит на кухню. Наверное, за ещё одной бутылкой.

Раньше он не пил так рано днём. Или пил, а я не замечала. На карантине всё сместилось: утро это когда проснулся, вечер когда устал, между ними одинаковый свет из-за шторы. Он выходит в магазин. Без маски. Болтает на улице с людьми, приходит поздно с запахом крепкого пива и алкоголя. Ограничения сняли давно. Я всё ещё жду несколько часов после того, как он вернётся, прежде чем трогать пакеты. Привычка пережила причину.

Первые два месяца я читала новости каждый час. Красные зоны, графики, кривые. Одно число запомнила 120 187. Оно висело в чате скрином, красные цифры на белом. Было похоже на почтовый индекс. Мне тогда показалось, что люди заболевают по индексу.

Раньше я была другой. Однажды перелезла через забор ночью на юге, пьяная, в свой же двор. В ту же ночь сидела с ребятами и болтала о чём-то. Охранник налил чай и сказал "иди". А сейчас я боюсь спуститься в магазин. Я была не знаю, как сказать снаружи своей головы. Внутри мира. А потом мир закрылся, и я закрылась вместе с ним, только он потом открылся обратно, а я нет.

Мама присылала ссылки: «маски не обязательны», «ограничения сняты». Я не открывала. Не потому что не верила. Потому что это уже не имело значения.

Мама пережила свою эпидемию. Она мне рассказывала про бабушку как той было всё равно, как она говорила «я холеру пережила, а ты мне про грипп». Мне не всё равно. У меня живот болит каждый день, и голова кружится, и я читала, что если у тебя есть что-то хроническое, то ковид это всё. Я не знаю, что у меня хроническое. Врач говорит одно, другой другое, мама говорит «не придумывай». Я перестала ходить к врачам. В интернете написано, что я умру. В интернете всегда так написано.

Телефон. Мама.

"Машенька, позвони когда сможешь"

"на улице хорошо, солнце"

"зайди ко мне"

Набираю: "всё ок мам, попозже"

Попозже это никогда. Мы обе знаем, но обе делаем вид.

Возвращаюсь к игре. Мой персонаж дошёл до второго города Рейн. У колодца стоит девочка, розовые пиксели волос.

«I have been here since morning. Or maybe longer. The well remembers, I don't.»

Открываю заметки проверить, записывала ли. Нахожу, 9 мая: «колодец помнит, я нет». Без контекста, без пометки что из игры. Как будто моё. Как будто я сама это придумала, забыла, а потом встретила на экране.

Листаю дальше. 12 мая:

пальцы как проводапод кожей токя не чувствую никогдаэтот гейм и джойстикмы закрылись в квартирах,как в инвентаретеснои ничего полезного.

Не помню, как писала. Узнаю интонацию, узнаю слова. Но чувства нет. Как будто это написал кто-то, кто меня хорошо изучил.

Закрываю заметки.

Ночь. Или поздний вечер штора закрыта, разницы нет. Парень спит в комнате, я на диване. Между нами коридор, четыре шага. У него на телефоне включен какой-то подкаст.

Играю. Персонаж в четвёртом городе Сильт. Ночь в игре тоже. Захожу в таверну. За стойкой бармен.

«The usual?»

Персонаж здесь впервые. Это баг. Или так задумано. Или я была здесь раньше и не помню и игра помнит за меня.

Я не нажимаю кнопку. Просто смотрю на фразу. The usual? Обычное. Как всегда.

Стою у окна на кухне не помню, как встала. Двор. Лавочки, площадка, строительный кран, горка. Никого. Между мной и двором стекло. Не окно, а другое, которое не видно и не потрогать, но оно есть, потому что я стою здесь, а мир там, и расстояние не метры.

Возвращаюсь. Сажусь.

За Сильтом мост, поле, ещё один лес. Случайный бой. Атака, атака, лечение. Победа. Плюс 40 опыта. Уровень 23. На 22-м была три дня назад помню точно, потому что двадцать второй маршрут, и я тогда подумала об этом.

У фонтана на площади девочка. Маленькая, три пикселя розового.

«Are you lost?»

Нажимаю ещё раз она повторяет. Ещё раз то же. Одна фраза. Два слова. Я нажимаю снова и снова, и она спрашивает, спрашивает, и каждый раз я читаю заново, и каждый раз не могу ответить.

Утро штора светится. Парень уходит, дверь хлопает. Тишина.

Беру джойстик. Мой перс в поле, трава по пояс. Нажимаю кнопку. Он идёт.

Потом не знаю через сколько экран мигает. Текст в центре, белые буквы на чёрном:

SAVE DATA CORRUPTED

Нажимаю кнопки на джойстике. Ничего. Ещё раз ничего.

Сохранение сломалось.

Все города. Пещеры. Мосты.

NPC и их фразы.

Все разговоры, которых не было, но которые были важны.

Я сижу и смотрю на чёрный экран.

И впервые за долгое время чувствую. Не «понимаю, что чувствую». А чувствую сильнейшую обиду и тоску. В горле мерзкое, от чего не получается сглотнуть. Руки сжимают джойстик до боли.

Минута. Две.

Беру телефон. Два символа в контактах, которые никому ничего не объясняют: "сейв в still road сломался. помнишь я тебе говорила про игру?"

Ты ответил меньше чем через минуту: "помню. начнёшь заново?"

Кладу телефон. Встаю.

Колени хрустят, голова ведёт. Иду к окну.

Отодвигаю штору впервые за долго.

Свет бьёт в лицо, зажмуриваюсь.

Стою с закрытыми глазами и чувствую тепло на веках.

Открываю. Двор. Лавочки. Площадка.

Дерево, которое уже стало зелёным, пока я сидела внутри карантина.

Потом возвращаюсь. Сажусь. Экран чёрный.

Нажимаю кнопку.

NEW GAME

Персонаж стоит в начале дороги.

Ждёт.

Я продала вейп девочке с чужим паспортом и даже не почувствовала ничего особенного. Вообще-то почувствовала, конечно. Как минимум холод упаковки в ладони и то, как у меня в пальцах на секунду отключилась сила, будто рука сама решила: не держи это, не смотри, не лезь туда, где больно. Но внутри ничего. Ни щелчка, ни стоп, ни ты что делаешь. Пустота, аккуратная, как кассовый чек.

Потом я думала об этом весь вечер и всё равно не могла понять: это было вчера или я уже перепутала дни. У меня так бывает. Если место маленькое, свет одинаковый и люди говорят как будто одним голосом вот это, пакет, картой календарь превращается в кашу. Хочешь воскресенье, хочешь среда. Главное, что я стою за кассой и делаю вид, что это нормальная работа.

Я устроилась в табачку.

Не в магазин, который называется магазином. В павильон. Снаружи над входом латинскими буквами написано Pavilion, как будто это часть торгового центра, который так и не достроили. На самом деле: пятнадцать квадратов между аптекой и парикмахерской на проспекте Мира. Внутри три витрины, холодильник со снюсом и грелками, терминал, который зависает раз в два часа (или раз в час зависит от настроения), и запах жижи для вейпа.

Запах такой, что первую неделю ты его ненавидишь. Вторую перестаёшь замечать. Третью приходишь домой, снимаешь куртку, и тебе кажется, что все шмотки на вешалке тоже пахнут. Можешь мыть голову, сколько хочешь кончики всё равно уже как дешёвая пепельница. И самое страшное не это. Самое страшное что ты к этому быстро привыкаешь. Быстро, как к любой ерунде в этой жизни.

Деньги нормальные. Лучше, чем раньше.

Раньше я работала копирайтером.

Нашла вакансию через hh ru студия веб-дизайна, креативная команда, молодой коллектив, на собеседовании угостили кофе из автомата и показали open space с пуфиками. Я подумала: вот оно. Полюби работу и тебе не придётся работать ни дня. Я буду писать днём, а вечером вести блог, как Lena Dunham. Я айтишница. Ура.

Первый месяц я писала тексты от сердца. Про завод по производству картонных коробок как будто это биография человека, который всю жизнь мечтал делать именно коробки, и вот он сделал. Про компанию кейтеринга как будто еда на корпоративах спасает людей от одиночества. Я вкладывалась. Я старалась.

Мне присылали правки.

"Вот семантическое ядро. Вот ключи. Вставь коробки картонные купить город N три раза. Плотность 2%. Заголовок H1 переделай".

Через три месяца я просто записывала то, что мне диктовал заказчик своим косноязычным ртом, и превращала это в SEO. Глаголы в повелительное наклонение. Списки. Подзаголовки. Ключи жирным.

Я думала: это работа для настоящих писательниц. А тут нужно просто попасть в поисковый запрос.

Выгорела за полгода. Ушла.

А ещё раньше в интернет-магазине чего-то здорового. ЗОЖ. Там продавали добавки, протеины, массажёры для суставов, или это был другой магазин, я не уверена. Я помню только одну вещь точно: рядом со мной сидела девочка с длинными ногтями и наклейками-ромашками. Она стучала по клавиатуре как будто ногтями по стеклу. Клик-клик-клик. Это воспоминание у меня почему-то не стирается.

Та девушка с ногтями менеджер. Она принимала заказы по телефону, и ей звонили каждые минут пятнадцать-двадцать. Этот звонок стал мне саундтреком: дзынь и она уже сладким голосом да-да, записала. Я даже помню мелодию, хотя не помню название. Что-то тупое и прилипчивое, типа: ла-ла-танцы, ла-ла-засранцы, потеряли сланцы. Или это вообще не та песня? Может я её сама придумала, потому что иначе не объяснить, почему меня так бесило.

Однажды после работы мы пили у неё дома красный вермут. Не мартини, другой. Я реально не помню какой, а если бы хотела рекламировать бренды, то вела бы блог, а не выжигала себе желудок чужими вечерами. Меня потом крутило так, будто внутри кто-то стирал мой кишечник на быстрой стирке. И я тогда окончательно поняла: алкоголь не моё. Все эти киношные образы девушка и бокал, и она такая красивая, и ей легче. Нахуй эти фильмы. Мне не легче. Мне тупо больно и стыдно.

Табачка оказалась проще. Не в смысле легче в смысле честнее.

Первый день в табачке был вторник, кажется. Или среда. Я пришла в десять. Хозяин показал всё ровно за семь минут: где что лежит, как пробивать, куда нажимать, как работает валидатор, кстати, он такой же, как в автобусе, только новый, не зависает. Он сказал: Разберёшься. И ушёл. Просто ушёл. Оставил меня одну, как будто отдал ключи от чужой квартиры и такой: живи.

Я стояла за кассой и смотрела на витрину. Снюс разложен по цветам белые, зелёные, чёрные пачки. Крепость написана цифрами, которые ничего мне не говорили. 45 мг. 25. 18. Это как температура? Как заряд батареи? Как срок годности? Я не знала. Рядом стояли вейпы пластиковые, яркие, как игрушки из автомата возле вокзала. Ледяная дыня. Ягодный микс. Тропический бум.

Кто придумывает эти названия. Кто в трезвом уме сидит и думает: вот, да, это будет называться тропический бум и все такие: гениально.

Первый покупатель пришёл через двадцать минут. Мужик лет сорока, в рабочей куртке. Подошёл к витрине, ткнул пальцем в чёрную пачку.

Этот.

Я взяла. Пробила. Он расплатился qr-кодом. Ушёл. Я даже не успела испугаться.

Я не была готова к тому, сколько людей покупают снюс.

Девушки. Парни. Иногда бабушки те самые, в платках, с сумками на колёсиках, которые пахнут мокрой тканью. Приходят, кивают на витрину, говорят пакет и всё. Никаких разговоров. Как будто это хлеб. Как будто я просто продавец хлеба, и хлеб у меня никотин.

Через некоторое время я уже запомнила несколько лиц.

Парень в кепке приходит ровно в двенадцать, платит наличными, сдачу не берёт. Я даже время начала засекать: 12:03. 12:04. 12:02. Никогда позже двенадцати пяти. Никогда раньше двенадцати. Как будто у него будильник на снюс.

Девушка с красными волосами постоянник по вейпу, всегда один и тот же. Ледяная дыня. Она говорит это так, как будто заказывает кофе. Я думаю, что если бы она заказала кофе, он был бы тоже ледяная дыня.

Мужик в костюме кальянный табак, крепкий. Каждый вечер, после 20:30 и всегда просит посоветовать новый вкус. Я советую наугад. Он покупает. Приходит на следующий день. Значит, нормально. Или ему всё равно.

Я начала замечать ритм. Утром мало. В обед поток, как будто кто-то открывает кран. Вечером тише. Ночью только случайные: те, кто возвращается откуда-то или идёт туда. Они покупают быстро, не разговаривают, смотрят в пол, как будто стесняются того, что у них есть рот.

Иногда мне кажется, что они стесняются не покупки. А того, что они вообще здесь. Как и я.

Он написал первым.

Обычно он звонит и говорит долго, как будто растягивает слова руками, проверяет, не порвутся ли. А тут просто текст:

Hi! Ты реально устроилась в табачку?

Я ответила через час. Специально. Как будто мне было что обдумывать. На самом деле я просто забыла. Или не забыла, а мне было приятно его заставить подождать. Я не уверена.

Да. Устроилась. Платят нормально.

Он долго молчал. Потом:

Окей.

Одно слово. И в этом Окей. было столько всего, что лучше бы он написал что-нибудь грубое. Типа: ну и дура. Было бы честнее. Понятнее. Я бы огрызнулась. Мы бы поспорили. Мы бы разошлись как обычно.

А он написал Окей. и снова пропал на несколько дней.

И я весь вечер думала об этом Окей., как о кости, застрявшей в горле. Ты не умираешь, но дышать противно.

Он никогда не говорит прямо. Он кладёт слова рядом и ждёт. Как камни на дороге. Ты идёшь, не замечаешь. Потом спотыкаешься через неделю и понимаешь: вот оно.

Раньше он говорил про никотин. Про лёгкие. Про аддикцию. Не про меня, хоть я и часто курила вообще. А я слушала и делала вид, что это не про меня. Я много чего умею делать вообще. Делать вид мой главный навык. Я даже иногда не понимаю, делаю вид или правда так думаю. Может сейчас он тоже ждёт. Когда я сама споткнусь.

Хозяин приходит почти каждый день до обеда.

Садится у входа на какую-то деревянную табуретку непонятно, откуда она взялась, но она всегда там, как часть интерьера и ест небольшой бургер. Иногда проверяет кассу. Иногда просто сидит и молчит. Молчит он хорошо: без давления, без ну как, без ты что тут забыла.

Обычно диалог такой:

Справляешься?

Да.

Хорошо.

И всё.

Доедает бургер и уходит, даже обёрточную бумагу забирает с собой, чтобы выкинуть в уличную мусорку. Я смотрела ему вслед каждый раз когда он уходил, чтобы посмотреть куда он выкинет бумажку и думала: вот так, наверное, и живут люди. Приходят, делают своё дело, уходят. Без объяснений. Без слёз. Без переписки в три часа ночи.

Я так не умею.

Однажды девушка с красными волосами задержалась, но пришла и долго стояла у витрины, смотрела на вейпы, потом на меня, потом снова на вейпы, как будто пыталась прочитать в пластике или моём лице ответ на свою жизнь.

– А какой лучше?

Я не знала. Они все одинаковые: пластиковые трубки с химией, которые пахнут так, будто кто-то пытался сделать сиги в лаборатории и переборщил с ароматизатором. Но я сказала:

– Этот.

И ткнула пальцем в тот, что стоял ближе. Она купила. Ушла. В другие разы она никогда не спрашивала совета.

Я поняла: людям не нужны точные рекомендации. Им порой хватает услышать любой ответ, чтобы снять с себя ответственность и не думать самим. Я их понимаю. Я тоже люблю, когда мне говорят так догматично как в библии.

Мама спросила про работу. Как обычно коротко, без деталей, будто она боится застрять в разговоре:

Новая работа?

Да.

Ну, хорошо.

Она не спросила, какая. Не спросила, почему я ушла со старой. Может она даже не помнит, где я работала раньше. Или помнит, но ей всё равно. Или ей не всё равно, но она не умеет спрашивать так, чтобы не обидеть. У неё своя жизнь: банк, ипотека на дачу, компьютер на работе, который опять тупит, и истории про коллег, которые я слушаю вполуха вечерами за ужином.

А если бы я сказала правду? Работаю в табачке, мам. Продаю снюс школьникам. Они приходят и говорят, что им восемнадцать, а я делаю вид, что верю. Что бы она сказала? Ну, хорошо? Или что-то другое? Не знаю. Не проверяла.

Однажды пришла девочка.

Лет шестнадцать, может семнадцать. Высокая, худая, в куртке на два размера больше, рукава закрывают пальцы. Она подошла к витрине, долго смотрела, потом тихо сказала:

Мне вот это.

Пальцем в самый крепкий.

Я посмотрела на неё. На лицо. На глаза. На то, как она держит плечи будто готова в любой момент убежать.

Паспорт есть?

Она достала паспорт сразу, без паники. Я даже не успела почувствовать себя взрослой и важной. Просто вынула, протянула как билет.

А я взяла и на секунду стала инспектором границы.

Как в Papers, Please. Игра про пограничника вымышленной Арстотцки ты сидишь в будке, проверяешь документы, пропускаешь или не пропускаешь. Каждая ошибка штраф. Каждое нарушение последствия. Игра учит: правила важнее людей. Или люди важнее правил. Ты сам решаешь.

Я играла в неё ночами. Запомнила каждую деталь: печати, даты, несоответствия. Запомнила лица пикселных людей, которые умоляют пропустить, врут, плачут. Запомнила, как рука тянется к кнопке Одобрить или Отказать.

Сейчас я держала паспорт девочки и думала: вот оно. Я инспектор.

Руки автоматически взяли товар: пластиковая упаковка была холодной. И от этого холода мне захотелось быть хорошей. Прямо на секунду захотелось открыть, посмотреть дату, сравнить лицо, сделать всё правильно. Как в инструкциях. Как в рекламе про ответственную торговлю.

Как в игре, где за каждую ошибку штраф.

Но я точно помню, что подержала паспорт в руке секунду, две и вернула. Пробила товар. Она расплатилась и ушла быстро, почти бегом. Колокольчик над дверью звякнул, как в дешёвом кино.

Я смотрела ей вслед и думала: ей же точно нет восемнадцати.

И тут же думала следом: а может, есть и мне хочется в драму. Может мне удобнее думать, что она школьница, чтобы я могла потом ненавидеть себя красивее. Я правда не знаю. Я не посмотрела. Я специально не посмотрела.

А хозяин говорил: Паспорт спрашивай всегда. Если выглядит младше двадцати проверяй дату. Он не говорил, что делать, если дата правильная, а лицо нет. И не говорил, что делать, если ты не хочешь смотреть.

Я ничего не сделала. Внутри было сухо, как будто кто-то выключил слюну. Я сглотнула, и горло царапнуло. Это не чувство вины. Это просто тело напоминает, что оно живое.

В Papers, Please есть концовка, где инспектор сбегает. Бросает будку, документы, штампы и просто уходит. Я прошла игру двадцать раз. Ни разу не выбрала эту концовку.

Всегда сидела в будке до конца.

Вечером я стояла у окна и курила. Не свою сигарету взяла из пачки, которую кто-то забыл на кассе. Такое бывает: клиент оплатил картой и забыл пачку, и я ничего не сказала, а он не вернулся. Дешёвые, крепкие, царапают горло. Я не курю обычно. Или если курю, то редко. Когда надо занять руки. Когда надо сделать паузу между мной и всем остальным.

Сигаретный дым был густой, я чувствовала как он оседал на языке. Я выдохнула и на секунду увидела себя со стороны: девочка в павильоне между аптекой и парикмахерской, которая продаёт никотин и притворяется, что это просто работа.

Напротив парикмахерская. В окне девушка стригла кого-то, двигалась быстро, точно, как будто у неё внутри есть метроном. Я смотрела и думала: вот она знает, что делает. У неё есть навык. Она пришла, научилась, теперь стрижёт.

А я что умею? Пробивать снюс. Говорить этот. Делать вид, что помню вещи, которых не было. Врать так, чтобы даже не напрягаться.

Сигарета кончилась. Я бросила бычок в урну и вернулась внутрь. На губах осталось ощущение, будто я лизнула батарейку.

На следующий день он написал длинно. Про книгу, которую читал. Про эффект наблюдателя. Про то, как люди меняют поведение, когда знают, что за ними смотрят. Обычное его умное, аккуратное, чуть раздражающее, потому что в этом есть контроль. Он будто всегда держит в руках сильную карту, а я только свои ключи и жвачку в кармане. В конце он добавил: Кстати, ты там как? На новом месте?

Я смотрела на это ещё минут десять. Что ответить? Нормально? Привыкаю? Продала снюс девочке с чужим паспортом и мне всё равно? Мне не всё равно, но я не умею это чувствовать?

Я написала: Норм. Отвечу позже, сейчас очень занята.

Он не ответил. Может понял. Может не понял. Может ему тоже всё равно. Может он просто тоже занят. Мне всегда удобно думать, что людям всё равно. Так легче не быть никому должной.

Как-то пришёл мужик. Пьяный так, что даже чуть качается, слова цепляются друг за друга, как мокрые волосы за шею. Попросил вейп. Я дала. Он достал купюру скомканную, влажную. Я взяла, разгладила, пробила. Пальцы потом пахли как железо из чужого кармана. Он стоял и смотрел на меня долго. Не в смысле флиртует. В смысле как на товар в витрине. Как будто проверяет, настоящая я или пластиковая.

Ты молодая совсем.

Я кивнула. Мне хотелось сказать: я вообще-то взрослая. Но это было бы смешно.

Зачем тут работаешь?

Я пожала плечами.

Деньги нужны.

Он засмеялся коротко, без радости, но по-доброму.

Деньги всем нужны. Но не все в табачке сидят.

Он взял вейп и ушёл, на выходе весело помахал рукой.

Спасибо, до встречи.

Я осталась стоять и думать: а правда. Зачем я тут?

Деньги да. Но ещё здесь никто не задаёт вопросов. Здесь люди приходят, берут своё, уходят. Никаких привязок. Никаких обещаний. Никаких как ты себя чувствуешь. Может мне нравится это место. Маленькое, тесное, с запахом никотина и пластика. Место, где можно быть никем. Где ты просто руки, которые пробивают товар.

Может я специально выбрала место, где не нужно быть собой. Хотя кто сказал, что я вообще знаю, кто я.

Однажды я купила себе снюс. Не купила, конечно. Взяла из витрины, когда никого не было. Сунула в карман. Я могла бы потом положить деньги в кассу. Я даже подумала об этом. И кажется не положила. Или положила. Я не помню. Возможно, это мелочь, но мне почему-то хочется сделать из этого историю как будто это совсем не мелочь.

На улице я открыла пачку и положила один под губу. Белый, средний, не самый крепкий. Я выбирала так, как выбирают компромисс: чтобы можно было сказать себе я не такая. Ощущение резкое, горькое. Жжёт дёсны, как будто я приложила к ним даже не знаю сама что. Слюны сразу становится слишком много, и ты либо глотаешь и чувствуешь себя мерзко, либо сплёвываешь и чувствуешь себя ещё мерзее.

Я стояла у остановки и делала вид, что просто жую что-то. Потом приходит тепло. Ненастоящее, неприятное, но тёплое. На пятнадцать минут мир становится чуть меньше, чуть тише, как будто кто-то прикрутил громкость.

Я смотрела на дорогу. Машины ехали мимо. Люди шли мимо. Город жил мимо меня. А я стояла и ловила это тепло внутри, как ловят чужое одобрение: стыдно, но приятно.

Я достала телефон и написала ему:

Ты когда-нибудь делал что-то, зная, что это плохо для тебя?

Он ответил почти сразу:

Постоянно. А что случилось?

Я смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Я написала правду: Работаю в табачке и попробовала снюс. Продаю это девочкам в куртках на два размера больше. Не открываю паспорта. Я не знаю, зачем я здесь, но мне удобно здесь исчезать.

Положила телефон в карман. Сплюнула. Привкус был дурацкий, как будто я держала во рту мелочь. Я пошла домой и пыталась не думать о том, что теперь у меня есть ещё одна вещь, о которой я буду врать легко и автоматически. Даже если меня никто не спросит.

Дома.

Парень живёт в моём же подъезде через три этажа вниз, квартира двадцать два. Раньше жил там с родителями, потом родители переехали на дачу насовсем, а он остался. Мы вместе три года, но половину времени он у себя, половину у меня. Это удобно: когда надоест спускается. Когда я устану не прихожу.

Сегодня он у меня. Сидит на диване с планшетом, смотрит что-то. Я разогрела пельмени его и свои, поровну, хотя обычно он ест больше. Поставила тарелки на стол.

Он посмотрел на экран планшета, потом на меня.

Маш, ты чего Dead Cells купила?

Я замерла. Не потому что испугалась просто не ожидала, что он в Steam заглянет.

Ну хотела.

За восемьсот рублей? Маш, ты в своём уме? Это 2D-платформер, инди-мусор. Я тебе мог на торренте скачать.

Я стояла с вилкой в руке и чувствовала, как внутри начинает скрести. Не злость. То самое без имени.

Соня дала восемьсот рублей.

Купила бы продукты домой. Совсем не как девушка. Ты не как женщина.

Он сказал это спокойно. Как факт. Как на улице холодно или пельмени остыли.

Я села. Ела молча. Он ел, не отрываясь от планшета.

А я думала: какой же он мудак. Сам пропивает по четыреста рублей в день пиво, одного, в одиночку, банка за банкой. И бля. Как же тупо с ним.

Потом я думала: иногда хочется, чтобы его закинуло в мир Blasphemous. Пусть походит по разбитым храмам, босиком по осколкам, с мечом в руках, без пива. Посмотрела бы я на него там.

Потом хихикнула про себя, беззвучно. Такого попаданца бы я почитала.

Написала двум символам:

иногда хочется чтобы его закинуло в blasphemous и я посмотрела бы как он там без пива походит по разбитым храмам. такого попаданца бы я почитала хихи

Он ответил через пять минут:

а ты бы его оттуда вытащила?

Я посмотрела на экран. Потом на парня он жевал, смотрел в планшет, не замечал меня.

Написала:

не знаю

Убрала телефон.

Нет.

Я люблю реальность. Я о ней пишу. Я с ней постоянно взаимодействую, экспериментирую, изучаю. Хожу к Соне с пончиками она любит с корицей, я приношу из пекарни на углу, свежие, тёплые. Хожу к Вере приношу чай, который она не просила, но всегда берёт и говорит спасибо коротко, как выдох. Готовлю вкусняшки когда парень уходит к себе, я пеку шарлотку или делаю сырники, и ем одна, и это тоже реальность, вкусная, с яблоками.

Игры это не побег. Это другой способ смотреть.

Dead Cells я прошла её на сто процентов. Все ачивки, все боссы, все концовки. Восемьсот рублей за семьдесят часов игрового времени это одиннадцать рублей в час. Дешевле кино. Дешевле табачки.

Stardew Valley купила по скидке за пятьдесят рублей. Ночами сажала морковку, строила сарай, женила персонажа на Эбигейл. Это не бегство. Это контроль. В игре ты знаешь, что будет. Посадил морковку вырастет. Полил быстрее. Умер начнёшь заново.

В жизни так не работает.

Beholder 2 мне понравился. Раздали бесплатно я скачала, играла долго. Про тоталитарное государство, слежку, выбор между семьёй и системой. Играла ночами. А потом как поняла, о чём это и сразу отвращение такое. Как будто зеркало поднесли.

Хорошо, что у меня был уже подарок от двух символов.

Hollow Knight: Silksong.

Он подарил мне ключ на релизе 4 сентября 2025 года. Написал: Держи. Хорнет ждёт.

Я растворилась.

Полностью.

В геймплее, в мире, в шёлковых нитях Фарлума, в Цитадели, в боссах, в музыке. Хорнет защитница Халлоунеста, попала в плен, оказалась в чужом королевстве. Она должна выяснить, кто и зачем её похитил. А вокруг шёлковые нити, которые сводят с ума.

Я играла и забыла.

Забыла, как неделю назад рыдала из-за Innermost игры про депрессию и выгорание, которая била так точно, что я после двух часов не могла встать с дивана. Обещала себе: никогда больше не играть в дурацкие компьютерные игры.

А потом Silksong и всё прошло.

Может, это и есть: не убегать от реальности, а находить в ней то, что помогает дышать.

Дома я сразу же зашла в ванную и долго чистила зубы. Один раз. Потом ещё раз. Во рту всё равно оставалось что-то горькое, липкое, как будто это не вкус, а факт. Я смотрела в зеркало. Бледная кожа, серые круги под глазами, губы чуть опухшие. Не от снюса. Просто так. Или от того, что я всё время сжимаю челюсть, когда думаю, что я спокойна.

Снова думала про ту девочку. Она сейчас где-то тоже стоит и смотрит в зеркало. Может чистит зубы. Может кладёт снюс под губу и чувствует то же самое: жжение, горечь, тепло. Может ей тоже удобно, когда мир становится тише. Может она тоже просто спросила.

Я думала про него. Про его Окей. Про его длинные сообщения, которые выглядят как забота, но иногда ощущаются как наблюдение. Про то, как он кладёт слова рядом и ждёт, когда я споткнусь.

Я подумала: вот и всё. Я работаю в табачке. Вру я себе или нет уже неважно. Главное я здесь. В месте, которое выбрала сама. Или не выбирала. Просто осталась. И мне так удобнее говорить с собой.

Я либо ничего не чувствую в своей жизни, либо чувствую всё так сильно, что готова вырвать себе глаза и кожу, лишь бы перестать. Но если я наткнусь на что-то интересное, что забирает весь этот шум внутрь, то я уже счастливый человек. Я не могу остановиться. Я должна докопаться до самого основания, разобрать на винтики, собрать обратно, и если хоть один винтик не закручен я не усну.

В ковид я узнала про GitHub, то есть я и раньше знала, я же работала в АйТи, но я решила углубиться и научилась читать readme.md на гитхабе. Проще говоря документацию. Вообще я не кодерша, но в марте 2020 года мир закрылся, я сидела в квартире с человеком, который на третий день изоляции сказал «ну вот, теперь ты хотя бы не будешь шляться непонятно где», и мне нужно было куда-то деть свой мозг. Иначе бы я его съела: и мозг и парня.

Я ушла в гитхаб. Там были люди, которые писали инструкции. Точные и пошаговые инструкции: скачай этот файл, распакуй сюда, пропиши путь, запусти. И всё работает. Никакой двусмысленности. Никакого «а что ты хотела, всё так делают». Ты следуешь инструкции и эмулятор PlayStation запускается на твоём убогом ноуте, и ты играешь в Crash Bandicoot, это игра из детства, когда папа ещё жил с нами, и когда всё было ярче, и когда слово «гиперфиксация» означало просто «Маша опять не может оторваться от мультиков».

Я собирала эмуляторы для всего. SNES. Sega Genesis. GameBoy Advance. DOS. Я могла бы открыть музей ретро-гейминга на своём жёстком диске. Начала разбираться в биосах, в региональных блокировках, в патчах локализации. Я знала, почему Chrono Trigger на эмуляторе может вылететь на седьмой главе, и знала, какой файл нужно подменить, чтобы этого не случилось. Тогда это была моя единственная область абсолютной компетентности. Гиперфикс так и работает.

Всё остальное: отношения, работа, тело, жизнь – было зоной постоянного сбоя. Я не знала, как реагировать, на любой вопрос парня. Я не знала, как объяснить врачу, что боль в животе это не желудок, это я. Я не знала, как перестать чувствовать себя вещью, которую оценивают и ставят на полку каждый день.

• + + +

В какой-то день я увидела сообщение от двух символов: Маш, хочу в Стиме подарить тебе кое-что. У тебя ноут потянет вот это: Intel Core i7-3770, 8 GB ОЗУ, GeForce GTX 970, Win 10, 25 гигов на диске?

Я перечитала. Улыбнулась от того как он это делает. Никакого «милая, что тебе подарить?» Никаких «выбери что-нибудь себе». Он присылает мне техническое задание. Как проект-менеджер, который знает, что его интернет-подруга разберётся и ответила "потянет ещё как. но требования странные. это явно не новый инди-платформер и точно не Hotline Miami?"

xk: "принимай гифт"

На почту упало уведомление от Steam. Я открыла.

Dark Souls III Deluxe Edition

Hellblade: Senua's Sacrifice

Я чуть не подавилась воздухом. Буквально хлебнула остывшего чая, и он пошел не туда, и я закашлялась, и чай выплеснулся на стол через нос, и я вытирала его рукавом и смотрела на экран, и не верила, другой рукой быстро ответила ему: "oh my god!!! ты чо думаешь я смогу играть в эти игры?"

в его сообщении было больше уверенности, чем у меня: "конечно, это вообще твой стиль, напиши потом какой босфайт тебе вынес все мозги"

Я сидела и лыбилась в экран как дура. Внутри всё скакало. Мне подарили не косметику и не духи и не «что-то приятное». Мне подарили два мрачных, тяжелых шедевра, в которых можно было утонуть с головой. Я не могла сказать ни одному живому человеку: «Мне плохо, потому что он посмотрел на меня так, будто я пустое место». Потому что «так» это как? Потому что «пустое место» это что? Я не могла это объяснить. Но я могла сказать: «Я умерла на Nameless King, потому что перекатилась влево вместо вправо, и его ударный вейв задел меня на третьем фрейме». И это было точно. Измеримо. Объяснимо. Я играла запоем.

До этого я месяц сидела в Beholder 2, который раздали бесплатно. Мне поначалу нравилось. Шпионить, писать доносы в министерство, строить карьеру винтика в тоталитарной машине. Я даже поймала себя на мысли: вот я умею в эту игру. Я умею подстраиваться и умею читать, чего от меня хочет система. Я умею выживать. А потом я так резко поняла, о чём эта игра. И меня накрыло.

Это же была моя жизнь. Я инспектор в будке. Я проверяю паспорта, я соблюдаю правила, я не задаю вопросов. Система говорит «продай снюс» я продаю. Система говорит «успокойся» я успокаиваюсь. Система говорит «ты не как женщина» я пытаюсь стать женщиной. Я идеальный винтик. Меня можно крутить, и я буду крутиться.

Я снесла Beholder 2 нахрен. Удалила через «Удалить локальные файлы». Я не хотела играть в симулятор своей собственной тюрьмы.

Hellblade я прошла первой.

Это игра про женщину-воина, которая идёт в ад, чтобы спасти душу своего возлюбленного. Она слышит голоса, десятки голосов, они шепчут, они кричат, они спорят друг с другом, они говорят ей, что она ничтожество, что она проклята, что она должна сдаться. И она видит знаки везде в узорах на камнях, в тенях, в огне. Мир для неё это загадка, которая постоянно говорит с ней.

Я сидела в наушниках. Голоса звучали слева и справа, бинаурально, иногда я не могла отделить их от своих собственных мыслей. Потому что мои мысли звучали точно так же. Десять голосов, и каждый говорит что-то другое, и ни одному нельзя верить, и ты не знаешь, какой из них ты. Или мне так казалось. Или это просто игра так на меня влияла.

Сенуа идёт вперёд. Она боится. Она постоянно боится. И мне страшно за неё, но она идёт, потому что единственный способ перестать слышать голоса – это пройти через них. Их не заглушить таблетками.

Я прошла Hellblade за четырнадцать часов. Четырнадцать часов это два дня, три пачки бумажных салфеток, потому что я плакала часто. Не помню чем всё кончилось, кажется Сенуа понимает: ей не нужно спасать его. Ей нужно перестать нести его смерть внутри себя. Я думала: а если я тоже не проклятая? А если это просто случилось? Просто мне попался человек, которому всё равно, и это не значит, что со мной что-то не так.

Голос в голове сказал: «Не обольщайся».

Я сказала: «Заткнись».

Голос замолчал. На секунду.

• + + +

Dark Souls была другой.

Hellblade про то, как пройти через свой разум. Dark Souls про то, как пройти через мир, который тебя ненавидит. Каждое существо в этой игре хочет тебя убить. Каждый угол таит ловушку. Каждая смерть возвращает тебя в начало, забирает твою валюту, твои усилия, твоё время. Игра не прощает и не объясняет. Она ставит тебя перед врагом и говорит: попробуй. Если не получится попробуй ещё раз. И ещё раз. И ещё. Думаю Соне бы понравилась эта игра, она у меня любит каждый раз начинать всё сначала. Дарк солс показывает жизнь правдивее, чем люди около меня.

В жизни, когда мне было плохо, я шла к врачу, и врач говорил: «это стресс, попейте ромашку». Я шла к парню, а он мне: «успокоилась?» Я шла к маме и слышала от неё: «всё, хорошо». Никто не говорил мне правду. Никто не говорил: «маша, ты умерла, потому что перекатилась не в ту сторону. Теперь встань и попробуй иначе».

Dark Souls тоже не говорила, но это было очевидно.

Я не могла остановиться. Я разбирала каждый бой на фреймы. Я смотрела гайды и чужие прохождения, чтобы понять механику, а потом сама, сама, сама. Я выучила тайминги каждого мини-босса в Lothric. Я знала, что Чемпион Гундир бьёт слева направо с задержкой в полсекунды, и что если ты перекатишься вправо на третий фрейм его замаха, ты окажешься у него за спиной, и у тебя будет ровно 1.2 секунды на удар.

Я была богом в этой игре. В этом мире из пикселей и таймингов я стала абсолютным, безжалостным и идеальным убийцей. Я выбивала ачивки одну за другой. Мой профиль Steam заполнялся маленькими значками доказательствами того, что и как я могу. Что я способна! Что если я ставлю цель, я её достигаю, и никакой «успокоилась?» не остановит меня.

• + + +

Была пятница. Или суббота. Я не помню. Время сморкается в тряпочку пространственно-временного континуума, когда ты не можешь остановиться играть сутками напролёт. Я сидела в наушниках, скрестив ноги на стуле, и била Танцовщицу Холодной Долины.

Она один из самых жестоких боссов в игре. Две фазы. На первой она танцует, и её движения обманчиво грациозны, и ты думаешь, что можешь прочитать её, а она бьёт тебя в лицо ледяным клинком. На второй она превращается во что-то огромное, чудовищное, безумное, и вся её грация становится яростью, и она не останавливается, она атакует и атакует, и у тебя нет времени лечиться, нет времени дышать, ты просто перекатываешься, перекатываешься, перекатываешься, и ждёшь окна.

Я умерла раз двадцать. Может, тридцать. Я потеряла счёт. У меня болели запястья. Глаза жгло от напряжения. Но я не могла остановиться.

И вот. У неё остался пиксель здоровья. Один. Тупой, жалкий, мерцающий пиксель. Она замахнулась я увидела, это третий фрейм, я знаю этот замах, я умерла от него четырнадцать раз я перекатилась вправо, идеально, точно в тайминг, и ударила наотмашь и. Я победила её!

"ДА! СУКА! ДА!" – заорала я вслух. Отбросила геймпад на стол. Дышала тяжело, ладони мокрые, улыбка до ушей. Я радовалась. Мне было хорошо. Мне было больно и хорошо одновременно, и это было первое «хорошо» за неделю, за месяц, я не знаю за сколько.

Я обернулась заорать ещё раз, может, подпрыгнуть и увидела его.

Он стоял в дверях. В трусах и майке. С банкой пива в руке. Смотрел на меня с таким выражением, будто я при нём начала есть сырое мясо. Как будто я сделала что-то непристойное. Как будто мой восторг это что-то грязное.

– Ну это уже вообще, Маш, – сказал он. Скривился. – Красный флаг просто.

– Что? – я сняла наушники. Улыбка всё ещё была на моем лице, но она уже начала коченеть, как труп.

– Девушка не должна играть в Dark Souls. Это пиздец как странно выглядит. Я видел эту игру в компах, когда мы с пацанами на выходных гоняли в Fortnite. В неё задротят кринжовые пацаны. Ты вообще в курсе, как ты со стороны сейчас смотрелась? Орешь матом на телевизор.

Моя радость сдулась моментально. Как будто он выдернул штекер из розетки. Один миг и всё. Пусто. Внутри холодная дикая ярость завернутая в пустоту.

– Я победила сложного босса, – тихо сказала я. Голос ровный. Мёртвый.

– Радости полные штаны. Лучше бы посуду победила.

Он сделал глоток пива. Развернулся. Накинул куртку с вешалки. Хлопнула входная дверь. Он ушёл к себе, живёт-то он в этом же подъезде. В свою квартиру, где нет меня, нет Dark Souls и Танцовщицы Холодной Долины, а есть только он, его пиво. И Fortnite и его правильная картина мира, в которой девушки сидят тихо и ждут, пока парень вернётся.

Я осталась.

Сидела на стуле. Геймпад на столе. Экран светился: костёр, сохранение, тишина. Наушники на шее тихо шипели игра ещё работала.

Я ждала, когда накроет. Когда привычная пустота заполнит меня, как вода заполняет трюм пробитого корабля. Когда я скажу себе: «Ну вот, опять ты всё испортила, опять ты слишком громкая, слишком странная, слишком не такая».

Но меня не накрывало.

Вместо пустоты пришло что-то другое. Холодное. Прозрачное. Как лёд на луже в январе, сквозь который видишь дно. Я смотрела на закрытую дверь и думала.

Он ходит в компьютерный клуб на выходных. Играет в Fortnite с пацанами. Fortnite это игра, где можно умереть и тут же возродиться. Где нет последствий. Где можно строить башни из дерева и прятаться за ними, и если тебя убьют ничего, следующая катка. Безопасная. Бессмысленная. Инфантильный батл рояль. А я играю в Dark Souls. Где каждая смерть стоит мне прогресса. Где ты либо учишься, либо умираешь снова и снова, и никто не придёт тебя спасать.

Он бы даже до первого босса не дошёл, умер бы три раза, разозлился, сказал «игра говно, баланс сломан» и пошёл обратно в Fortnite. Потому что форточка не требует от него быть лучше она говорит: «Ты и так нормальный, 28 место из 100».

Dark Souls говорит: «ты не нормальная. ты слабачка. встань и стань сильнее!».

Я встала. Подошла к двери. Открыла. Посмотрела на лестницу. Туда, где он жил. Где он сейчас допивал своё пиво и, может быть, рассказывал пацанам в дискорде, как его «тёлка играет в дарк солс и в какие-то жёсткие игры, красный флаг, братцы».

Я не почувствовала грусти. Не почувствовала обиды. Я почувствовала холодную и прозрачную, кристаллическую ярость, как лёд на луже. Ярость человека, который только что убил нечто, что сильнее этого мужика в тысячу раз. Он мелкий моб. Он враг в первой локации, которого все проходят, даже не замечая. Он препятствие, которое я перешагнула, даже не посмотрев вниз. Он думает, что он мой судья? Что в своей жизни способен решать, что «должна» делать девушка? Я закрыла дверь. Вернулась к столу. Села. Написала двум символам: "я только что прошла Танцовщицу Холодной Долины" ответ в ту же минуту: "Маш я до неё даже не добрался! ты крутая" и потом видеокругляшок от него где он показывает где он завис.

Открыла блокнот. Тот самый, с растянутой резинкой. Взяла ручку и написала несколько строчек. Коротких и рубленых, как удары меча в телеграмму.

ты говоришь мне: красный флаг

ты говоришь мне: не как женщина

ты говоришь мне: лучше бы посуду

Я отложила ручку. Посмотрела на строчки. Кривые, неровные, с наклоном влево. Это не поэзия. Мне понравился мой почерк. Теперь я пишу пальцами, которые прошли в игре дальше чем мой интернет-друг, который вообще кажется только и делает что играет в игры на этом карантине. Хотя я такая же. Снова достала телефон. Снова сообщение Двум символам:

"парень сказал, что я не как девушка с этим дарк солс. и ушёл к себе."

xk: "мне пох на твоего парня, ты как?"

"я злая. впервые за долгое время не пустая. а злая. а ты нормально?"

xk: "всё супер, нужно нагнать тебя в игре. пиши если чо"

Я положила телефон. Открыла Steam. Посмотрела на свой профиль. Значки ачивок выстроились в ровный ряд: Dark Souls III 47% достижений. Почти половина. Я пройду всё. Я выбью 100%. Я не брошу на полпути, хоть я и не сдохла в первой же локации.

Костёр на экране горел. В игре костры грели. В жизни нет. Но я знала, что это значит. Костёр это место, где ты отдыхаешь перед следующей битвой. Ты сидишь. Ты отдыхаешь. Ты точишь меч. И потом встаёшь. Я выключила игру. Выключила свет. Легла на кровать.

Завтра я встану. Завтра я надену тёмно-синий кардиган с кривым карманом. Завтра я пойду на проспект Мира, мимо табачки, мимо аптеки, мимо лавки Веры. И может быть, может быть я зайду. И может быть я спрошу.

А может, и нет. Не знаю. Кстати злость осталась. И она была теплее, чем любой костёр. Потому что она была настоящая.

Утро началось не утром.

Я обнаружила себя на лавочке в сквере не в том, который рядом с домом, а в другом, через две остановки, у библиотеки которую закрыли ещё в прошлом году. Телефон был в кармане. Заряд двенадцать процентов. Время 10:47. Это была информация. Остального не было.

Я сидела и смотрела на голубей. Их было трое. Один клевал что-то у урны, двое просто стояли. Я пыталась вспомнить как пришла сюда и не могла. Не в смысле «смутно помню» в смысле совсем ничего. Последнее что было я мыла кружку на кухне, парень что-то говорил из комнаты, я не слушала. Потом сквер. Между ними ничего, как вырезанный кусок плёнки.

Это бывает. Я знаю что это бывает.

Я встала. Колени не хрустнули хорошо. Значит сидела недолго. Или долго, но двигалась до этого не знаю как это работает с коленями, я не врач. Прощупала карманы: телефон, ключи, сто двадцать рублей монетами. Монеты это странно, я обычно не ношу монеты. Может выгребла из кармана куртки которую давно не надевала. Может нашла где-то. Может кто-то дал.

Сто двадцать рублей это не на автобус. На автобус у меня карта, карта тоже была в кармане. Значит сто двадцать рублей просто сто двадцать рублей.

Я пошла в сторону проспекта.

Голова была нормальная не кружилась, не болела. Тело тоже нормальное. Просто пустое, как будто из него вынули что-то и пока не положили обратно. Я знаю это состояние. Оно проходит. Надо поесть тогда быстрее.

В Бургер Кинг я зашла потому что он был ближайшим. Не потому что хотела именно воппер просто там тепло и там кормят и туда можно зайти не объясняя зачем ты здесь и что с тобой.

Взяла воппер и картошку. Хотела ещё кофе, но на кофе не хватало я уже потратила с карты сколько-то на что-то, телефон показывал уведомление от банка которое я не открывала. Взяла воду. Бесплатно налила в стакан из автомата, это вообще-то не вода а просто холодная жидкость с запахом пластика но всё равно.

Место у окна было свободно. Я люблю у окна есть куда смотреть кроме других людей.

За соседним столиком мужик.

Я его заметила не сразу. Сначала поднос, потом картошку, потом воппер развернула обёртку, она прилипла с одного угла, пришлось тянуть аккуратно чтобы не смялось. Потом посмотрела в сторону и он там был.

Лет тридцать пять. Может тридцать два, может тридцать восемь я плохо угадываю возраст у людей которые выглядят так, как будто возраст для них не особо важная категория. Короткие волосы, никакой небритости. Кофе большой, уже наполовину выпитый. Ноутбук, тройник в розетке, от тройника два провода к ноутбуку и к телефону. Телефон лежит экраном вниз.

Сидит прямо. Не напоказ просто так сидит. Как будто другого варианта нет.

На экране что-то с линиями. Схема, цифры, несколько вкладок. Он листал быстро, уверенно, и одновременно как будто злился. Не на экран. Внутрь. Как человек который ищет ошибку в собственном расчёте и не может найти, и злится не на задачу, а на себя что не видит.

Я укусила воппер. Слишком большой кусок всегда так делаю, и всегда соус на пальцы, и всегда удивляюсь как будто первый раз.

Слизнула. Он покосился среагировал на движение, не специально. Я посмотрела в ответ. Он не отвёл взгляд с той поспешностью которой отводят когда хотят сделать вид что не смотрели. Просто кивнул. Коротко. Мы оба здесь, это нормально.

Я отвела взгляд первой.

Тихо было. Не тихо в Бургер Кинге никогда не тихо, там фоновый гул, чьи-то дети, касса. Но в том смысле что между нами было тихо, и это меня почему-то раздражало.

Я достала телефон. Открыла телегу три непрочитанных. Лиза: «ты куда пропала». Мама: «позвони». Ещё одно от номера без имени, я не открыла просто видела первые слова в превью: «ну ты где вообще».

Не знаю кто это. Или знаю, но не сейчас.

Убрала телефон.

Он что-то набирал. Быстро не как человек который пишет, а как человек который думает руками. Остановился. Потёр переносицу двумя пальцами, большим и указательным, крепко, как будто выдавливает что-то изнутри. Потом открыл глаза и снова начал. Ещё быстрее.

Я подумала: он не здесь.

В смысле физически здесь, в Бургер Кинге, с остывшим кофе и тройником в розетке. Но голова его была в другом месте. В этих схемах, в этих расчётах, в какой-то задаче у которой я не знаю ни условия ни ответа. Он просто занял тело место пока голова работала.

Я так тоже умею. Только у меня наоборот тело есть, а голова куда-то уходит и не всегда возвращается вовремя. У него голова явно была при нём. Просто занята.

Тут всегда так долго делают? сказала я.

Непонятно зачем. Слова вышли сами я их не планировала. Просто тишина между нами стала такой плотной что захотелось её поковырять.

Он вышел из своего экрана. Именно так вышел, как выходят из комнаты где что-то важное происходит без тебя. Посмотрел на меня нормально. Без оценки, без интереса с подтекстом. Просто посмотрел.

Обычно быстрее, сказал он. Смена плохая, наверное.

Голос ровный. Негромкий. Ответил и не закрылся сразу, и не продолжил. Оставил паузу. Как оставляют дверь приоткрытой не настежь, просто не защёлкнули.

Я почувствовала что надо что-то сказать ещё.

Вы тут работаете?

Бываю. Розетки нормальные.

Серьёзный подход, сказала я.

Стараюсь, сказал он.

И чуть-чуть улыбнулся. Уголком, почти незаметно. Не мне просто так. Как улыбаются когда что-то на секунду отпускает внутри.

И вернулся к экрану.

Всё. Разговор закончился.

Я сидела и чувствовала что-то странное. Не разочарование не то слово. Скорее как когда читаешь предложение и оно обрывается на середине и ты ищешь продолжение на следующей строчке а там уже другое. Не потому что предложение было плохим. Просто оно закончилось раньше чем ты успела понять о чём.

Он ответил вежливо. Ответил нормально. Не проигнорировал, не был грубым. Просто ответил и ушёл обратно в свою работу. Как будто я это один из параметров задачи, который он учёл и двинулся дальше.

Я не привыкла к этому. Обычно когда я говорю с незнакомыми людьми что-то происходит. Или они хотят продолжить, или они хотят закончить и это тоже чувствуется. А тут ничего. Нейтральность без холода. Вежливость без исполнения вежливости.

Я съела ещё картошку. Одна упала на поднос. Я подняла и съела.

Потом я смотрела на него и пыталась понять что он считает.

На экране было что-то с топографией или мне показалось. Линии которые могут быть рельефом или могут быть схемой здания или могут быть вообще чем угодно, я не инженер. Цифры мелкие, я не читала. Несколько окон открыто одновременно, он переключался между ними быстро, как человек который держит в голове сразу несколько уровней одной задачи.

Я подумала про игру про Still Road, про то как персонаж идёт через поля и города и у него есть карта и он знает куда. Этот мужик был похож на человека у которого есть карта. Не в телефоне внутри. Маршрут, точки, приоритеты. Он знал зачем пришёл в этот Бургер Кинг не поесть, за розеткой и это была маленькая деталь, но она что-то говорила. Что он не случайно делает даже мелкие вещи.

Я не знаю зачем я пришла в этот Бургер Кинг.

В смысле знаю: поесть, тепло, близко. Но до этого я сидела на лавочке у закрытой библиотеки и не помню как там оказалась. Значит утро у меня началось без карты. Я просто шла куда-то, потом очнулась, потом пришла сюда. Это не маршрут. Это дрейф.

Он поднял взгляд от экрана не на меня, просто в пространство. Как смотрят когда думают и взгляд расфокусируется сам. Потом снова вниз.

У него были усталые глаза. Не от недосыпа от другого. Как будто он давно что-то тащит и не ставит.

Я хотела спросить что он считает. Прямо так спросить что там, в этих схемах, что важного. Но это же странно. Незнакомому человеку в Бургер Кинге что вы считаете. Он бы посмотрел на меня и вежливо объяснил что не может говорить о рабочем или что-то в этом роде. Или не объяснял бы просто снова уголком улыбнулся и вернулся к экрану.

Я не спросила.

Кола стала тёплой. Надо было взять сок. Я всегда говорю себе взять сок каждый раз. И каждый раз беру колу. Это не безволие. Это что-то другое, у чего нет нормального названия.

Он закрыл один файл. Открыл другой. Там были таблицы цифры в ячейках, много строк. Он смотрел на них и что-то тихо говорил себе под нос я не слышала что, только видела что губы чуть двигаются. Считал, наверное. Или проверял.

Я подумала: он защищает что-то.

Не в романтическом смысле не рыцарь, не герой. Просто по тому как он сидит, по тому как работает в этом было что-то такое. Человек у которого есть что-то что надо удержать. Не себя что-то снаружи. Я не знаю что именно. Может людей, может территорию, может просто задачу которая важна потому что за ней стоит что-то живое.

Или я придумала. Я всегда придумываю людям биографии конструирую им жизни из осанки и тройника в розетке. Потом удивляюсь что они не совпадают с тем что внутри.

Он допил кофе дно стакана, последний глоток. Поставил. Снова к клавиатуре.

Я поняла что съела всё и воппер и картошку. Не заметила когда. Просто поднос пустой и руки в соусе и стакан с тёплой колой.

Встала. Собрала поднос.

Он не посмотрел.

У урны я задержалась дольше чем нужно.

Выбрасывала стакан, потом обёртку, потом стояла и не уходила. Обернулась не специально, просто вышло. Он сидел боком, профиль. Плечи прямые. Кофе пустой у локтя. Что-то в экране линии, расчёты, задача у которой нет названия на моём языке.

Я стояла и смотрела на него и чувствовала что-то тупое и нехорошее не обиду, не влюблённость, не зависть. Что-то про разницу. Он знает что считает. У него есть задача и карта и маршрут и он пришёл сюда за розеткой и уйдёт когда закончит. А я пришла сюда потому что три часа утра выпала из памяти и мне надо было поесть и согреться и я не знаю куда иду после.

Он не виноват в этой разнице. Он вообще не знает об этой разнице. Он даже не смотрит в мою сторону.

Именно это и было странным что не смотрит. Не потому что я хотела чтобы смотрел. Просто я привыкла что люди так или иначе реагируют кто-то хочет продолжить, кто-то хочет закончить, кто-то смотрит с интересом или без. Он отреагировал ровно настолько насколько я обратилась ни больше ни меньше. Как будто я для него была одним из параметров пространства. Не важным, не лишним просто учтённым.

Может это и есть нормально. Может именно так и выглядит человек у которого всё в порядке с границами.

Я не знаю как это.

На улице было холодно. Утром обещали плюс двенадцать, я оделась не под плюс двенадцать под то что было в голове когда одевалась, а в голове было непонятно что. Кофта тонкая. Зато ключи есть и карта есть и сто двадцать рублей монетами.

Дошла до остановки. Села на лавочку железная, холодная, та же история что всегда. Достала телефон, открыла телегу, написала два символа которые никому ничего не объясняют: сегодня утром потеряла кусок. не помню как оказалась у библиотеки на краснознаменной.

Подождала.

Ответ пришёл через три минуты: ела сегодня?

Я посмотрела на это сообщение. Потом написала: да. воппер и картошку. сидела в бургер кинге.

он: и?

Я подумала что написать. Про мужика за соседним столиком с чертежами и тройником в розетке. Про то что пыталась с ним говорить и что-то не считалось. Про то что он ушёл в свою работу и не посмотрел когда я уходила. Про разницу между человеком с картой и без.

Написала: ничего. просто поела.

он: хорошо.

Я убрала телефон.

Автобус пришёл через четыре минуты. Я зашла, приложила карту, прошла в середину, села у окна. Стекло холодное прижалась лбом.

За окном город ехал мимо. Панельки, светофоры, автомойка, кинотеатр. Всё на своих местах. Всё движется по своим маршрутам.

Я думала про схемы на экране. Про то что там было линии и цифры и задача которую он решал не останавливаясь. Что он считал. Что важного было в этих расчётах что он не мог поставить на паузу даже в обед.

Наверное что-то живое. Что надо удержать.

Или я опять придумала.

Автобус затормозил. Я вылетела чуть вперёд, поймала себя руками за спинку сиденья. Водитель матерился впереди кто-то подрезал.

Я вернулась к стеклу.

За окном Бургер Кинг уже давно остался позади через три остановки или четыре, я не считала. Он там сидит, наверное, до сих пор. С ноутбуком и тройником и схемами. Или уже ушёл решил что надо было решить и собрался и вышел. Именно так, по плану.

Я не знаю как его зовут. Он не знает как меня.

Это нормально. Так и должно быть с людьми в Бургер Кинге в середине недели.

Просто иногда смотришь на кого-то и чувствуешь эту разницу между собой и ими и не знаешь что с этим делать. Не завидуешь, не хочешь быть ими. Просто замечаешь. Как замечаешь что у кого-то внутри тепло а у тебя сквозняк и непонятно откуда.

Автобус ехал дальше. Я смотрела в стекло.

Автобус довёз. Двор, подъезд, лифт.

Ключи в замке. В квартире пахло его пивом и закрытым окном.

Я открыла окно — сквозняк прошёл по кухне, как тот холод от стекла, только теперь он был внутри, а не снаружи. Опять легла не раздеваясь.

Я думала про мужика с картой. Про то, что у него есть задача, а у меня — провал. Про то, что он считает, а я — нет. Потом думала про маму. Про её «позвони». Про то, что я не позвонила.

Потом ни о чём. Уснула.

Проснулась от холода. Окно так и не закрыла. За ночь температура внутри выровнялась с температурой снаружи, и теперь я была частью двора: такая же холодная, такая же пустая. Телефон на тумбочке — мама писала ещё два раза. Я не открыла. Просто лежала и чувствовала, как живот сжимается — не от голода, а от чего-то другого, что живёт там и иногда просыпается, когда мне кажется, что всё нормально.

Прошло три дня. Я знаю, что три, потому что мама пишет каждый день, и я каждый раз отвечаю «всё ок», и каждый раз это разные сутки, которые выглядят одинаково: проснуться, кофе, окна, телефон, окна, сон. Три дня без карты. Три дня дрейфа. А на четвёртый утром живот скрутило так, что я проснулась от этого — и впервые за эти дни поняла, что хочу выйти из квартиры. Не куда-то. Просто выйти.

Проснулась от резкой боли в животе. На этот раз гораздо больнее и от этого непривычно, как будто внутри кто-то сжал кулак вместе с кишками и забыл разжать. Лежала и ждала, пока этот урод отпустит. Не понимаю ещё парень ушёл или спит, не хочу проверять. Я уснула на диване на кухне, а он меня даже не позвал в спальню.

Встала. Колени хрустят. В ванной включила свет и сразу выключила — на лицо в зеркале с утра лучше не смотреть. Подбородок обсыпало, и на лбу тоже, красное на бледном. Кожа решила за меня, какой сегодня день. Щёлкнула выключатель снова. Замазала тональником, растёрла пальцами, стало хуже. Смыла. Оставила как есть.

Кофе. Чайник, кружка, две ложки растворимого. Потом ещё одна, потому что первая чашка ничего не сделала, даже не стало теплее в руках. Живот всё ещё сжат, но ходить можно. Я открыла холодильник: пусто, если не считать кетчупа и половины огурца, который уже не огурец, а биоматериал. Закрыла.

Телефон. Мама: Машенька доброе утро ты сегодня дома?

Я написала: привет мам. нет, дела. Дела. Красивое слово. У меня сегодня одно дело — дойти до книжного магазина на проспекте Мира и сказать женщине, которую я видела один раз в жизни, что я хочу провести у неё вечер поэзии. Сказать это так, как будто я только что придумала. Как будто не репетировала в голове три дня.

Мама ответила: оденься тепло

Я открыла заметки. Там черновик — слова, которые должны стать стихом, но пока не стали:

замёрзшие руки — тёплое «можно» я хочу войти в дверь которой нету вяз и акация шумят пустой видишь это, видишь это

Перечитала: опять корявая херня. Ритм хромает. «Я хочу войти в дверь которой нету» — это я откуда-то украла, или мне кажется? Не помню. Оставила.

Листала вверх — старые стихи, октябрь, сентябрь. Те, которые я читала в «Кофеине» на Апрельской до ковида. Они были другие, злее, длиннее, с матом и с кровью. Одно начиналось: «я для тебя сплошное испытание / и помнится, тебя предупреждала / что у меня другое воспитание / стихи я проституткам не читала». Я тогда стояла на помосте в микрофон и орала это, и кто-то засмеялся, и мне было хорошо. Сейчас я пишу тише. Не знаю, это рост или усталость. Может, одно и то же.

Оделась. Кофта, куртка, шарф. Шапка, которая мне не идёт, но я ношу её не ради компромисса со здравым смыслом в минус восемь, а для образа. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей — сойдёт. Для кого — не знаю.

На улице было так холодно, что первый вдох обжёг нос и я чихнула. Двор: лавочки под снегом, детская площадка, горка. Никто ещё не натоптал — свежий снег выглядит так, как будто ничего не было. Это его работа, наверное.

Я пошла не через проспект, а дворами. Не знаю зачем — может, потому что после книжной мне нужно будет к Ане, а от дворов ближе. Или потому что хотелось пройти мимо школы. Не моей — другой, чужой, но тоже типовой, и от неё пахнет так же: мелом, железом, забором. Забор покрашен синей краской, облезшей. За ним — турники под снегом, спортплощадка с разметкой, которую не видно. Окна тёмные — суббота, кажется. Или нет. Я не помню, какой день. Всё стало меньше, чем мне казалось в детстве. Или я стала больше. И от этого не легче.

Достала телефон. Открыла чат с Аней, зажала иконку микрофона: «Ань, привет, я тут иду, замёрзла как собака, хочу погреться где-нибудь, короче я иду на проспект, потом к тебе приду, мы же в шесть? Или в семь, я забыла, скинь время, я потом перезвоню, ладно, всё, целую».

Отправила. Голосовое длилось тридцать секунд, но я уместила туда столько ненужных слов, что хватило бы на три минуты текстом.

Вышла из дворов на проспект Мира. Широкий, с трамвайными путями посередине. Фонари уже горели, хотя было только четыре часа — зимой в городе N темнеет так рано, что кажется, будто день пропустили. Я прошла мимо аптеки с зелёным крестом — мигал, как всегда. Мимо парикмахерской, где в окне девушка стригла кого-то быстрыми точными движениями — я видела её много раз, ни разу не зашла. Мимо табачки, где я работаю, — она была закрыта, свет выключен, и странно видеть своё рабочее место снаружи, тёмным, как будто оно без меня не существует.

И вот — книжная. Маленькая вывеска, тёплый свет внутри. На подоконнике что-то — не видно, стекло запотело. Я остановилась. Сердце стукнуло не там, где обычно, — выше, в горле. Руки засунула в рукава куртки.

Развернуться и пойти к Ане, сказать «не зашла, было закрыто». Аня бы поверила. Все мне верят, когда я вру, — в этом проблема.

Толкнула дверь.

Внутри пахло бумагой и кофе. Не кофейным кофе, а тем, который варят для себя, не для гостей. Тепло ударило в лицо, и я почувствовала, как кожа на щеках начала гореть — не от стыда, от перепада температуры. Хотя может и от стыда тоже. Волосы от снега совсем мокрые.

Кошка. На подоконнике сидела кошка с мятыми ушами и смотрела на меня так, как будто я пришла на собеседование и она — комиссия. Я чуть не сказала ей «привет», но удержалась.

За кассой стояла женщина. Чёрная водолазка, бордовые губы, фартук. Она посмотрела на меня — коротко, оценивающе. Я поняла, что до сих пор держу телефон в руке, экран горит, голосовое Ане отмечено синим.

Я пошла вдоль полок. Провела пальцами по корешкам — некоторые книги старше меня, это видно по желтизне и запаху. Они не как товар, а как чужие вещи в чужом доме — трогаешь осторожно. Остановилась у современной прозы. Вытащила книгу, посмотрела обложку, поставила обратно.

«У вас есть…» — начала я и запнулась. Не потому что забыла. Потому что искала не автора, а оправдание: зачем я здесь. «Чтобы было коротко. И чтобы потом думать».

Она кивнула на полку. «Почти всё тут такое».

И тут я сказала: «Я вообще стихи пишу». Не гордо. Быстро. Как будто боялась, что слова испортятся, если подержать их во рту слишком долго.

Она посмотрела на меня. Холодный взгляд. Но не злой. Как-то иначе. И спросила: «Стихи — это чтобы кого-то победить или чтобы не умереть?»

Вопрос был неприличный. Я так давно ждала этого вопроса, почему я пишу стихи, что ответ вылетел сам: «Чтобы… чтобы не быть такой смешной».

Она кивнула, достала с полки тонкую книжку и положила рядом с кассой. «Вот это в подарок. Ничего не надо объяснять».

Подарок. Мне. Я держала книгу и не знала, куда деть руки. Мне давно никто не дарил просто так. Я всегда та, кто приносит. Молоко, пончики, вкусняшки, идеи. Я приношу, а мне говорят «спасибо» или «это много».

И тогда я сказала. Произнесла фразу, которую репетировала три дня, и она вышла не так, как я планировала, — быстрее и громче:

«А можно у вас сделать вечер? Поэзия, музыка. Я могу людей привести».

Она смотрела на меня. Я видела, как она решает. Секунда. Две.

«Можно».

Одно слово. И внутри меня всё встало на свои места. Как когда долго не можешь вдохнуть, а потом вдруг можешь. Даже живот отпустило.

Она добавила: «Только не "вечер". Давай в следующий вторник. В семь вечера приходи и обсудим детали. Если не придёшь, я не обижусь. Но запомню».

Я кивнула. Сглотнула. Мне хотелось сказать спасибо, но я знала, что если открою рот — скажу слишком много. Я так делаю, когда мне хорошо.

У двери я остановилась. Оглянулась — кошка смотрела с подоконника.

«У вас тут… как будто можно дышать».

Вышла. Дверь закрылась.

Холод ударил снова и я чихнула, но теперь иначе — я его чувствовала, и это было хорошо, потому что я вообще чувствовала. Книга в руке — тонкая, в мягкой обложке, я прижала её к куртке.

Я шла и повторяла про себя: можно. Мне сказали «можно». Не «попробуй», не «посмотрим», не «ну ладно». Можно.

Достала телефон. Два символа в контактах. Написала:

помнишь я хотела спросить разрешения в магазине сделать вечер стихов? мне сегодня сказали «можно»

Убрала телефон в карман, не дожидаясь ответа. Книга в руке. Снег под ногами. Впереди — Аня, афиша, вечер, стихи.

На проспекте у остановки я остановилась. Мимо прошёл трамвай — жёлтый, с запотевшими окнами, внутри головы и тени. Я посмотрела ему вслед и подумала, что он едет по рельсам, и у него нет выбора, и ему от этого наверное спокойно. Мне бы так.

Телефон мигнул. Два символа: Маш, как будет готова афиша скинь мне тоже, я посмотрю

Он не написал «поздравляю». Не написал «круто». Написал — скинь афишу. Как будто всё уже решено и дальше — дело. Я убрала телефон и пошла к Ане.

К Ане я пошла через парк. Можно было по проспекту — быстрее, фонари, люди. Но после книжной мне нужна была тишина. Я даже музыку не включила, просто шла с холодными наушниками в ушах и слушала, как снег скрипит под ногами.

Парк зимой нарисован маркером: чёрные ветки, белое на сером. Фонари горели через один, половина сдохли. Свет лежал пятнами, и между пятнами — темнота, в которую нормальный человек не пойдёт. А я пошла, потому что мне нравится не быть нормальной, пока никто не видит.

Книга от Веры — я уже думала о ней как «от Веры», хотя она мне не сказала как её зовут, может я имя на вывеске видела, может придумала — лежала во внутреннем кармане куртки. Грела через кофту и футболку. Бумага греет только если горит, я знаю. Но эта грела.

На лавочке у фонаря — того, который работал — сидел мужик. Просто сидел в куртке, лысый, руки в карманах. Не пьяный вроде. Не бездомный. Просто человек на лавочке в парке зимой вечером без шапки.

Я придумала ему жену, которая сказала «не приходи сегодня». Двушку на пятом этаже, где пахнет пельменями и шашлычным кетчупом. Котик на подоконнике. Потом придумала другой вариант: живёт один, работает на секретном заводе, дома чисто, потому что некому мусорить. Потом третий: ждёт девушку, она опаздывает, а он не звонит, потому что боится услышать «я не приду». Три версии, пока шла мимо. Я всегда так. С прохожими проще, чем с собой.

Мужик остался позади. Я не обернулась. Он просто исчез, как только я прошла мимо.

У церкви свернула направо. Мимо «1000 мелочей» — закрыто, но пластиковая ёлка с гирляндой мигала в витрине сама для себя. Мимо дома с аркой, во дворе которого я однажды целовалась с мальчиком, имя которого забыла, а арку помню. Мимо магазина с объявлением на стекле: «Продам что-то б/у, звоните после». После чего — не написано. Может, после конца света. Может, после обеда. Город N в миниатюре: одно приглашает, другое отменяет.

Подъезд Ани. Код на домофоне — я набрала автоматически, пальцы помнят лучше головы. Третий этаж пешком. Колени хрустят, как всегда. Мне двадцать с чем-то, а колени как у бабки, которая пережила холеру. На втором этаже за дверью телевизор орал что-то про погоду. На площадке между вторым и третьим — окно грязное, свет фонаря через него ложился мутным пятном на стену. Кто-то нацарапал на подоконнике «Лена +» и дальше затёрто. Лена, наверное, уже не живёт в этом доме. Или живёт и каждый день проходит мимо.

Я остановилась перед дверью. Пальцы заледенели. Рука поднялась к звонку и повисла.

Клик. Дзинь-дзинь.

Дверь открыла Аня. Пшеничные волосы распущены, длинные, до лопаток, и на кончиках — чуть волнистые, как будто она их заплетала на ночь и расплела утром. На плечах что-то вязаное, огромное — не свитер, не кардиган, а нечто третье, что она набросила поверх всего и решила, что сойдёт. Пахло от неё мандаринами. И свечой — у Ани всегда горели свечи, наверное даже когда светло. Она говорила, что огонь — это разговор, который не требует слов.

— Маш! Замёрзла? Заходи, чай с лимоном давно ждёт.

У неё всегда дома кто-то кого-то ждёт.

Квартира маленькая, однушечка. Но внутри кажется больше — потому что вещей мало. Это не минимализм из ИКЕА, а тот, который от переездов. Аня переезжала часто, я уже сбилась со счёта, и каждый раз вещей становилось меньше, как будто каждый переезд — это фильтр. Через него проходит только то, что поместится в одну сумку и не вызовет вопроса «а зачем тебе это».

На стене три открытки, приклеенные на скотч. Одна — с морем, совсем свежая, края ровные. Я пыталась вспомнить, когда Аня ездила к морю. Не вспомнила. Значит, не рассказывала. Или рассказывала, а я не слушала. Второй вариант хуже, но вероятнее.

На подоконнике камни. Настоящие — с пляжа, с речки, откуда-то. Гладкие, разноцветные, некоторые с белыми полосками. Один камень был новый — маленький, серый, с прожилкой кварца. Раньше его не было. У неё жизнь идёт, когда я не смотрю. Это звучит очевидно, но почему-то каждый раз удивляет.

На полке у окна раньше стояла колонка — маленькая, чёрная, Аня включала с неё музыку. Колонки не было. На её месте — пыльный прямоугольник, контур, как силуэт на месте преступления. Аня ничего туда не поставила. Просто пусто. Я посмотрела на этот прямоугольник и отвела глаза.

Аня налила чай — зелёный. Я терпеть не могу зелёный чай. От него всё время бегаю в туалет. И вкус, как будто кто-то помыл траву и слил воду в кружку. Но у Ани я пью, потому что отказаться — значит объяснять, а я сегодня уже достаточно объясняла.

Я села на табуретку у маленького стола. Аня — напротив, подтянула ноги под себя, обхватила кружку двумя руками. Свеча на столе горела — маленькая, в стеклянной банке, запах ванили.

— Ну? — сказала она.

— Была.

— И?

— Она сказала «можно».

Аня улыбнулась — одним углом рта, медленно. Как будто сначала проверила, точно ли рада.

— Я же говорила.

— Ты не говорила. Ты говорила «попробуй».

— Это одно и то же.

— Нет.

Она не спорила. Пила чай. Смотрела на меня — не на меня, а как будто чуть дальше, чуть за, туда, где у меня ничего нет, но она что-то видит. У Ани всегда такой взгляд. Не страшный. Просто дальше, чем я готова пустить.

— Ладно, — сказала она. — Давай к делу. Вторник, книжная, вечер. Стихи — твои. Музыку я найду, у меня есть плейлист, эмбиент, без слов, чтобы не мешало.

— А колонка?

Я спросила раньше, чем подумала. Посмотрела на полку — на пыльный прямоугольник.

— Я колонку Диме отдала, — сказала Аня. Тем же тоном, что и про музыку. Как деталь. — Найдём другую. Или с телефона через динамик, для этого размера хватит.

«Диме отдала». Не «Дима забрал». Отдала. Сама. Колонку, которую любила. Я хотела спросить — почему не вернёт, вы же расстались, — но не спросила, потому что знала ответ. Аня с мужиками всегда так: влезет, поживёт месяц или три, потом он уедет или она переедет, и остаётся с камнями на подоконнике и пустым местом на полке. Каждый раз как в первый. Я не понимаю, как можно удивляться в пятый раз, но она может. Может, это не глупость. Может, это что-то, чего у меня нет.

— Вы расстались? — спросила я.

— Угу. Неделю назад. Или две. Он уехал, я осталась. Как обычно.

Как обычно. Она сказала это и отпила чай, и свеча на столе мигнула, и всё.

— Ты как? — спросила я.

— Нормально. Работы много.

Она сказала «нормально» так же, как я говорю «нормально». Мы обе знаем, что это слово — не ответ, а крышка. Накрыл — и не видно, что внутри. Я хотела спросить ещё. Но с Аней нельзя тянуть за руку — не потому что она укусит, а потому что нырнёт. Я это знаю не потому, что я такая умная, а потому, что я такая же.

Аня вдруг встала и пошла к окну. Отодвинула штору, посмотрела вниз. За окном — двор, фонарь, лавочка, чья-то машина под снегом. Обычный двор.

— Красивый снег, — сказала она.

Я не поняла, к чему это. Может, ни к чему. Может, ей нужно было встать и посмотреть на что-то, что не смотрит в ответ.

Она провела пальцем по стеклу — медленно, сверху вниз. На запотевшем окне осталась мокрая линия, ровная, как шов. Я смотрела на эту линию и думала: через минуту высохнет.

Аня постояла ещё секунд пять. Потом повернулась, села обратно и сказала:

— Так. Ещё можно позвать девочек из книжного клуба, я посмотрю их чат.

Как будто окна не было. У Ани где-то есть дверь, которая закрывается быстрее, чем я успеваю заглянуть.

— Теперь афиша, — сказала она и встала снова. — Я тебя сфоткаю.

В животе скрутило спазм. Без предупреждения. Хотя я только что получила слово «можно» от чужой женщины и думала, что оно будет работать долго.

— Зачем?

— Для афиши, Маш. Нужно лицо.

— Может, без лица? Текст, дата, место.

— С лицом люди придут. Они хотят видеть, кто читает.

Я хотела сказать: я не хочу, чтобы меня видели. Но это неправда. Я хочу. Но не это лицо — с кругами, с мокрыми от снега волосами.

— Ладно.

Аня подошла к стене — белая, пустая, идеальный фон. Показала: встань сюда. Я встала. Спина прижалась к стене — холодная, бетон морозил даже через куртку. Руки повисли. Я не знала, куда их деть. Скрестить — будет как на похоронах.

— Расслабься, — сказала Аня.

Я напряглась сильнее. «Расслабься» — значит сейчас что-то будет.

Аня подняла телефон. Щёлкнула.

— Подожди. Подбородок чуть выше.

Я подняла. Шея напряглась.

— Не улыбайся.

— Я не улыбаюсь.

— Ты пытаешься. Не надо. Просто смотри на меня.

Она сказала это так, как говорит, когда ей важно. Не громко — тише. И я посмотрела на неё. На пшеничные волосы, на свечу за её спиной, на пустой прямоугольник на полке. Аня нажала кнопку.

— Вот, — сказала она. Голос другой — сосредоточенный. Листала фотки и молчала. — Иди сюда.

Я подошла. Она повернула экран.

На фото стояла девушка, которую я не узнала. Взгляд прямой, подбородок приподнят. Волосы мокрые, но это выглядело не жалко, а как будто ей похуй. Я смотрела на неё и думала: это не я. Это та я, которая существует только в чужом телефоне.

— Нравится? — спросила Аня.

— Не знаю, — честно ответила я.

— Себя всегда странно видеть. Я вот себя на фото терпеть не могу, а через год смотрю — ничо так была.

Она засмеялась. Я тоже. И подумала: через год Аня не будет жить в этой квартире. Через год камни будут на другом подоконнике, и может даже серый с кварцевой прожилкой не переживёт следующий переезд. Однажды фильтр станет таким узким, что и камни не пройдут. Живот свело плотнее.

Аня убрала телефон, села за стол, достала потрёпанный блокнот и карандаш. Начала рисовать — быстро, от руки. Прямоугольник, линии, буквы. Изящно, пару расчерков — и силуэт.

— Смотри. Фото здесь, крупно. Имя. Дата, время, адрес. Всё в печать.

На месте лица она нарисовала круг и волосы. Я смотрела на этот круг и думала, что он похож на меня больше, чем фотография.

— Можно шрифт рукописный? — я запнулась. — Не печатный. Как будто кто-то написал лично.

Аня подняла глаза. Посмотрела на меня. Долго — дольше, чем нужно для ответа. Как будто услышала не про шрифт.

— Сделаю.

Мы сидели ещё долго. Аня рассказывала про девочек-художниц, про то, что надо напечатать хотя бы двадцать штук и расклеить в кофейнях. Я слушала и кивала. К третьей кружке перестала чувствовать вкус чая — осталась только горечь между зубами и языком.

В какой-то момент Аня замолчала. Просто перестала говорить на полуслове, как будто мысль ушла из комнаты и она смотрела ей вслед. Потом спросила тихо:

— Ты когда-нибудь читала стихи, которые не помнишь что писала?

— В смысле?

— Ну, написала ночью, а утром — не узнаёшь. Как чужое.

Я подумала про заметки в телефоне. Про «пальцы как провода / под кожей ток / я не чувствую никогда»

— которое я нашла в мае и не помнила, как писала. Узнала интонацию, узнала слова. Но чувства не было. Как будто это написал кто-то, кто меня хорошо изучил.

— Бывает.

— У тебя — часто, — сказала Аня.

Она сказала это не как вопрос. Как факт. Я хотела спросить: откуда ты знаешь? Но промолчала, потому что она была права, и когда кто-то прав про тебя, лучше не трогать.

Аня встала, отнесла кружки к раковине. Я смотрела на её спину — узкую, в вязаном, волосы по лопаткам — и думала: она знает про меня что-то, чего я не знаю. Это должно пугать, но не пугает.

Я встала. Надела куртку. Книга Веры хрустнула во внутреннем кармане.

— Маш, — сказала Аня у двери. — Скинешь стихи? Те, которые будешь читать.

— Они ещё корявые.

— Все стихи корявые, пока их не прочитают вслух.

Я не знала, правда ли это. Звучало красиво.

— Ладно. Завтра зайду к Соне, поработаю и вечером скину.

Аня кивнула. Я открыла дверь, и она обняла меня — быстро, крепко, одной рукой, другой держала дверь. Пахло мандаринами и чем-то ещё — воском свечи, которая уже погасла.

На лестнице я остановилась между вторым и первым этажом. Телевизор за дверью на втором всё ещё орал — женский голос повторял «только сегодня, только сегодня». На стене у перил кто-то приклеил пустой стикер — жёлтый квадрат. Кто-то хотел написать записку, но не придумал что. Или написал и стёрлось.

Вышла на улицу. Снег. Мелкий, сухой, который не таял на куртке, а лежал крошками.

К Соне я пришла с шарлоткой.

Сама пекла вчера вечером, пока парень лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и смотрел что-то в планшете. Рецепт от мамы: яблоки, мука, сахар, яйца — я запомнила наизусть, потому что мама диктовала по телефону столько раз, что слова стали как мантра. Шарлотка каждый раз выходит немного другая. Мама говорит «ну, похоже». Эта получилась под углом — одна сторона поднялась, другой было не интересно. Но пахла правильно — яблоками и теплом.

Студия Сони — второе моё любимое место в городе. Переулок от проспекта, пять минут пешком, лестница скрипит на второй ступеньке — всегда.

— О, — сказала Соня. — Привет, солнышко.

— У меня шарлотка. И новость.

— Заходи.

Внутри тепло — обогреватель щёлкал в углу и думал о своём. Запах кофе и тканей. У Сони все запахи рабочие: ничего лишнего, ничего декоративного. Всё, что пахнет, делает дело.

Машинка стояла на большом столе у окна. Рядом — рулон тёмно-зелёной ткани, россыпь выкроек на бумаге. На другом конце стола — кофемашина с царапиной.

— Кофеёк будешь?

— Давай.

Она нажала кнопку, машина загудела. Я поставила шарлотку на угол стола, сдвинув стопку бумаг. На бумагах лежал белый конверт, официальный, с гербом. Я его не читала — просто переложила, чтобы не помять. Соня не посмотрела на конверт.

— Площадка? — спросила она.

— Откуда знаешь?

— Ты шарлотку испекла, Маш. Ты печёшь, когда у тебя что-то хорошее или совсем плохое. Шарлотка целая и вкусная — значит хорошее.

Я промолчала.

— Вера разрешила. В книжной лавке. Анька делает афишу.

— Круто, Маш.

Без восклицательного знака. Она подошла обнять — а я руками и ртом показала, что жую, обниматься рано. Она восприняла мой полуотказ абсолютно спокойно и вернулась к столу. Подвинула ткань, поправила выкройку. Села за машинку.

Машинка застрекотала.

Вот этот звук. Тттт-тттт-тттт. Ровный, монотонный, чужой пульс. Педаль качается, ткань едет под иглой, Соня смотрит вниз и ведёт линию. Это единственный звук, при котором в голове замолкает. Не музыка, не дождь, не тишина — от тишины только хуже. Именно машинка. Чужая ровная работа. Ты сидишь, тебя не трогают.

Я села в углу у окна, на табуретку. Достала блокнот — маленький, чёрный, из «1000 мелочей», сорок рублей. Половина исписана: списки, номера, обрывки строк, один глаз, нарисованный в автобусе. Чистые страницы — после закладки из скрепки.

Ручка синяя, обкусанная, без колпачка.

Сверху написала: «Стихи для вечера.»

И замерла. Машинка стрекотала. Ручка в пальцах. Бумага ждала.

Написала:

утром умылась, хожу по городу:

ищу места, где б пригодилась.

так тяжело выносить свою молодость

чему-то учиться.

сонливость.

Посмотрела. Нормально? Вроде. Для открытки. Для паблика с тремя подписчиками. Для лифта в поликлинике — повесить рядом с расписанием. Зачеркнула.

Написала ещё — про свет из окна, про утро, про снег. Ровненько и чисто, безопасный слог. Можно читать хоть маме. Хоть в церкви. Зачеркнула.

Машинка остановилась. Соня подняла лапку, вытащила ткань, обрезала нить.

— Не идёт? — спросила она.

— Пишу хуету. Красивую. Но ни о чём.

— А старые? Те ночные.

— Откуда ты знаешь, что ночью?

— Маш. Ты мне в три часа скидываешь голосовые, где читаешь. Я утром слушаю.

Я забыла. Или вытеснила. Голосовые в три ночи — шёпотом, чтобы парень не проснулся. Читаю с экрана макбука, голос дрожит не от холода, а от того, что слова настоящие и они выходят изо рта.

Машинка застрекотала снова.

Я открыла телефон. Заметки. Папка без названия — эмодзи, чёрное сердце. Внутри — тексты. Даты: ноябрь, декабрь, январь. Все ночные кстати. Пролистала. Нашла первый. Прочитала про себя:

во рту — горько,

на душе гадко,

купила парфюм

приторно-сладкий.

слышатся нотки горя,

совсем отчаялась.

в твоих глазах вижу море,

по волнам лодка качается.

в ней сидят двое,

прямо как мы, правда?

и курят, и спорят

в предчувствии водопада.

снова перестаралась,

снова смеюсь невпопад,

приторно улыбаюсь:

— чувствуешь мой аромат?

Нашла второй. Тот, который страшнее:

я простыла, кашляю,

тебе все равно,

потому что ты

беспечен и молод,

а я пью сухое коробочное вино,

и курю на балконе

голая

в холод.

где-то там, на верёвке, бельё сохнет,

я готовлю овсянку,

это мой быт.

можешь выстрелить,

если рука не дрогнет,

но я-то знаю —

она дрожит.

я не верю в чёрно-белые полосы.

говоришь, что тебе на меня плевать,

но любишь, как пахнут волосы,

когда приходишь

ко мне

в кровать.

Я закрыла телефон. Положила экраном вниз.

Это мои родные стихи. Не «утром умылась, хожу по городу». Это конкретная ночь, конкретный балкон, конкретный человек, который спит в соседней комнате. Это я без одежды, с сигаретой, в холоде, с видом, который мне нравится и который я никому не опишу. И это я должна прочитать вслух. В книжной лавке. Перед людьми.

Город N маленький. Все всех знают через одно рукопожатие. Кто-то услышит «приходишь ко мне в кровать» и подумает о нём. Кто-то расскажет.

А он. Если узнает. «Ты опять устраиваешь.» Или молчание, которое хуже. Или «прикольно» — и пиво, и телевизор, и тишина до утра.

Мама. «Курю голая на балконе.» Мама позвонит. Мама скажет голосом, от которого хочется залезть под одеяло: «Машенька, ну зачем так».

Я могу читать новые. Про свет из окна. Про утро. Все будут довольны. Вечер будет тихим и милым, и Вера скажет «нормально», и Аня обнимет, и я приду домой, и никто ничего не почувствует. Включая меня.

Машинка остановилась. Тишина.

— Сонь.

Она повернулась.

— Посмотри.

Я протянула телефон. Показать ей старые ночные строчки.

Соня взяла. Я встала и отошла к окну. За окном двор — лавочка, машина, сугроб. Я смотрела на сугроб и не дышала. То есть дышала, но не замечала, и от этого стало душно, и я заставила себя вдохнуть. Вдох получился рваный, громкий.

Тишина. Долгая. Дольше, чем нужно, чтобы прочитать два стиха.

— Маш, — сказала Соня.

Я повернулась. Она держала телефон. Смотрела не на экран — на меня.

— А он знает?

Я ждала «это хорошо» или «это смело». «А он знает?» Сонин вопрос оказался не про стих, а про то, что за ним.

— Нет, а зачем?

Соня положила телефон на стол. Взяла ткань. Опустила лапку. Машинка застрекотала.

Она ничего не добавила. Не сказала «читай» и не сказала «не читай». Спросила, услышала, вернулась к шитью. И от этого стало тяжко, чем если бы она сказала всё остальное. Потому что она оставила выбор мне. Я сидела ещё двадцать минут и пила кофе. Доедала шарлотку. Смотрела, как Соня шьёт. Потом взяла ручку. Открыла чистую страницу. Написала:

«1.» И ниже — медленно, строчка за строчкой — начала переписывать. В блокнот из телефона. От руки, синей обкусанной ручкой, кривым почерком. Первый стих. Горечь, парфюм, лодка, водопад.

«2.» Второй. Балкон. Вино. Рука вывела «голая» а шея стала горячей когда я подумала как про это читать. Дописала. «…когда приходишь ко мне в кровать.» Точка.

Закрыла блокнот.

— Маш, — сказала Соня. — Забери остальную шарлотку. У меня от яблок изжога.

— С каких пор?

— Всегда. Ты опять забыла.

Может, забываю. Или Соня уже поела и хочет, чтобы мне досталось. Забрала кусок, один оставила ей.

— Спасибо, — сказала я у двери.

Она прикольно хмыкнула и я вышла.

На улице шёл снег — мелкий, сухой, ложился на рукав и не таял. Я шла домой по проспекту. Мимо парикмахерской — свет, чей-то затылок в зеркале. Мимо аптеки с дурацким зелёным тусклым крестом.

Достала телефон. Два символа: "выбрала стихи. старые, которые ночью пишу. соня спросила знает ли он, сказала нет"

Убрала телефон. На светофоре нажала кнопку «ЖДИТЕ». Стояла. Ждала. Телефон мигнул: "а ты хочешь чтобы знал?"

Я смотрела на экран. Кто-то задел плечом — я не обернулась. Не ответила. Убрала телефон в карман.

Дорога до дома — семь минут. Я шла и думала: если прочитаю — он может узнать. Если не прочитаю — никто не узнает. Кроме меня. И Сони. И двух символов. И папки с чёрным сердцем, которая будет лежать в телефоне и пульсировать.

Снег сыпался. Ложился на рукав и не таял.

Ночью от Ани пришли фотки афиши. Три варианта. Я открыла в темноте, экран ударил по глазам — парень заворочался рядом на кровати, как будто уже хотел встать, может и не спал, я убавила яркость и легла на бок, телефон под одеяло, как в четырнадцать лет когда сидела вконтакте после отбоя.

Первый вариант — яркий, градиенты. Второй — чёрно-белый, строгий. Третий — моё лицо на тёмном фоне, крупно, и внизу мелким рукописным: имя, дата, адрес. Рукописный шрифт, как я просила: маркер и каллиграфия.

Я смотрела на третий и не могла закрыть. Девушка на макете смотрела прямо. Та же, что на фото — уверенная, которой похуй. Только теперь она была не в чужом телефоне, а в макете, готовом к печати. Готовом к стенам.

Написала Ане: "третий". Без объяснений. Аня ответила сердечком и добавила 'отправила в типографию'. Я убрала телефон под подушку и лежала с закрытыми глазами, но экран всё ещё светился внутри век.

И как в песне, начала слушать его дыхание. Ровное и уверенное: у него завтра обычный день. У меня завтра — двадцать раз приклеить моё лицо по всему городу N.

Уже утром позвонили из типографии и сказали, что можно забрать. До этого я не думала что они работают круглосуточно. Забрала их уже в 9:36. Мужик за стойкой сказал «двадцать штук, цветные, глянец» и положил тёплую пачку на прилавок. Запах краски не отдавал химическим, как я ожидала, аромат был свежим, только что родившимся. Я взяла верхнюю чтобы сравнить — цвета чуть ярче, чем на экране, лицо розовее. Пальцы начали потеть на глянце.

Положила в рюкзак и вышла на улицу. План расклейки был у меня в голове. Я ведь точно знала лучшие места в городе. Нет. Я просто пошла по рандомным местам:

Первая точка — книжная. Вера была внутри, кошка на подоконнике. Я достала листок и положила на кассу.

— Маша, афиша мне нравится, повешу у двери.

Она взяла скотч и приклеила ровно, по углам, без пузырей. Моё лицо на стекле книжного магазина между табличкой «открыто» и часами работы. Я подумала: если бы мне десять лет назад сказали, что моё лицо будет висеть в этом городе, я бы решила, что меня ищет полиция.

Вышла. Обернулась. Увидела себя через стекло — на двери, снаружи, для всех. Кошка за стеклом смотрела на афишу с той стороны. Мы обе изучали одну и ту же девушку.

Дальше — кофейня на Апрельской, та самая, с доской объявлений. За стойкой парень — бородатый, в фартуке.

— Привет. Можно у вас повесить?

Он взглянул на листок, потом на меня, потом на листок.

— Это вы?

Секунда. «Это вы» вместо «красиво» или «прикольно». Это: ты — та, что на фото?

— Ага.

Он кивнул.

— Доска вон там. Кнопки в банке.

Приколола между объявлением о йоге и листовкой «ищу соседку». Моё лицо между чужой йогой и чужой соседкой.

Парикмахерская. Девушка стригла кого-то — те же быстрые движения, что я видела через окно сто раз и ни разу не зашла.

— Вечер стихов, во вторник. Можно повесить?

Клиентка в кресле обернулась, увидела в зеркале — задом наперёд.

— А где это?

— В книжной. Через два дома.

— У Веры?

Я не знала, что кто-то знает Веру по имени. Город N маленький. Все рядом, но не все знакомы — и вдруг оказывается, что знакомы.

— Повесь у зеркала, — сказала парикмахер. — Там все смотрят.

Моё лицо в зеркале парикмахерской, рядом с чужими отражениями, куда только меня не занесёт.

• + + +

Я шла по проспекту с рюкзаком, в котором становилось легче. Листки убывали, а город принимал — молча и без вопросов, ему же всё равно. Хотя это не так. Это — «ладно, висишь — виси».

У остановки на Советской приколола между «куплю гараж» и «отдам котят». Ветер перекосил сразу. Поправила. Перекосило снова. Плюнула.

Потом — вокзал.

Я не планировала. Просто шла по проспекту, а он кончился, и начались панельки, а за панельками — вокзал, и я подумала: там тоже есть доска.

ЖД вокзал в городе N — это не красиво и не уродливо, это советское здание в каком-то там стиле для люди с чемоданами и встречающих, провожающих, а между этими двумя группами — табло с названиями городов, которые светятся жёлтым. Астрахань. Самара. Волгоград. Саратов. Каждое — чья-то жизнь за три тысячи рублей. Пахло железом и пирожками, и креозотом, керосином, арабскими духами. Если даже ночью кто-то прошёлся с этим парфюмом, то запах на сутки.

Доска объявлений у входа — фанера, вся в кнопках, скобах, клее и скотче. Я приколола между «сдам комнату посуточно» и «ищу попутчика». Моё лицо рядом с чьим-то бегством. Поэтесса между комнатой и попутчиком.

Я стояла и смотрела на табло. Самара — 22:40. Саратов — 06:15. Можно купить билет и уехать. Прямо сейчас. С рюкзаком, в котором осталось четыре афиши и шарлотка в пакете. Сесть в поезд и проснуться в другом городе, где никто не знает моё лицо, и начать всё сначала.

Я стояла и смотрела.

Потом развернулась и пошла обратно. Потому что у меня скоро вторник.

• + + +

Табачка. Моя табачка. Закрыта, сменщица не вышла плюс я сегодня не работаю. Но ключ есть.

Открыла. Зашла. Включила свет. Пятнадцать квадратов — три витрины, холодильник со снюсом, запах въевшийся, мой. Я достала листок и приклеила скотчем на стекло изнутри, лицом на улицу. Разгладила края. Отошла.

Моё лицо в витрине табачки «Pavilion». Поэтесса продаёт снюс. Или снюс продаёт поэтессу. Я повесила себя-поэтессу поверх себя-продавщицы. Здесь, где каждый день стою восемь часов и говорю «пакет нужен?».

Выключила свет. Закрыла. Постояла снаружи. Лицо светилось в витрине — единственное светлое пятно на тёмном стекле.

---

Домой пришла с почти пустым рюкзаком. Два листка осталось — один помялся. Положила на кухонный стол.

Парень вышел из комнаты. Взял пиво из холодильника. Увидел.

— Это что?

— Вечер стихов. Во вторник. В книжной лавке на проспекте.

Он взял листок, поднёс к глазам. Изучил фото. Потом меня. Потом фото. Открыл пиво — хлопок, шипение.

— Прикольно.

Положил обратно. Ушёл на диван.

Я стояла и смотрела на стол. «Прикольно» лежало там вместе с бумагой. Одно слово. Горло сжалось — выше живота, а еще между рёбрами, там, где должно быть «мне не всё равно», а вместо этого — звук откупоренной банки и телевизор.

Он сидел в трёх метрах и ел мою шарлотку и не знал, что в кармане моей куртки лежит его портрет, написанный ночью, пока он спал.

Я подождала. Хотела, чтобы он спросил ещё что-нибудь. Что за стихи. Когда начало. Можно ли прийти. Хоть что-нибудь, кроме «прикольно» и звука пива.

Он не спросил.

Я подошла к куртке, вытащила блокнот. Унесла в комнату. Положила под подушку — глупо, как в детстве, когда прятала дневник от мамы. Но другого места не было. Или было, а я не могла думать.

Легла. Блокнот под затылком — тонкий, но я его чувствовала. Как косточку, которую проглотила и которая застряла.

++++

Потом встала. Пошла на балкон.

Он стоял на кухне, я слышала — открыл вторую банку. Я закрыла балконную дверь, и звук исчез, и остался только город.

Красивый вид. Мне всегда нравился этот вид. Я не знаю, как его описать — просто красивый. Город, огни, что-то далеко. Зимой — по-другому красивый, холоднее и чётче, как будто кто-то протёр линзу.

Я стояла и курила и мне было холодно. Без куртки, в кофте, и холод забирался под рёбра, и я не уходила, потому что на балконе — моё. Здесь я могу стоять и не объяснять зачем стою.

Здесь я написала тот стих. Ночью. В ноябре или в декабре, не помню. Стояла — голая, потому что встала с кровати и не оделась, и было так холодно, что зубы стучали, и слова шли сами, без усилий, из того места, где обычно пусто. «Курю на балконе / голая / в холод.» Это было правдой. Абсолютной, физической. Холод на коже и слова на экране, и он спал через стену, и мне было одновременно больно и хорошо, и я не знала, как это называется.

Сейчас я стояла в кофте и курила и смотрела на город и думала: завтра я прочитаю это вслух. «Но любишь, как пахнут волосы, когда приходишь ко мне в кровать.» И все услышат. И он — может, тоже. Через кого-нибудь. Город N маленький.

Докурила. Затушила. Зашла внутрь. Он сидел на диване и смотрел телевизор без звука — картинки мелькали, свет по стенам. Я прошла мимо, и он не повернул голову, и я не остановилась.

В комнате достала телефон. Два символа: "расклеила по городу. в кофейне спросили это вы? я сказала да. ещё на вокзале повесила. стояла и смотрела на табло и думала уехать"

Пауза. Пальцы замерли. Добавила: "не уехала. у меня вторник"

Отправила. Легла. Закрыла глаза.

Телефон мигнул через несколько минут: "интересно куда бы ты уехала если не вторник"

Две буквы. Я выдохнула. Не поняла, что держала дыхание.

Понедельник. Проснулась и не поняла, спала ли. Бывает так: лежишь с закрытыми глазами шесть часов, а потом встаёшь и в теле ничего не изменилось, та же тяжесть, те же руки. Может, сон — это когда ты не помнишь, что не спала. Тогда я спала.

Парень ушёл рано, дверь хлопнула, я слышала сквозь что-то — сквозь подушку, сквозь блокнот под подушкой, сквозь стихи внутри блокнота. Он ушёл и квартира стала моей, и от этого стало не легче, а просторнее, и в этом просторе я лежала и смотрела в потолок и не могла встать.

Живот. Тот же кулак. Сегодня крепче — как будто внутри кто-то сел и не собирается двигаться. Я положила ладонь под рёбра — жест, которому не помню, когда научилась. Может, в восьмом классе, когда потемнело в глазах на линейке и я присела, делая вид, что завязываю шнурок, а шнурков не было. С тех пор рука сама находит это место, как язык находит больной зуб.

Встала. Чайник. Кофе. Две ложки. Мама написала: Машенька доброе утро и смайлик с солнцем. Солнца не было — за окном серое, плотное, можно дотянуться и потрогать. Я написала: привет мам и убрала телефон. Потом достала. Написала: всё ок. Убрала. Потом достала. Дописала: завтра занята вечером. Отправила. Убрала. Достала. Перечитала. Убрала.

Мама ответила: ну ладно. поешь

Я не поем. Ничего не лезет.

Достала книгу Веры. Ту, которая лежала в кармане куртки с первого дня и которую я ни разу не открыла. Тонкая, мягкая обложка, незнакомое имя, короткое название из двух слов. Открыла на случайной странице. Три предложения: женщина стоит в магазине и не может выбрать хлеб. Не потому что хлеба много, а потому что она забыла, какой любит. Стоит и смотрит на полку, и полка смотрит на неё.

Я прочитала три раза. Закрыла книгу и положила на грудь, корешком вверх. Лежала и дышала. Книга поднималась и опускалась вместе с рёбрами.

Мне нужно выйти из дома. Если я останусь — буду лежать весь день и листать телефон и не заметить, как день пройдёт мимо, а я буду где-то в другом месте, в том месте, где нет ни времени, ни тела, только экран и палец, палец и экран.

Оделась. Куртка, шарф, шапка. Блокнот в карман — рука сама, я не решала. Книгу Веры — в другой карман. Куртка тяжёлая, скособочилась. Ключи. Дверь.

++++

На улице было минус что-то, я не проверяла. Холод не острый, а тупой — давит со всех сторон одновременно, как когда долго держишь что-то тяжёлое и ещё болит, но уже утомляет. Снег под ногами не свежий: серый, утоптанный с песком и крошкой, которую коммунальщики сыпят на лёд, некрасивый снег, уродский, городской.

Я пошла в сторону набережной, потому что ни разу не ходила туда зимой, а сегодня мне нужно было место, где я раньше не была в этом состоянии. Новое место для старого чувства — может, оно там будет выглядеть иначе. Через парк — тот же, но днём другой: кричащие дети на горке, женщина с коляской, мужик с лопатой чистит дорожку скрежет об асфальт бесит, и пар от его дыхания как от паровоза. Я прошла мимо и он посмотрел на меня, я подумала: он видит девушку в куртке и шапке, обычную, и ему от меня ничего не нужно, и мне от него, и это самые честные отношения в моей жизни на данный момент. Но всё равно почему-то злюсь.

Церковь Знамения, повернуть, дальше прямо. Я повернула. Улица спускалась к воде, и я чувствовала это шуршание в суставах ног, и ветер стал другим — влажным и резким. Волга пахнет зимой иначе, чем летом. Летом — тиной и рыбой и чем-то живым. Зимой — железом. Как кровь, если лизнуть порез. Может, это не Волга пахнет, а мои губы обветрились и потрескались.

Набережная.

Я остановилась у парапета. Руки положила на перила — обледеневшие, через перчатки не сразу это доходит, но через минуту пальцы одеревенели. Перчатки, кстати, нашлись — в кармане куртки, под блокнотом, я их туда засунула и забыла, а потом решила, что потеряла, а они были здесь, рядом, всё это время. Со мной так бывает: ищу, злюсь, а вещь лежит в кармане и ждёт.

Волга не замёрзла и по ней шёл буксир с красным огнём на корме. Медленно и уверенно, как человек, который знает, куда идёт. Я стояла и смотрела, как он уходит, и думала: вот кто-то едет. А я стою.

На набережной — никого. Фонари, лавочки, парапет. Ветер с реки бил в лицо, и я щурилась и чувствовала, как слёзы текут — не от эмоций, от ветра, но попробуй объясни это своему горлу, которое тут же решило, что мы плачем.

Далеко — мост. Через Волгу, большой, с огнями. Я видела его сто раз, но сегодня он выглядел иначе — как дверь, которая открыта, но ты стоишь на пороге и не входишь. По мосту ехали машины, маленькие отсюда, с фарами. Каждая — куда-то. У каждой — маршрут. У меня маршрута нет. Я стою на набережной в понедельник днём и смотрю на мост и на буксир и на чёрную воду, и у меня завтра вечер стихов, и послезавтра — смена в табачке, и через неделю — то же самое, и через месяц, и это нормально, это жизнь, это то, как живут люди, просто я сегодня не умею быть этими людьми.

Я села на лавочку. Холодная — металл через джинсы, сразу, без предупреждения. Достала блокнот. Открыла на стихах — тех, переписанных от руки, синей ручкой. Перечитала. Вчера они были настоящие. Сегодня — чужие. Слова стояли на месте, но смысл куда-то ушёл, как вода из ванны — медленно, без звука.

Прочитала вслух. Шёпотом, для Волги.

«Я простыла, кашляю, тебе всё равно.»

Голос утренний, с хрипом. Слова вышли и повисли между мной и водой. Ветер их забрал. Никто не слышал. Даже буксир уже ушёл.

«Но любишь, как пахнут волосы, когда приходишь ко мне в кровать.»

В горле и во рту очень быстро стало сухо.

Закрыла блокнот. Сидела.

++++

Мимо прошла женщина с собакой — маленькой, в красном комбинезоне. Собака, не женщина. Хотя может и женщина тоже — я не разглядывала, я смотрела на воду. Собака тянулась к парапету, нюхала лёд, женщина дёргала поводок терпеливо, как человек, который делает это каждый день по три раза и давно перестал торопить.

Я придумала ей квартиру на набережной — третий этаж, окна на Волгу, кошка кроме собаки, муж который уехал или умер, и она гуляет с собакой утром и вечером и между прогулками пьёт чай и смотрит на воду, и вода каждый день другая, и от этого ей не скучно. Хорошая жизнь. Тихая. Без вечеров стихов и без блокнотов под подушкой.

Потом я придумала другой вариант: она тоже пишет. Не стихи — прозу. Или письма кому-то, кто не отвечает. Или список покупок, который каждый раз превращается в что-то другое, потому что между «молоко» и «хлеб» вдруг лезет «а помнишь, как мы» — и список летит к чёрту.

Она прошла. Я осталась.

Телефон в кармане — я его чувствовала, тёплый от тела, и хотелось достать и написать кому-нибудь, потому что когда сидишь одна на лавочке у реки зимой и молчишь, внутри начинает нарастать что-то, чему я не знаю названия, не тревога и не грусть, а просто — много, слишком много тишины, и хочется разбить её хотя бы одним словом.

Не достала. Сидела.

Голубь сел на парапет рядом со мной. Серый и помятый, с одним глазом — второй то ли закрыт, то ли нет. Он посмотрел на меня одним глазом и я посмотрела на него двумя, и вот я уже не одна, и я подумала, что если бы кто-то сейчас проходил мимо, он бы увидел девушку и голубя на лавочке у Волги, и придумал бы нам историю, как я придумываю прохожим, и в его версии я была бы кем-то другим — счастливой или несчастной или просто задумчивой — и все три версии были бы враньём, и все три — правдой.

Голубь улетел. Без предупреждения, без прощания. Сука.

Я встала. Ноги замёрзли, пальцев в ботинках не чувствовала. Пошла обратно — вверх по улице, к церкви, к проспекту. Ветер в спину теперь, и от этого легче, как будто кто-то подталкивает: иди, иди, нечего тут.

У кофейни «Кофеин» — той, на Апрельской, с бирюзовыми буквами — я остановилась. Через стекло: столики, люди, свет. Тепло оттуда шло, я чувствовала его лицом. Здесь я читала стихи до ковида. На помосте, в микрофон, орала: «Я для тебя сплошное испытание!» — и кто-то засмеялся. Тогда у меня были розовые волосы и уверенность, которая теперь кажется чужой, как одежда из которой выросла.

Я не зашла. Пошла дальше.

На проспекте у остановки — ларёк с шаурмой, запах мяса и дрожжей, мужик за стойкой резал лук и плакал. Я подумала — от лука или от жизни. Хотела купить шаурму, но кошелёк в рюкзаке, а рюкзак дома. В карманах — блокнот, книга Веры, перчатки, ключи, телефон и семнадцать рублей мелочью. На шаурму не хватит. Можно на автобус, если без пересадки.

Я пошла пешком.

++++

Мимо табачки. Моя афиша в витрине — лицо на тёмном стекле. Вчера я её повесила, а сейчас прохожу мимо, и это странно — видеть себя в месте, где тебя нет. Девушка в витрине смотрела на проспект и ждала кого-то. Может, меня. Может, никого.

Мимо «1000 мелочей» — гирлянда мигала. Мимо аптеки — крест горел тускло. Мимо парикмахерской — свет, зеркала, кто-то сидит. Моя афиша у зеркала — я заглянула, увидела: висит. Рядом с отражением женщины, которой сушат волосы. Она смотрит на себя и не видит мою афишу. Или видит и не замечает. Или заметила и забыла. Город принимает молча. Не хвалит, не ругает. Просто — висишь, ну виси.

У дома я замедлила шаг. Не сразу поняла, что замедлила — ноги сами. Мозг знает, что дома — парень, тишина, которая не тишина, а ожидание. «Ты где была» или, хуже, ничего.

Зашла в подъезд. Запах — сырость, кошачий корм, жизнь, которая варится на медленном огне. Поднялась на свой этаж. Дверь. Ключ. Коридор.

Парень на кухне, телефон, пиво. Телевизор без звука.

— Привет, Машенька. Ходила куда?

— Гуляла.

Ложь легла привычно. Как плед.

Я прошла в комнату, легла на кровать, закрыла глаза. Блокнот под подушкой — я его чувствовала затылком. Книга Веры в кармане куртки, которая висит в коридоре. Афиши по всему городу — на стекле книжной, у зеркала в парикмахерской, на доске на вокзале, в витрине табачки, между «куплю гараж» и «отдам котят». Моё лицо — везде и нигде. Я здесь, на кровати, а она — та, на афише — там, на стенах, и завтра люди будут смотреть на неё и думать: вот, поэтесса, придёт и прочитает что-нибудь красивое. А поэтесса лежит лицом в подушку и у неё семнадцать рублей в кармане и тупая боль в животе.

Телефон. Два символа. Я написала: "сегодня ходила на набережную первый раз зимой. волга не замёрзла. по ней шёл буксир. я читала ему стихи шёпотом. он не оценил и уплыл"

Отправила. Го.

Через несколько минут: "может он не расслышал. завтра прочитаешь громче"

Я улыбнулась. Не всегда мне его сообщения нравятся.

До завтра — часов пятнадцать. Мне нужно поспать, почистить зубы, выпить кофе, одеться, дойти до книжной, расставить стулья, встать перед людьми и сказать: «Я простыла, кашляю, тебе всё равно.»

Пятнадцать часов.

Я закрыла глаза. Считала вдохи. Раз. Два. Три. Сбилась. Начала заново. Раз. Два.

Уснула. Кажется.

Я пришла за два часа. Телефон показывал 16:32, а вечер в шесть, но руки тряслись с утра и дома сидеть я больше не могла — ходила кухня-коридор-комната-кухня, мыла посуду, перекладывала вещи в шкафу, нашла старую резинку для волос, потеряла, нашла, надела на запястье — тугая, врезается. Руки искали дело. Тело не хотело останавливаться. Если остановлюсь — подумаю. Если подумаю — не выйду.

Вышла.

По проспекту — быстро, почти бегом. Фонари уже горели, хотя четыре часа. Мимо аптеки, мимо парикмахерской, мимо табачки — моя афиша в витрине, лицо на тёмном стекле, я не остановилась. Мимо «1000 мелочей» — гирлянда мигала. Всё знакомое, всё на месте, весь проспект как чётки, бусина за бусиной, и я перебираю их ногами.

Книжная. Свет внутри. Дверь открыта.

Вера за стойкой что-то печатала на ноутбуке. Кошка на подоконнике, на стопке книг.

— Рано, — сказала Вера, не поднимая головы.

— Я знаю.

— Стулья в подсобке. Шесть штук. Можешь начать.

Она не спросила «как ты» и не сказала «не волнуйся». Дала задачу. Я была благодарна так, что чуть не сказала вслух, но Вера от благодарности морщится, я уже заметила.

Подсобка пахла картоном и пылью. Стулья складные, металлические, холодные. Я вытащила первый — тяжёлый, лязгнул, разложила, поставила. Второй. Третий. Руки были заняты и голова приглушилась — не замолчала, но стала тише, как радио в соседней комнате. Четвёртый. Пятый. Шестой.

Шесть стульев полукругом, перед ними — пространство. Моё пространство. Размером с ковёр в маминой гостиной, и от этой мысли одновременно смешно и тошно.

— Может, восемь?

Вера подняла голову, посмотрела на стулья, на комнату, на меня.

— Поставь восемь. Лишние уберём.

Вытащила ещё два. Восемь стульев. Если придут восемь человек — это много или мало? В клубе восемь — катастрофа. В книжной лавке во вторник вечером — может, аншлаг. Я не умею считать такие вещи. Я вообще не умею считать — в школе по математике три, и то потому что учительница жалела. Или не жалела, а ей было всё равно.

Вера вышла из-за стойки и поправила крайний стул — сдвинула на ладонь влево.

— Так ровнее.

Я бы не заметила. Но Вера заметила, и стул встал правильно, и весь полукруг стал выглядеть настоящим.

++++

Аня пришла в пять. С рюкзаком, из которого торчал провод, и с бумажным стаканом кофе, который поставила на подоконник рядом с кошкой. Кошка понюхала стакан и отвернулась.

— Колонку принесла. Маленькую, но хватит.

Достала — чёрную, круглую, похожую на шайбу. Подключила к телефону, включила что-то тихое, без слов. Звук заполнил комнату — не громко, а как воздух, который стал плотнее. Я почувствовала его кожей на руках.

— Маш, ты поела?

— Да.

Не ела с утра. С утра пила кофе, потом ещё кофе, потом энергетик — парень оставил на столе, я взяла, хотя обычно не пью, но руки тряслись с шести утра и мне показалось, что кофеин поможет. Не помог. Стало хуже. Внутри — отжим на максимальных оборотах.

Аня посмотрела на меня тем взглядом — чуть дальше, чуть за.

— Я тебе сэндвич взяла. В рюкзаке.

Она не спросила, врала ли я. Достала сэндвич — в плёнке, треугольный, что-то зелёное внутри — и положила рядом с кофе. Кошка понюхала и сэндвич.

Откусила. Рукола и что-то солёное, наверное, соус песто. Жевала и думала: через час я буду стоять перед людьми и читать про то, как курю голая на балконе. Кто-то сверху нажимает кнопки, и я не понимаю, куда иду, но иду.

++++

Соня пришла без пятнадцати шесть. Тихо — я повернулась и она уже сидела на крайнем стуле, в углу, в куртке. Как будто была здесь всегда. У Сони так: она не входит в комнату, а появляется, и ты не замечаешь момент.

Она кивнула мне. Я кивнула ей. Всё. Мне стало спокойнее на полградуса. Руки перестали трястись. Или я перестала замечать.

++++

Без десяти шесть начали заходить. Первой — женщина лет сорока, в пальто, с сумкой. Посмотрела на стулья, на меня. Я улыбнулась. Она села — просто, как в поликлинике.

Потом парень. Моего возраста, в очках, с рюкзаком. Сел за женщиной, как будто прятался.

Потом ещё. И ещё. Каждый раз, когда дверь открывалась, внутри что-то сжималось — не живот, выше, в груди, сердце пыталось стать меньше, чтобы его не нашли.

Аня подошла.

— Человек десять. Может, двенадцать.

— Не считай.

— Маш, ты готова?

В кармане джинсов — блокнот. Тот самый, чёрный, из «1000 мелочей», со стихами от руки. Я знала их наизусть. Но блокнот — это якорь, бумага в руках, чтобы пальцы не летали.

— Да.

++++

Вера выключила верхний свет. Оставила лампу у стойки и лампу на полке — тёплый, жёлтый, лица мягче, книги на полках выглядели так, как будто тоже пришли послушать. Аня выключила музыку.

Вера сказала — коротко, без введения:

— Вечер стихов. Маша.

Два слова обо мне — имя и тишина после. Ни фамилии, ни «молодая поэтесса». Просто — Маша. Как будто этого достаточно.

Я вышла. Из тени, в свет. Встала перед людьми. Лица расплывались — не потому что плакала, а потому что глаза не хотели фокусироваться, зрение решило, что ему проще не видеть.

Достала блокнот. Открыла на закладке — скрепка, согнутая в букву. Страница с синими кривыми строчками. Мой почерк.

Руки тряслись. Блокнот дрожал. Я прижала его к бедру — сильно, чтобы почувствовать кость через бумагу через ткань — и руки стали тише.

Первая строчка. Я знала каждое слово, каждую запятую, каждый выдох между строк. Я писала это ночью, шёпотом, пока он спал. Переписала от руки у Сони под звук машинки. Носила в кармане четыре дня.

Я открыла рот.

Голос вышел — тихий, тоньше, чем хотела. Я слышала себя как со стороны. Голос дрожал, но не ломался. Держался, как стул на неровном полу — качается, но стоит.

++++

во рту — горько,

на душе гадко,

купила парфюм

приторно-сладкий.

слышатся нотки горя,

совсем отчаялась.

в твоих глазах вижу море,

по волнам лодка качается.

в ней сидят двое,

прямо как мы, правда?

и курят, и спорят

в предчувствии водопада.

снова перестаралась,

снова смеюсь невпопад,

приторно улыбаюсь:

— чувствуешь мой аромат?

++++

Тишина. Секунда. Я подумала: плохо. Потом — хлопки. Негромкие, как дождь по подоконнику. Парень в очках хлопал, прижимая руки к коленям, стесняясь звука собственных ладоней.

Я перевернула страницу.

Второй стих. Тот. Голос опустился куда-то вниз, в живот, и шёл оттуда, и я его не контролировала.

++++

я простыла, кашляю,

тебе все равно,

потому что ты

беспечен и молод,

а я пью сухое коробочное вино,

и курю на балконе

голая

в холод.

++++

Я сказала «голая» перед людьми. В книжной лавке. Во вторник вечером. И ничего не случилось. Стены не рухнули. Никто не засмеялся. Я сказала «голая», и слово повисло в воздухе, и оно было — моим.

++++

где-то там, на верёвке, бельё сохнет,

я готовлю овсянку,

это мой быт.

можешь выстрелить,

если рука не дрогнет,

но я-то знаю —

она дрожит.

я не верю в чёрно-белые полосы.

говоришь, что тебе на меня плевать,

но любишь, как пахнут волосы,

когда приходишь

ко мне

в кровать.

++++

Последнее слово. Точка. Рот закрылся. Блокнот в руках. Тишина.

Полная, как стакан, налитый до края.

Потом — хлопки. Громче. Или мне показалось. Женщина в пальто хлопала с приоткрытым ртом — не от потрясения, просто она так дышит. Парень в очках ритмично кивал.

Я отошла от центра, прислонилась к полке. Кто-то подошёл и сказал что-то — кажется, «спасибо» или «это было круто». Я кивала и улыбалась автоматически, как за кассой в табачке: спасибо за покупку.

Аня с цитрусовым объятием сказала что-то на ухо, а я опять не расслышала, в ушах ещё шумело.

Соня один раз кивнула медленно из угла. Тот же кивок, что когда откусила шарлотку и сказала «круто, Маш». Мне от неё и этого хватает.

Вера подошла последней, взяла стакан и ушла за стойку. Потом обернулась — хотела что-то сказать, я видела, как она открыла рот, — но я уже натягивала куртку, потому что внутри включилось знакомое: нужно уйти прямо сейчас, пока всё не испортилось и я не сказала лишнее, пока вечер не стал тем, чем он на самом деле был — несколько человек в магазине и я с блокнотом.

— Маш, подожди, — сказала Вера.

— Мне надо, извини. Спасибо, Вер. Правда.

Дверь закрылась.

++++

На улице — снег и тишина. Фонарь у двери горел вполсилы. Афиша — моё лицо, мокрые волосы, рукописный шрифт. Я посмотрела на неё. Девушка на афише ещё не знала, каково это. А я уже знала. И не могла ей рассказать.

Я не пошла домой.

Пошла к набережной. Вниз по улице, мимо церкви, мимо парка — фонари через один, темнота между ними. Ветер с Волги ударил в лицо раньше, чем я увидела воду — холодный, мокрый, пахнущий железом.

Набережная. Парапет. Руки на перила — обледеневшие, через перчатки. Волга — чёрная, без огней сегодня, буксира нет. Лёд у берега, а дальше — темнота и вода, и на той стороне что-то горит, далёкое, может деревня, может завод, может мне кажется.

Я стояла и дышала. Вдох — выдох — пар. Вдох — выдох — пар. Рёбра двигались, лёгкие работали, сердце стучало. Тело делало своё, как всегда, без моего участия. Надёжное тело. Даже когда я его не замечаю — оно дышит.

Я прочитала стихи. Перед людьми. В книжной лавке. Во вторник вечером. И ничего не рухнуло. Никто не умер. Город N стоит, Волга течёт, фонари горят через один. Я стою на набережной и чувствую холод на лице и это хорошо, потому что я чувствую.

Достала телефон. Два символа.

сделала. прочитала оба. запнулась на втором. ну как запнулась — вспоминала. соня кивнула. вера сказала нормально. аня обняла. парень не пришёл

Отправила. Не убрала телефон — стояла с ним в руке, экран светился в темноте, и я смотрела на Волгу и ждала.

Телефон мигнул.

ты не запнулась. ты вспоминала. это разное

Я прочитала и засмеялась. Вслух, одна, на набережной, в темноте. Засмеялась — и от этого пар изо рта стал гуще, и ветер унёс его над водой.

Он не был там. Не слышал. Он в другом городе, в другой погоде. Но сказал то, что сказал.

Телефон мигнул снова. Лиза: ты где? мы у Севы. приезжай

Я посмотрела на экран. У Севы. Вписка. Люди, музыка, голоса. Не дом. Не парень на диване. Не тишина, в которой нужно лежать и думать.

Посмотрела на Волгу. На мост с огнями. На далёкий берег, который может деревня, может завод, может мне кажется.

Написала Лизе: адрес скинь

Убрала телефон. Пошла от набережной вверх по улице. Шаг, ещё шаг, ещё. Снег скрипел. Город N делал вид, что ничего не произошло.

Но произошло. Я это знала. Город — нет. И это нормально. Мы с ним давно так живём.

Я не помню, когда вернулась от Севы. Помню: чья-то кухня, чей-то кот, Лиза смеялась так, что запрокинула голову и видно было пломбу на верхнем зубе. Помню запах — чужая еда, чужой табак, чужое тепло. Помню, что я сидела на подоконнике и болтала ногами и мне было нормально, впервые за неделю — нормально, настоящее, без крышки.

Потом провал. Такси, лестница, дверь. Парень спал, телевизор работал без звука — мелькание по стенам, тени. Я легла в одежде и уснула мгновенно, и проснулась с ощущением, что спала минут двадцать, а прошла ночь.

Утро. Серое. Его нет. То есть его вещи есть — кружка на подоконнике, кроссовки в углу, куртка на крючке, зарядка на столе — а его нет. Тишина в квартире была другая. Когда человек есть, даже спящий, тишина одна. Когда нет — другая. Я эту разницу чувствую, хотя может придумываю.

Встала. Ноги чужие, голова тяжёлая. Кухня. Чайник. Кофе. На столе — его тарелка, крошки, вилка. Он ел и ушёл. Не помыл. Я стояла и смотрела на тарелку, и в голове тихо стучало: помой. Не мой. Помой. Не мой. Это его тарелка, его крошки, пусть сам. Но если я не помою — она будет стоять, и я буду на неё смотреть, и от этого будет хуже, чем от мытья.

Помыла. Вытерла руки о футболку.

Телефон. Ничего от него. Мама: Машенька, позвони когда сможешь. Аня — молчит. Соня — молчит. Два символа — тишина.

Я открыла его чат. Последнее сообщение — от него, позавчера: буду поздно. Два слова. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри начинает скрести. Не злость. Не обида. То самое — без имени, которое поднимается из живота в горло и садится там, и ты ходишь с ним целый день, и оно не уходит, и ты к нему привыкаешь, и это страшнее, чем если бы оно болело.

Я не написала ему. Закрыла чат. Открыла. Закрыла. Телефон нагрелся.

++++

День прошёл мимо. Я сидела на диване и листала телефон — картинки, лица, еда, цитаты, реклама, лица — и не заметила, как стало темно. Подняла глаза — за окном ничего, фонарь во дворе, снег. Шесть вечера. Четыре часа прошли, а я была где-то в другом месте — в том, где нет ни тела, ни времени, только палец и экран.

Включила приставку. Руки сами нашли пульт, нашли эмулятор, нашли Still Road. «New Game» — потому что старое сохранение сломалось ещё в ковид, и я с тех пор не играла, а теперь зачем-то снова. Персонаж появился в начале дороги — пиксельный, маленький, стоит и ждёт. Я нажала вправо, он пошёл, трава по пояс, деревья мимо. Он всегда в центре экрана. Я — на диване, в той же одежде что вчера, носки с дыркой на большом пальце левой ноги.

Его кружка на подоконнике. Синяя, с отбитой ручкой. Он три месяца говорил починит, приклеит. Внутри засохший чай, пакетик прилип ко дну. Я смотрела на кружку и нажимала вправо, и персонаж шёл, и кружка стояла, и пакетик прилип, и кроссовки в углу — одна нормально, другая завалилась набок — и под столиком две банки, старые, он собирался выбросить.

Персонаж упёрся в край экрана. Я не нажимала кнопку уже несколько минут — просто держала джойстик и смотрела в никуда. Левая рука затекла, пальцы как не мои. Переложила джойстик. Нажала вправо. Он пошёл.

++++

Он позвонил в 21:23.

Я знаю точно, потому что смотрела на экран и запомнила цифры — они встали в голове как дата. 21:23. Двадцать первое, двадцать третье. Я взяла трубку и встала у окна. Двор, фонарь, лавочки. Голос держала — не знаю как, но держала, ровно.

Спросила про вчера. Он сказал — ничего такого. Я спросила — а что «такого» бывает. Он сказал — Маш, не начинай. Я сказала — я не начинаю, я спрашиваю. Он замолчал. Я слышала его дыхание, или мне казалось.

Потом я спросила то, что не собиралась. Оно само вылезло, как таракан из-под шкафа — вдруг, без предупреждения, и не запихнёшь обратно:

— Ты вообще любил когда-нибудь? В этих отношениях. Любил?

Тишина. Долгая. Такая, в которой слышно, как батарея щёлкает.

— Не буду отвечать.

Не «нет». Не «да». Не буду отвечать.

Я ещё несколько секунд стояла с телефоном у уха. Может, он уже отключился. Может, я слушала тишину в трубке и думала, что это его дыхание. Сказала «ладно» и нажала отбой.

++++

Кухня. Свет — лампочка без абажура, жёлтый, жёсткий. Его тарелка, которую я помыла утром, стоит на сушилке, чистая, блестит. Аптечка над холодильником. Я открыла — не помню как подошла, просто стояла и смотрела на полки. Корвалол на второй. Накапала в стакан воды, считала вслух шёпотом — раз, два, три, четыре — двадцать. На упаковке написано. Это нормально. Выпила. Вкус резкий, аптечный. Во рту стало горько и холодно.

Села на табуретку. Лампочка. Потолок. Тишина — та, другая.

Взяла телефон и нажала запись голосового. Двум символам. Почему голосовое — не знаю, наверное потому что слов не было, а звук был, я могла говорить. Говорила что-то — про звонок, про «не буду отвечать», про корвалол. В середине голос сломался — не планировала, просто сломался — и я не остановила запись. Досказала. Отправила.

Положила телефон на стол. Руки на коленях. Ноги на полу. Тело на табуретке. Всё на месте.

Он ответил не сразу. Написал — коротко, из своего: что сам знает это, что корвалол — осторожно, слезть потом тяжело. Без лекций. Я написала я чуть чуть и убрала телефон.

++++

За окном шёл снег. Мелкий, прилипал к стеклу и не таял. Я смотрела, как накапливается по краям рамы, и его банки стояли под столиком, и зарядка на столе, и кроссовки в углу, и кружка на подоконнике с засохшим чаем, и куртка на крючке — он ушёл в другой — и вся квартира моя, вся моя, и всё его в ней.

Я встала. Пошла в ванную. Его гель для душа на полке — синий, с запахом чего-то спортивного. Бритва. Пена. Зубная щётка в стакане — его синяя, моя розовая. Две зубных щётки в одном стакане. Конкретная вещь. Конкретнее кружки, конкретнее кроссовок.

Взяла его гель, бритву, пену. Убрала в шкафчик под раковину. Не выбросила — убрала. Пусть лежат. Потом. Щётку не тронула.

Вернулась на кухню. Его банки под столиком — две, старые, он собирался выбросить. Я наклонилась, взяла обе. Выбросила в мусорное ведро.

Выпрямилась. Вот. Одно сделала.

++++

Потом — не помню в каком порядке — вышла из дома. Не одеваясь нормально — куртка поверх футболки, ботинки на босу ногу, без шапки. Подъезд — запах, лампочка, плитка. Вышла во двор. Снег сыпался на волосы, на плечи, таял на шее.

Я пошла дворами. Не к Ане, не к Соне, не к маме. Просто — дворами. Между панельками, мимо детской площадки, мимо «Магнита» с ярким светом внутри — касса, очередь, пакеты. Мимо дома с аркой. Мимо другого дома, без арки, обычного, серого, с балконами на которых висело бельё, замёрзшее и стоящее колом — чьи-то простыни, чьи-то полотенца, чья-то жизнь, вывешенная на мороз.

Я шла и не знала куда. Ноги несли. Мимо гаражей с железными воротами, одинаковых, ржавых. Мимо трансформаторной будки с надписью «не влезай» — кто-то дописал маркером «а я влез». Мимо ночного ларька, который горел жёлтым, как аквариум — внутри продавщица читала что-то, подперев щёку рукой, и мне захотелось зайти и просто постоять рядом с другим человеком, но я прошла мимо.

И вышла к школе.

Не своей. Или своей — я не уверена. Все школы в городе N одинаковые: кирпич, три этажа, забор, турники. Ночью — окна тёмные, двор пустой, снег на спортплощадке, разметку не видно. Я стояла у забора и смотрела.

Всё маленькое. Забор — мне по грудь. Турники — можно дотянуться, если встать на цыпочки. Двор — десять шагов от ворот до крыльца. Раньше казалось — огромное, бесконечное, целый мир. А теперь — десять шагов.

Мне было десять. Или девять. Я вышла из школы и пошла не домой. Не потому что обидели — просто повернула не туда. Зашла в чужой подъезд — дверь была открыта — и сидела на ступеньках. Смотрела на грязные окна. Проверяла: что будет, если выпасть из своей траектории? Ничего. Вернулась через два часа. Мир оказался больше, чем я думала. Исчезновение бывает незаметным.

Я стояла у школы и дышала. Пар изо рта. Снег на ресницах. Ботинки на босу ногу, и пальцы уже не чувствовала.

Потом повернулась и пошла. Не к школе — мимо неё, дальше, через двор, к дому, в котором жила бабушка одноклассницы, или не бабушка, или не одноклассницы, я уже не помню, может путаю, может это был другой дом, может другой двор. Подъезд — дверь приоткрыта, домофон сломан. Я зашла.

Запах. Сырость. Или краска — тут делали ремонт, стены светлее, чем я помню. Или я помню другой подъезд. Ступенька между первым и вторым этажом. Я села. Холодная, бетонная, через джинсы сразу.

Сидела.

За дверью на первом этаже кто-то смотрел телевизор — голос, смех, музыка из рекламы. Наверху — шаги, хлопнула дверь. Жизнь в подъезде, через стены, рядом, но не со мной.

Телефон в кармане куртки. Я не достала. Просто сидела, и холод от ступеньки поднимался по позвоночнику, и это было честно. Холод не говорит «перестань» и не говорит «не начинай». Просто — есть. Из всех вещей, которые были со мной этой ночью, холод вёл себя лучше всех.

Я закрыла глаза. Посчитала полоски на плитке — одна, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять. Дыхание выровнялось на девятой.

Открыла глаза. Встала. Колени хрустнули. Вышла.

Шла домой. Дворами, мимо тех же панелек, мимо ларька-аквариума — продавщица всё ещё читала, та же поза, та же щека на руке, может та же страница. Мимо «Магнита» — закрылся, свет внутри тусклый, дежурный. Двор, подъезд, лифт, дверь.

Квартира. Тишина — та, другая. Его вещей стало меньше. Банки — выброшены. Гель, бритва, пена — в шкафчике. Но кружка на подоконнике. Кроссовки в углу. Зарядка на столе. Куртка на крючке.

Я подошла к кружке. Взяла. Вылила засохший чай в раковину. Помыла. Поставила обратно на подоконник.

Зачем помыла — не знаю. Не потому что хотела. Просто руки.

Легла на кровать. Блокнот под подушкой — всё ещё там. Книга Веры в кармане куртки. Телефон рядом.

Достала. Два символа. Написала:

банки выбросила. шкаф пока нет. ходила ночью к школе и сидела в чужом подъезде. или не чужом. я уже не уверена

Отправила. Положила телефон рядом.

Телефон мигнул:

банки это важно

Я фыркнула. Банки это важно. Наверное. Наверное, это и есть — сначала банки, потом шкаф, потом что-то ещё, и так пока не разберёшь всё или пока не станет можно дышать. Что случится раньше — неизвестно.

За окном светало. Не рассвет — просто серое стало чуть другим. Февраль. Фонарь во дворе погас. Снег шёл или не шёл, я не смотрела.

Я лежала и слушала тишину. Свою тишину. Ту, которая моя.

Соня написала приедь и я приехала, то есть пришла пешком, потому что на такси денег нет, хотя есть на автобус, но я хотела идти, мне нужно было чувствовать ноги и асфальт и холод и расстояние между моей квартирой и её студией, каждый метр, чтобы к моменту когда дойду — уже немного прийти в себя. Или хотя бы вспомнить, где я.

Я была без шарлотки и новостей. Просто я.

Утро было серое и мокрое — снег шёл ночью и теперь таял на тротуарах, превращаясь в кашу, в которой отражались фонари и вывески. Февраль решил притвориться мартом на один день. Я шла по проспекту и всё было на месте — аптека, крест мигает, парикмахерская, кто-то сидит в кресле с запрокинутой головой, моют волосы, шея открытая. Табачка — моя афиша в витрине, лицо на тёмном стекле. Дата на афише прошла. Я её не сняла. Девушка в витрине всё ещё ждала вторника, который уже случился. Мы с ней разминулись — она осталась до, а я ушла в после, и между нами неделя, которая всё изменила и ничего не изменила.

Переулок. Лестница. Вторая ступенька скрипнула — привет, я тоже рада.

Соня открыла сразу. Внутри — тепло, обогреватель гудит, запах кофе и ткани. Машинка на столе, молчит пока. Рулон тёмно-зелёной ткани. Выкройки. Конверт с гербом на краю стола — тот же или другой, я не спрашиваю.

Она посмотрела на меня — коротко, как проверяет линию шва — и пошла к кофемашине.

Я прошла в угол к окну. Табуретка. За стеклом — двор, чей-то велосипед у стены, засыпанный снегом, колесо торчит. Стоит с осени. Хозяин забыл или уехал или просто оставил.

Соня поставила передо мной кружку. Настоящий кофе, горячий, запах сразу. Взяла свою, придвинула стул, села напротив. Не за машинкой — напротив. Лицом. Это значит — время есть, она не торопится, она здесь.

Молчали. Я пила кофе. Соня пила кофе. Обогреватель думал своё. Велосипед стоял под снегом.

— Он позвонил позавчера, — сказала я. Голос нормальный, не сломался.

— Знаю. Ты написала ночью. Я читала утром.

Я не помнила, что писала. Значит, писала — ночные сообщения, которые отправляешь и утром не помнишь.

— Он сказал «не буду отвечать» когда я спросила любил ли он меня.

Соня взяла кружку. Подержала. Кивнула — медленно, один раз.

Потом встала и пошла к машинке. Опустила лапку. Нажала педаль.

Тттт-тттт-тттт.

Ткань поехала под иглой. Соня вела линию — ровно, не отрывая взгляда. Нить ложилась точно. Вот как надо. Знать куда ведёшь. Видеть линию.

Я пила кофе и слушала машинку и не думала. Впервые за два дня — не думала. Просто сидела, и звук был, и кофе был, и Соня шила, и этого было ровно столько, сколько нужно.

— Сонь.

Машинка остановилась.

— Я правильно сделала?

Она смотрела на меня. Долго — дольше, чем нужно для ответа. Потом на ткань в руках. Потом обратно.

— Ты уже знаешь.

Опустила лапку. Нажала педаль. Машинка застрекотала.

++++

Да. Наверное, знаю. Голова знала с того момента, как он сказал «не буду отвечать». Это было ясно — как цифры 21:23, как двадцать капель в стакане.

Достала блокнот из сумки. Тот самый, чёрный. Открыла не на стихах — на чистой странице. Ручка синяя, обкусанная.

Написала:

что дальше

Без вопросительного знака — забыла или не захотела. Смотрела на два слова. Ответа нет. Но вопрос уже написан, и это начало разговора с собой, который ещё не начался, но уже почти.

Машинка стрекотала. Обогреватель гудел. За окном февральское утро становилось чуть светлее — или мне казалось. Велосипед стоял под снегом и никуда.

Я дописала — не стих, просто строчку, кривым почерком:

было больно и нормально одновременно и я не знаю как это называется

Закрыла блокнот.

Соня обрезала нить, вытащила ткань, посмотрела на шов — ровный, аккуратный.

— Шарлотку принесёшь? Следующий раз.

— У тебя изжога от яблок.

— Ну и что.

Я хихикнула. Тихо — как будто внутри что-то сдвинулось на полсантиметра и стало чуть свободнее. Не прошло. Полсантиметра.

++++

На улице — мокрый снег и оттепель. Я шла домой и знала, что дома — его вещи: куртка, кроссовки, зарядка, кружка. Всё это надо разобрать. Не сегодня всё. Но начать. Хотя бы открыть шкаф и посмотреть.

Я шла по проспекту, тому же, с теми же вывесками, мимо тех же окон. Аптека. Парикмахерская. Табачка. «1000 мелочей» — гирлянда мигала. Всё то же. Но я шла иначе — не замедляя шаг. Не растягивая дорогу, как жвачку. Семь минут — значит семь минут.

Дверь. Ключ. Коридор. Его куртка на крючке. Я подвинула её к стене. Пока.

Кухня. Кружка на подоконнике — чистая, я вчера помыла. Зарядка на столе. Я взяла зарядку и положила в ящик стола. Потом вытащила. Положила обратно на стол. Потом снова в ящик. Пусть там.

Комната. Шкаф. Его сторона — дверца закрыта. Я подошла. Положила ладонь на ручку. Дерево под пальцами — гладкое, тёплое.

Открыла.

Вешалки. Одежда. Что-то на полке сверху. Его свитер — серый, тот, в котором он ходил дома, с вытянутыми рукавами. Я потрогала рукав. Ткань мягкая. Пахла — им. Не парфюмом, не потом. Им. Тем запахом, который я знала три года и который теперь будет выветриваться, и через неделю это будет просто свитер, а через месяц — просто ткань.

Я убрала руку. Закрыла дверцу.

Не сегодня. Сегодня — банки, зарядка, шкафчик в ванной. Завтра — может, свитер. Может, кроссовки. Потом — остальное. По одной вещи, по одному дню. Пока не разберу или пока не станет можно дышать.

++++

Я села на кровать. Достала блокнот. Открыла — не на «что дальше», а на стихах. Тех, переписанных от руки. Которые я читала вслух, в книжной, перед людьми, во вторник. «Голая в холод.» «Когда приходишь ко мне в кровать.»

Они лежали на бумаге и были другими. Не лучше, не хуже. Просто — после. Я их прочитала вслух, и они стали не только моими. Они стали — ничьими. Общими. Как слова, которые отпустили.

Перевернула страницу. Чистая. Взяла ручку.

Я не знала, что писать. Руки знали — они уже двигались, ручка уже касалась бумаги, и буквы шли кривые, синие, мои.

не надену его рубашку.

от одной мысли — гадко.

она мне чужая, не по размеру даже,

хоть все еще пахнет сладко.

Остановилась. Перечитала. Это — новое. Не ночное, не с балкона. Дневное, с кровати, при свете. Я дописала:

с ним — плохо, без него начала рисовать.

много читаю

про одиночество.

Посмотрела на строчки. Кривые, синие. Но — мои. Сегодняшние.

Закрыла блокнот. Положила на тумбочку. Не под подушку — на тумбочку, открыто, рядом с телефоном. Прятать больше не от кого.

Достала телефон. Два символа:

написала новый стих. первый после всего. короткий и корявый. но мой

Убрала телефон на тумбочку, рядом с блокнотом. Два предмета. Один с ночными стихами, другой — с тем, кто слышит.

Встала. Пошла на кухню. Чайник. Кофе. Две ложки. Окно — двор, снег, фонарь который ещё не зажёгся, рано. На подоконнике — его кружка, чистая, пустая. Рядом — моя, белая, обычная. Две кружки на подоконнике. Одна скоро уедет. Другая останется.

Я взяла свою. Налила кофе. Стояла у окна и пила. Горячая. Горькая. Моя.

За окном февраль делал вид, что скоро кончится. Может, врал. Может, нет. Снег на дворовой лавочке таял — первый раз за зиму — и под ним проступала зелёная краска, облезшая, старая. Всё это время лавочка была зелёной. Просто не видно было под снегом.

Я допила кофе. Поставила кружку в раковину. Помыла. Вытерла руки.

В кармане куртки, которая висела в коридоре рядом с его курткой — книга Веры. Тонкая, в мягкой обложке. Я так и не дочитала. Там женщина стоит в магазине и не может выбрать хлеб, потому что забыла, какой любит.

Я знаю, какой кофе люблю. Растворимый, две ложки. Горький. Это немного. Но это — точно.